— Живи, пользуйся потихоньку.
Так Павел узнал о хобби своей семьи и не раз с благодарностью думал о покойной. Мать — молодец, выложила все в положенный срок и посоветовала не высовываться. Он не высовывался, и правильно делал. Правда, приходилось изображать добропорядочного гражданина среднего достатка, но это у него неплохо получалось. А еще подпольное богатство помешало ему создать нормальную семью (у него было двое детей — сын и дочь от любовниц, которых и гражданскими женами назвать нельзя, они с ним и не жили вовсе, так, встречались где придется. И вещи в особняке вовсе не их, а для других целей). Почему помешало? Да потому что он ни с кем не хотел делиться семейными реликвиями. Даже самая лучшая женщина в мире, по его мнению, не заслуживала, чтобы на нее пошла хоть копейка, полученная от продажи икон. Сам он не удержался и сбыл одну, чтобы иметь деньги на безбедную жизнь хотя бы на первое время. Павел и не ожидал, что бабок хватит еще и на открытие бизнеса. Фирма по закупкам продтоваров не процветала (хотя Завьялов считал, что имел коммерческую жилку), однако денег хватало, потому что ему в голову пришла еще одна идея, как можно заработать, и остальные иконы остались в его музее, не выставлялись на аукцион. Да, да, именно в его музее и именно подпольном — специально оборудованном бункере под его подмосковным особняком. Павел с юности мечтал создать что-то вроде частной Третьяковской галереи. Пусть в одной комнате красуются иконы, а в других — произведения искусства по векам и странам. И это у него получилось. Да, да, получилось, хотя и заняло десятилетие. Иногда он думал: как идет процесс у его коллег? Ведь не один он такой на белом свете! Правоохранительным органам известно: каждый год из музеев и коллекций мира исчезают уникальные произведения живописи, скульптуры, иконописи, антикварные изделия на сумму — страшно подумать — примерно в два миллиарда долларов. Ясное дело, похищенные шедевры уплывают в руки частных коллекционеров — тех, которые готовы рискнуть, чтобы любоваться ими в одиночку, как Завьялов. Огромное количество краденых полотен и скульптур замуровано в бронированных сейфах или мирно покоится в специально оборудованных комнатах, о которых не ведает ни одна живая душа, кроме их хозяев.
Обладатели сокровищ прячутся в тени по вполне понятным причинам. Кому охота, чтобы его ограбили или посадили? К сожалению, обстановка в обществе нестабильна. Что же остается делать? Ну кто поручится за завтрашний день даже в Америке? Нет, лучше уж сидеть тихо. Павел Завьялов так и поступил и пока не пожалел об этом. Преступником он себя не считал и смеялся, когда его так называемых коллег именовали этим словом. Ну какие они преступники? Он, во всяком случае, не грабил и не убивал. За него все делали посредники, тоже профессионалы в своем деле, которым Завьялов хорошо платил, и подпольный музей пополнялся шедеврами искусства. В марте 2001 года к другим картинам присоединилось полотно Жана Леона Жерома «Бассейн в гареме». Он следил по телевизору за поисками этой картины и посмеивался про себя. Мимо его тульского дома каждый день проезжала полицейская машина, и Завьялову хотелось крикнуть: «Эй, вы, тупоголовые! Она у меня! Слышите? Она у меня!» Естественно, Павел ничего не кричал, и автомобиль не останавливался возле особняка известного предпринимателя. Кому придет в голову его подозревать?
Каждый вечер Завьялов, приезжая на болота, спускался по винтовой лестнице в храм искусства, как он сам его называл, и при свете многочисленных люстр любовался своим детищем. Да, это было его детище, создаваемое с любовью и страстью. Страсть всегда поглощает собирателя целиком.
Ради пополнения коллекции Павел был готов объехать полмира и расстаться со всеми своими сбережениями. Людям, далеким от этого, никогда не понять: зачем тратить столько усилий, если добытые раритеты все равно никому не покажешь? Впрочем, однажды он рискнул и постарался разделить радость обладания сокровищами с одним человеком… Павел любил все красивое. Его всегда окружали самые привлекательные женщины страны. В свои сорок он все еще не был женат официально, но (он в этом себе не признавался) не только потому, что возлюбленную нужно было содержать на деньги, добытые от продажи картин, а потому, что к этому времени привык менять представительниц прекрасного пола как перчатки. Когда он решится удовлетвориться какой-нибудь из них и убедиться, что его чувства достаточно крепки и продержатся длительное время, тогда — что ж — он сделает предложение (наверное!) и обзаведется законными детьми. Надо признаться, однажды у Завьялова возникла такая мысль. С шикарной блондинкой Натальей он познакомился на вернисаже. Женщина показалась ему в меру умной и чертовски привлекательной. Через неделю коллекционер понял: она — то, что он так долго искал в этой жизни. В тот же вечер Павел решил (наверное, сказалось количество выпитого) пригласить ее к себе в подмосковный особняк и продемонстрировать подпольный музей. И чуть не сделал этого — осел, идиот! Как он потом корил себя за легкомыслие! Лишь счастливый случай спас его от катастрофы. Женщина попросилась в туалет, бросив на столе маленькую сумочку. Какой-то внутренний голос приказал ему открыть чужую вещь, хотя раньше он никогда этого не делал. То, что увидел Завьялов, повергло его в шок. Наталья оказалась капитаном полиции. Разумеется, ей не суждено было насладиться произведениями искусства. Ее смерть стала легкой и даже приятной — так его убедили верные слуги. Труп молодой женщины ее коллеги так и не нашли — до сих пор он мирно покоился в болоте неподалеку от дома. На его счастье, ни одна живая душа не знала, что в тот день она едет к нему. С тех пор прошло два года. Иногда по ночам Павла мучили угрызения совести и сомнения. А вдруг Наталья и в самом деле полюбила его и хотела познакомиться поближе? Ведь она никому не рассказала, куда собирается в тот вечер. Выходит, не на задание отправлялась. Выходит, он ошибся? Проклятая коллекция заставляла бояться всех и каждого и не доверять даже собственной тени. Однако мучившаяся совесть быстро замолкала. Как говорится, что сделано, то сделано, а все, что ни делается, — к лучшему. С тех пор Завьялов старался не увлекаться, чтобы не совершить еще одну ошибку. Его мать, его жена, его ребенок — это музей. В настоящее время Павел собирался пополнить его одним бесценным экземпляром. В общем, жизнью своей он был вполне доволен и пока не планировал ничего менять. Однако — Завьялов вынужден был в этом признаться — белокурая незнакомка с зелеными глазами заставила сильнее биться его сердце. Кто она такая? Как попала в этот безлюдный болотистый край? В сказку об изучении флоры и фауны коллекционер не поверил сразу. Об этом он сказал начальнику охраны Петру Прохорову, которому доверял, как самому себе.
— Странно, как они могли заблудиться, — поддакнул начальник охраны. — При обыске я нашел у них мобильные с навигаторами.
— Это не улика, — задумчиво проговорил Завьялов. — Интернет здесь почти не ловит. Надо знать места.
— Так вы думаете, что они и правда могли заблудиться? — удивился Петр. Он знал о недоверчивости своего босса.
— Вряд ли, — проговорил Павел. — Отправляясь в такое путешествие, карту изучают как свои пять пальцев. Меня беспокоит, что эти двое явились сюда за экспонатом из моей коллекции или чтобы все разнюхать. Но кто знает об этом месте? Кто их послал?
Петр облизнул толстые потрескавшиеся губы:
— Так давайте все выясним и привлечем их для нашего бизнеса. Вы же не станете ничего отменять ради двух проходимцев?
— Камеры сфотографировали их, — продолжал Завьялов. — Отправь их нашим, и пусть пробьют по базам. Чует мое сердце, эти двое уже засветились. И пусть сделают это как можно быстрее. К восходу солнца мне нужно сообразить, как себя с ними вести.
— Слушаюсь, — ответил Петр и удалился. Павел прилег на кожаный диван и задремал. Он решил расслабиться хотя бы на час, хотя бы час не думать о возможной угрозе. Если его гости опасны, он успеет подготовиться к поединку с ними.
Глава 16
1552 год. Тула
Полгода пролетело незаметно, и правление Девлет Гирея в этот период нельзя было назвать безоблачным. Кое-кто из татарской знати так и ждал удобного момента, чтобы посадить на трон своего хана, и Девлет Гирей, подумав, решил, что его мысли о новой войне с Иваном IV, венчавшимся на царство за пять лет до того, как ему удалось завладеть крымским троном, текут в правильном направлении. Нет ничего лучше для отвлечения внимания не совсем довольного народа, чем развязать войну. Тогда придворные интриги утихнут сами собой. Кроме того, война поправила бы экономику Крыма и дала бы возможность вымогать у соседей дань за обещание прекращения набегов. И, честно говоря, новый царь раздражал. Он уже дважды ходил на Казань в надежде подчинить ханство своей власти. Оба похода окончились неудачно, но это не остановило Ивана. Он решил просто поменять тактику — создать крепость в устье реки Свияги и пугать непокорных казанцев близостью к их землям. Вскоре царю удалось посадить на казанский трон преданного человека, но у того, не умевшего ладить с народом, не получилось удержать власть. Иван IV вознамерился сменить его новым, тоже преданным ему, и присоединить Казань к Русскому государству. Кровопролитного боя избежать не удалось, но Казань все же присоединили. Девлет Гирей боялся, что царь точно так же поступит и с Крымом. Ушлые соглядатаи вспоминали высказывания русского царя, действительно мечтавшего о полуострове. Нужно было сделать все, чтобы не допустить усиления его влияния. Узнав, что Иван IV отправляется с полками под Казань, а следовательно, его не будет в Москве, крымский хан решил, что настало и его время. Он не сильно ошибся: царь действительно собирал под Казанью войско. Однако дальновидность Ивана IV, которую Девлет Гирей списал со счетов, позволила ему правильно оценить обстановку. До него тоже доходили вести о честолюбивых замыслах Девлет Гирея. Решив не торопиться, русский царь спокойно дошел до Коломны и осел там в ожидании гонцов из Крыма. Этого Девлет не знал, и поэтому жарким крымским летом он с многочисленным войском выступил из Бахчисарая и направился на Москву. Татарские воины двигались по извилистым дорогам, поросшим по бокам густой изумрудной травой, из которой, как огоньки, выглядывали желтые одуванчики, беспощадно срезаемые лезвием кривой крымской сабли, и изредка вступали в бой с отдельными отрядами русских, возникавших на их пути. Хан приказал беречь силы, и янычары в основном упивались скачками по широким степям, пропахшим полынью и чабрецом, перепрыгивая с одной лошади на другую, переходили вброд русские реки с берегами, заросшими осокой и камышом. Крымский хан основательно подготовился к походу. Он вывел в поход почти все взрослое население — десятки тысяч конных воинов: дома остались лишь дети и подростки моложе пятнадцати лет. Девлет надеялся привлечь еще орды, кочевавшие по степям, увеличив численность войска. Однако он не знал, что сведения о его переходе через Северный Донец уже дошли до Ивана IV, и царь, остановившись на берегу неширокой Оки, позаботился о том, чтобы татарское войско не проникло вглубь. Но Девлет даже не предвидел такого шага со стороны своего недруга. Сидя в широкой повозке, запряженной добрыми мускулистыми конями, облаченный поверх халата в другой суконный халат, подбитый мехом лисицы, в красных сапогах из сафьяна, он любовался воинами, одетыми в короткие рубахи из бумажной ткани, кальсоны и шаровары из полосатого сукна. На поясе каждого висели сабля и нож, за плечом — лук с колчаном. Конница всегда была основной силой татар. Быстрой, маневренной, обладающей вековым опытом ведения боя, ей не было равных. В степи каждый мужчина был отличным наездником и стрелком из лука. Воин впитал знания военного дела с молоком матери. С детства их приучали к трудностям, неприхотливости в еде, умении добывать пищу (именно поэтому при них всегда был кремень), ловкости и смелости. А уж наездники они непревзойденные! Во время скачки самой крупной рысью мужчины перепрыгивали с одного коня, выбившегося из сил, на другого, которого держали на поводу для того, чтобы быстрее убегать, когда их преследовали. Добрые кони, не чувствуя под собой всадника, переходили на правую сторону от своего хозяина и шли рядом с ним, ожидая, пока он проворно вскочит на одного из них. Послушные лошади не были красивы: плохо сложенные, коротконогие, меньше обычных, но страшно выносливые. За многочисленными повозками с едой и вещами горделиво шли верблюды. Проведший долгие годы на востоке, хан оценил качества этих животных, считавшихся у русских экзотическими. Как ни хороши лошади, они чаще хотели есть и пить, чем верблюды, и вряд ли унесли бы столько поклажи. Девлет знал, что самым слабым местом в татарском войске всегда была нехватка огнестрельного оружия, и постарался, чтобы на сей раз они не испытывали в этом недостатка. Шутка ли — штурмовать укрепленные города! Здесь без огнестрельного оружия никак не справиться. Он потрогал рукой кожаную котомку, в которой лежала заветная сабля. Через несколько дней ее ожидало боевое крещение. Когда гонец доложил ему, что войско русских стоит на Оке, Девлет был огорошен. Он приказал остановиться, чтобы передохнуть, и быстро собрал в шатре военный совет.
— Я не ожидал, что царь не пойдет под Казань, — начал он спокойно, и лишь дрожь в тонких пальцах выдавала его волнение. — Сейчас это подтвердили разведчики. Мне необходим ваш совет — как поступить. Мы можем двинуться дальше и постараться разбить противника под Окой. По сведениям, наше войско превосходит войско Ивана.
Мустафа-ага и военачальники склонились перед ним. Один из них, украшенный боевыми шрамами, первым нарушил молчание:
— Великий хан! Наши воины, несомненно, хорошо подготовлены и смогут дать достойный бой. Но вспомни Сахиб Гирея, оказавшегося в такой же ситуации. Он рискнул выступить и был разбит. Мы вступаем в вотчину Ивана IV, который нам этого не простит и будет драться до последнего. Вспомни, при нем всегда находились отборные бояре, лучшие воины. Может быть, нам повезет, и мы одержим победу. Но что, если русские разгромят наше войско? Мы долго не сможем оправиться.
Девлет Гирей хрустнул пальцами.
— Что же ты предлагаешь?
— Вернуться назад — значит не нанести царю никакого удара, — продолжал военачальник, и шрамы на его смуглом лице стали еще белее. — А этот удар нужен нам, чтобы показать, что нас не так-то легко покорить. Поэтому я предлагаю захватить Тулу. От Тулы до Коломны далеко, оба города разделяют дремучие леса. Если мы одержим победу, это сильно пошатнет уверенность Ивана IV.
Произнеся речь, он сделал шаг назад, как бы давая другим высказать свое мнение, князья и военачальники засуетились, заговорили, заспорили, но в скором времени сошлись во мнении продолжать поход и захватить Тулу. Крымский хан и не думал им перечить. Все эти люди помогали ему сначала взойти на трон, а потом укреплять власть, и Девлет считал себя обязанным. Кроме того, по его мнению, они были правы. Первый серьезный бой придется выдержать под Тулой. В этом городе недавно закончили строительство кремля, крепостные стены которого, по мнению воеводы, должны были останавливать всех, кто хотел захватить славный русский город.
Приблизившись к Туле (до города оставалось не более шести километров), Девлет Гирей приказал разбить лагерь в широком просторном поле. Воины спешились, слуги заметались, возводя шатры, особенно стараясь для крымского хана — порог и столбы шатра своего предводителя они оборачивали золотой тканью. Правители всегда давали перед боем отдых своей армии на два-три дня. Девлет не стал исключением. Завтра поутру предстояло разделить войско на три части. Две трети составят один корпус, а две части оставшейся трети образуют два крыла — правый и левый фланги. Именно в таком порядке татарское войско вступало в глубь чужой страны.
Через два дня, отдохнув, они направились к Туле. Главный корпус двигался вместе с фланговыми отрядами медленно и почти безостановочно (накормить и напоить лошадей успевали за час).
Когда до Тулы оставался один километр, татары разделились на множество мелких отрядов, которые, как мелкие речонки, разошлись во все стороны: одни направились к северу, другие — к югу, остальные — к востоку и западу. Продвигаясь дальше, татарские отряды дробились все больше и больше, уменьшаясь до десяти всадников и постепенно окружая город. Девлет знал, что до определенного момента воины в разных отрядах не встретятся друг с другом. Такая тактика всегда приводила к успеху. Сам хан двигался с главным корпусом к новым стенам кремля, для которых сегодняшнее сражение обещало стать боевым крещением. Вскоре все увидели черные, маленькие, как букашки, фигурки русских людей, осведомленных о приближении ханского войска. Хан знал и о том, что совсем недавно горожане по приказу воеводы от Малиновой засеки до реки Упы выкопали ров и насыпали вал, приготовив хоть какую-то защиту от завоевателей и просто от степной голытьбы, промышлявшей разбоем. Леса — зеленого надежного укрытия — на этом участке не было.
Туляки селились возле стен кремля, и это обстоятельство сыграло татарам на руку. Подходя к городу, войско Девлета захватило табун мирно пасшихся лошадей, взяло в плен подростков (одному все же удалось бежать) и зазевавшихся крестьян, не успевших укрыться за надежными стенами кремля, а сами, как черная туча, продолжали наступать. Вслед за конными появились доверху груженные повозки, горделиво шедшие верблюды с поклажей. Подойдя к городу на близкое, но безопасное расстояние, они разбили палаточный лагерь. Янычары начали оборудовать позиции вокруг кремля и готовить лестницы для штурма крепостных стен.
И вот Девлет, всматриваясь в даль узкими подслеповатыми глазами, дал приказ наступать. Через мгновение в город полетели горящие стрелы, как огненные молнии, неся смерть и разрушение.
Татары, подначивая себя воинственными возгласами, быстро установили пушки и разожгли возле них костры. На дрова разбирали дома убитых или плененных туляков. В костры положили ядра, подождали, пока они накалятся, потом зарядили ими пушки и стали стрелять по городу, чтобы вызвать пожары. И им это удалось. Огромные, всепожирающие языки пламени рванули к небу, рассыпаясь смертоносными искрами. Но туляки оказались наготове. Несмотря на огненные ядра, которые, как адские шары, летели через стены, несмотря на горящие стрелы, они зарядили свои пушки и ударили по войску Девлета. «Давай, давай!» — кричал седой воевода, красный от напряжения. Первые же выстрелы попали в цель, в самую гущу отряда, подъехавшего под стены. И обагрилась земля алой кровью татар и туляков. В церкви неистово били в колокола, и казалось, земля содрогается от непрерывного колокольного звона. Татарские военачальники, немного придя в себя от ответного удара, отдавали приказы гортанными голосами, и вскоре татары подтащили более мощные пушки и продолжили обстрел кремля. Каменные ядра, попадая в стены и башни, оставляли большие вмятины в кладке, сотрясали крепостные ворота. Рев татар смешивался с отчаянными криками горожан, и страшная какофония взрывала землю, как ледник, который прошел по ней много тысяч лет назад. Казалось, стены вот-вот рухнут — и войско Девлета войдет в город. Но жители храбро оборонялись, не давая врагу начать штурм стен. Как пчелы, они облепили стены. Несколько отбившихся коз, свиней, собак бегали вокруг, путаясь под ногами. Орали дети, матери пытались их успокоить, но ничего не получалось. Девлет Гирей, приказав военачальникам приложить все усилия, нервно прохаживался по шатру, отрывисто отдавая приказания. Он удивлялся, почему не докладывают о взятии Тулы. Ведь они бьются столько времени! Что же его воины делают не так? Военачальники, размахивая саблями и оглашая окрестности дикими воплями, призывали к решающему штурму. Татары ударили в барабаны, бодро загудели трубы. Усилилась пушечная стрельба, пчелиным роем в стены и бойницы полетели стрелы. Янычары, вдохновленные призывами военачальников, подхватили лестницы и бросились на приступ. Почти вбивая их в землю, они с помощью специальных шестов устанавливали лестницы на стены, и тотчас по ним, как муравьи, побежали воины, звеня кинжалами, ятаганами и кривыми саблями. Защитники тоже не дремали. Седой воевода метался, как волк, отдавая приказы, и видел, что особенно приказывать нечего. Все — даже подростки, стояли по периметру крепости. Как только лестница ударялась о стену — раздавался тупой звук, и туляки длинными тонкими бревнами старались завалить ее вдоль стены. Они знали: падая вместе со штурмующими, она валила еще несколько лестниц. Однако это не всегда удавалось, и тогда, прикрываясь щитами, воины копьями старались сбить со стены осаждающих татар. Вниз летели камни, лился кипяток и кипящая смола. И все же некоторым янычарам удалось добраться до конца стены, уклоняясь от грозного оружия. На смельчаков, со путанными черными волосами и лицами, покрытыми корками грязи и запекшейся крови, тут же набрасывались горожане и, превозмогая боль, в копоти и крови, вступали в рукопашный бой. И войско Девлета дрогнуло, отступило. Хан, наблюдая за сражением, понял, что первый приступ отбит. Чертовы туляки! Он не ожидал от них такого яростного сопротивления. Вскочив на коня, правитель помчался в самую гущу растерянного войска, громко крича: «Вперед! Не давайте им опомниться!» Воины, словно проснувшись от короткого сна, вновь начали обстрел стен. Особенно доставалось одной высокой башне, и она дрогнула от ударов, начала крошиться. Татары заметили это, и их мощная артиллерия обрушила на нее весь огонь. Наконец стена не выдержала, поддалась, огромный кусок, будто ледяной пласт, оторвался от нее и рухнул вниз. Янычары радостно загоготали, снова установили лестницы и устремились вверх — и снова дрогнули. Красно-кровавое солнце зашло за горизонт, и сумерки спустились на многострадальную землю. Бледная, как утопленник, луна озарила окрестности, посеребрила шатры. Девлет Гирей видел, что его воинам нужен отдых. Да, все приступы были отбиты, но они славно потрудились. Еще немного — и его армия дожмет туляков. Не может не дожать. Победа будет за ним, он жаждал этого каждой клеточкой уставшего тела.
— Выступаем на рассвете, — бросил он военачальникам и решил пройтись по лагерю, чтобы своим присутствием вдохновить воинов. Шагая в одиночестве, он слышал глухой шум огромного палаточного лагеря: скрип телег, блеяние овец, которых тащили на заклание. В ночной дымке распространялся приятный запах горевших сучьев. Несколько человек, несмотря на усталость, играли в кости. Кругом царило спокойствие, и не верилось, что завтрашний день может многое изменить. Хан потрогал саблю, мирно висевшую на поясе. О, если бы она могла говорить! «Помоги мне», — прошептал он, нащупав прохладную поверхность оружия горячей ладонью. Это прикосновение успокоило его, захотелось прилечь в шатре и хотя бы на несколько часов прикорнуть на походной постели.
Вскоре затих шум, войско погрузилось в сон, лишь караульные бодрствовали. Но и они не знали, что жители Тулы решили не отдыхать. Нужно было заделать пролом: от этого многое зависело. Туляки разобрали ближайший большой дом и завалили дыру мощными бревнами: пусть хотя бы так на первое время. Несколько человек предложили восстановить и ворота, и все согласились. Негоже, если враг надавит на них — и они поддадутся под мощным напором. Жители немного приподняли решетку в башне, пропустив к разбитым воротам своих товарищей, и стали складывать стену из камней. Пожилой седой воевода, наблюдая за работой, прикрикивал на тех, кто участвовал в битве, заставляя отойти и дать себе отдых. Многие из них сопротивлялись, уверяли, что нисколько не устали, но мудрый военачальник силой отправил их спать. Он был уверен: с рассветом татары снова начнут наступление. Бедные, измученные туляки не ведали, что в десяти километрах от родного города спит отряд русской конницы — пятнадцать тысяч человек. Однако Девлет Гирею сообщили об этом на рассвете его разведчики. Смуглое лицо хана побледнело, в ярости он закусил тонкую нижнюю губу. Любой полководец, даже его великий предок, понял бы, что этот бой проигран. Во-первых, татары измучены несколькими штурмами, которые оказались бесполезны, во‐вторых, онипотерялив сражениидостаточнолюдей, чтобыуклонитьсяотновогобояс превосходящимисиламиврага.
— Мы уходим, — коротко сообщил он военачальнику.
Тот в растерянности потер заспанные глаза и с удивлением взглянул на крымского хана:
— Совсем уходим, мой господин?
— Ты готов сразиться со свежими силами русских? — ехидно спросил Девлет, но в его словах слышалась горечь. — И я тебе скажу вот еще что. Мы уходим как можно быстрее и бросаем лишние обозы и пушки. Если коннице удастся нас догнать, она разобьет мое войско.
Военачальник поклонился и побежал исполнять приказ. Воины спешно собирались, обсуждая между собой, какие вещи можно оставить, чтобы выступить налегке. Когда над их головами засвистели стрелы, а одна впилась в грудь узкоглазому исполину, одному из лучших воинов, и он упал, обагряя кровью высохшую траву, всем стало ясно: туляки заметили движение в стане противника, поняли, что он уходит, и совершили дерзкую вылазку. Узнав об этом, Девлет второй раз в своей жизни почувствовал, как липкий страх заполняет все его существо. Впервые захотелось все бросить, вернуться в Константинополь и отдохнуть среди тюльпанов возле спокойного Босфора. На мгновение перед глазами возникла гладь пролива, чуть схваченная рябью. Но крики воинов вернули его в мир тревог и битв.
— Уходим! — заорал он истошно, вскакивая на коня. — Уходим в Дикое поле.
И заскрипели телеги, громче заржали кони, пришпоренные седоками. Грозное войско Девлет Гирея двинулось назад. Однако сражения с конницей избежать не удалось. Узнав о битве возле тульского кремля, молодой двадцатидвухлетний князь Андрей Курбский, черноволосый красавец и любимец царя, воскликнул, обращаясь к воинам: «Соколы! Догоним басурмана и накажем за те беды, которые он нам причинил. Негоже супостатам топтать нашу землю». Воины бросились за татарами, догнали их на переправе через реку Шиворонь и разгромили бесстрашное и, как считал Девлет, непобедимое войско. Они оставили бы хана без армии, но положение спасли неожиданно появившиеся отряды татар, уезжавших на грабеж окрестностей Тулы. Увидев, что войско хана пополнилось, молодой князь, осматривая многочисленные раны и иссеченные доспехи (на нем не было ни одного живого места), решил не преследовать Девлета, дал ему возможность уйти с остатками войска, считая, что его бойцы и так славно потрудились, вселив страх в поганые души. Впрочем, захотят сунуться еще раз, проверить русскую доблесть — милости просим. Приказав воинам возвращаться, Андрей, морщась от боли в израненном теле, с трудом залез на коня и поскакал к разрушенному, но непокоренному городу. А разгневанный Девлет, отойдя от реки на приличное расстояние, приказал остановиться, чтобы подсчитать потери. Спрыгнув с коня, он по привычке пощупал саблю, которую сегодня впервые использовал в битве. Ее прохлада всегда действовала на него успокаивающе. И ничего, что на этот раз не удалось дойти до Москвы. В следующий раз… Хан вдруг застыл и побледнел, как мертвец. Старый кривой кинжал был на месте, а сабля исчезла. Девлет Гирей заметался, как пойманный в ловушку зверь. В поисках сабли он снова вскочил на коня и бросился объезжать все места в окрестностях лагеря, где он успел побывать, но драгоценного оружия не было. Девлет спрыгнул на пожухлую траву и опустился к стройным ногам своего скакуна. Он с ужасом вспомнил, как его верный помощник встал на дыбы, когда вражеское копье слегка кольнуло его. Крымский властелин тогда не удержался в седле, упал на землю. В пылу сражения с царской конницей он и не заметил, как сабля слетела с его пояса… Он обхватил руками горевшую голову, в волосах которой уже серебрилось несколько седых волосков, и, раскачиваясь из стороны в сторону, застонал, заскулил, как раненое животное. Мустафа-ага подбежал к своему хану, участливо заглянул в лицо:
— Что случилось, мой господин?
— Моя сабля! — прохрипел Девлет Гирей. — Я потерял свою саблю… Мы должны немедленно вернуться назад.
Визирь удивленно вскинул седые брови:
— Что вы такое говорите? Как мы можем вернуться? Мы едва сбежали от русской конницы. Наши потери значительны. Мы не можем лишиться войска из-за простого оружия.
Девлет посмотрел на него с презрением:
— Да что ты понимаешь? Это не простое оружие. Оно должно принести нам победу.
— Я слышал об этом, — отмахнулся. Мустафа-ага. — И хочу вам сказать: никакая сабля не стоит жизни наших воинов. Зови сюда военачальников.
Вмиг постарев и осунувшись, он еле поднялся на ноги, сознавая, что вид у него жалкий и сейчас он мало чем напоминает грозного правителя. Девлет приосанился, попытался взять себя в руки — и не смог. Потеря сабли разом раздавила его, как пушечное ядро. Таким растерянным, уничтоженным и застали его военачальники.
— Нельзя нам возвращаться, о великий хан, — сказал тот, чье лицо украшали боевые шрамы. — Не одолеть нам русских, если они на нас нападут.
Девлет Гирей попытался возражать, но все высокопоставленные люди ханства были против возвращения, понимая, чем это грозит, и хан сдался. В конце концов, его сабля наделена магическими свойствами — так сказал Сулейман. Значит, грозное оружие дождется его на том месте, где он его потерял. Девлет Гирей знал, что обязательно вернется на поле сражения под Тулой. Он дал себе слово, что сожжет Москву, и обязательно это сделает. В очередной поход они пойдут мимо Тулы. И он найдет саблю, чего бы это ему ни стоило.
Глава 17
Наши дни. Тульская область
Ровно через час в комнату Завьялова постучал Прохоров и сообщил, что у него важные сведения. Босс не ошибался: гости действительно пришли не просто так. Такие просто так не ходят.
— Да вы сами посмотрите. — Поколдовав у компьютера, Петр встал, освобождая место для босса. Перед глазами Завьялова возникла газетная статья. Фотография Жанны (надо же, не обманула, представилась своим настоящим именем) занимала полполосы. Эмоциональная журналистка в красках расписывала, как учительница биологии создала преступную шайку. Занимаясь репетиторством со своими учениками, она присматривала квартиры побогаче, выясняла, когда никого не будет дома, и со своими подельниками обчищала несчастных до нитки. Однажды ей просто не повезло: дома оказалась старушка… В настоящее время Жанну Комлеву разыскивал Интерпол, потому что, по последним данным, она обитала где-то за границей. Второй гость, Андрей Ломакин, тоже успел наследить. Талантливый инженер-электронщик специализировался на вскрытии сейфов, и Интерпол интересовался им не меньше, чем Жанной. Павел стукнул кулаком по компьютерному столику так сильно, что клацнула клавиатура.
— Все же они здесь не случайно, — буркнул он. — Интересно, за каким экспонатом они пожаловали? Что ж, я им предложу свое гостеприимство еще на один день, покажу им музей. А потом… мой дорогой, мы ничего не будем отменять, потому что вопрос с дичью уже решен.
Петр ехидно улыбнулся:
— Прекрасно, мне не придется рыскать по лесам.
— Распорядись, чтобы приготовили вкусный завтрак. — Завьялов зевнул. — Поверь, мне ужасно жалко женщину, она чертовски красива и, судя по всему, не глупа. Но когда дамы ввязываются в мужские игры, к ним относятся как к мужикам. — Он взглянул на старинные часы, висевшие на стене. — Думаю, наши гости недолго будут дремать, особенно этот Ломакин. Ему понадобится изучить обстановку, так что он поднимется с рассветом, если уже не поднялся. Будь начеку, но ничем не выдавай своего присутствия.
— Есть. — Прохоров шутливо козырнул.
Глава 18
1552 год. Тула
Дворянин Григорий Тюжев, преданно служивший царю в коннице Ивана Грозного, после сражения с войском Девлет Гирея вернулся в свой просторный терем, стоявший на небольшом возвышении и украшенный причудливой резьбой. В правой руке он сжимал большой сверток, и голубые глаза его скорее приятного, чем красивого лица, с короткой бородой, немного темнее волос, оттенявшей рот с пухлыми губами, искрились радостью. Светлый солнечный день казался еще светлее. Двадцатипятилетний воин радовался не только победе, хотя и ей, несомненно, стоило порадоваться. Царские воины не только прогнали хана, но и захватили богатую добычу. Покидая в спешке вотчину Ивана IV, татары бросали телеги с добром, как привезенным из Крыма, так и награбленным по пути, выносливых лошадей и даже верблюдов. Об этих горделивых животных с причудливыми горбами на спине Тюжев раньше только слышал, теперь же представился случай увидеть их воочию. Русские конники взяли их, нагруженных тюками, под уздцы и повели в город. Тюжеву тоже кое-что перепало. Окинув поле сражения оценивающим взглядом, Григорий повернулся, чтобы идти назад, но внезапно споткнулся о что-то лежавшее на земле и увидел саблю, покрытую слоем сероватой пыли. Она показалась ему очень большой. Нагнувшись, конник поднял ее, ощутив тяжесть, и вытащил из ножен. Под яркими лучами солнца кровью сверкнули рубины, заискрились бриллианты, зеленью заиграли изумруды.
— О, диво-то какое, — крякнул Тюжев и, найдя на одной из телег рогожу, завернул дорогую находку, решив никому о ней не рассказывать. Другие воины могли заставить его отдать саблю царю, как поступали с наиболее богатой добычей, а Григорий не хотел этого делать. Палаты Ивана IV ломятся от всякого добра, а он ютится с женой и тремя детьми в просторном, но небольшом тереме. Многие считали, что военные люди получают неплохое жалованье — до семи тысяч рублей в год, но не ведали, что такие цифры значились только на бумаге. В казне не хватало денег, и Григорию платили чуть ли не вчетверо меньше. Заветных сто пятьдесят десятин земли он тоже еще не получил. Если прибавить к этому вооружение за счет воина, картина вырисовывалась неприглядная. Драгоценная сабля обещала решить все его проблемы. Купцы наверняка дадут за нее хорошую цену. А потом… Когда в горнице раздались торопливые шаги, Тюжев быстро спрятал саблю в одном из сундуков.
— Вернулся, сокол мой ясный! — Его жена Марфа, высокая, статная, черноволосая, с большими карими глазами, одетая в красный летник с длинными колоколообразными широкими рукавами, свободно свисавшими до пола, украшенными треугольными кусочками красного бархата и расшитыми жемчугом, шла к нему, улыбаясь. На ее голове красовалась кика — обтянутый тканью обруч в форме полумесяца. — Дай я обниму тебя, мой желанный.
Григорий крепко прижал жену к груди и деловито поинтересовался:
— Дети как?
— Деточки наши отца ждут. — Раскрасневшись от радости, как маковый цвет, она гладила его по светлым, пшеничным волосам. — Ждут, родимый, когда ты их приголубишь. А вот и они, непоседы.
В комнату вбежали девочка и мальчик — погодки, беленькие, голубоглазые, чистенькие — любо-дорого смотреть. Полная кормилица с пышной грудью несла полугодовалого розовощекого малыша. Дети радостно бросились к Григорию:
— Батюшка!
Мальчик крепко вцепился в его колени, дочь просилась на руки.
— Ой, какие вы! — Григорий сгреб в охапку старших и закружил их по комнате. — Чай, без меня баловались?
Девочка покраснела, а сын ответил деловито, по-мужски:
— Не очень, батюшка. Матушку слушались.
— Молодцы! — Отец спустил их с рук, взял у кормилицы младшего: — Иванушка подрос, пока меня не было.
Марфа прижалась к сильному мускулистому плечу мужа:
— Соколик мой, пойдем обедать. Палашка стол накрыла.
Тюжев не возражал. Обняв жену, он прошел с ней в другую горницу, посередине которой стоял дубовый стол, накрытый белой скатертью. Девки-служанки несли подносы с угощением: жареную птицу, рыбу, соленые грибы, капусту, пироги с разной начинкой, мед. Григорий с удовольствием вдохнул вкусные запахи и подумал, как хорошо дома. Он устало опустился на лавку. Марфа примостилась рядом, дети затеяли какую-то игру на персидском ковре.
— Кушай, мой родимый. — Жена клала в его блюдо самые вкусные куски, подливала мед и квас. Тюжев, истосковавшийся по таким яствам, ел с жадностью, в бороде и усах застревали крошки хлеба, капли пролившегося кваса пачкали белую скатерть. Марфа ничего не ела — от волнения не шел кусок в горло — лишь смотрела на любимого и гладила его плечо. Когда Григорий насытился, вытерев усы, жена лукаво подмигнула ему:
— Теперь в опочивальню? Устал, поди, с дороги?
— Нет, любимая, — Тюжев поднялся, разминая затекшие ноги, — не сейчас. Отлучиться мне надо. Одному человеку обещал… Ты дождись меня. Я постараюсь быстро управиться.
Длинные ресницы жены затрепетали, алые губы дрогнули, но она ничем не показала своего удивления, лишь грустно промолвила:
— Надо так надо. Засветло вернешься?
— Я же сказал — постараюсь быстро управиться. — Тюжев знал, что Марфа, воспитанная на Домострое, никогда не спросит, куда идет муж и чем собирается заняться. Захочет — сам скажет.
Григорий, незаметно для жены вытащивший завернутую саблю из сундука, вышел из дома, сопровождаемый нежным взглядом женщины, и направился к рынку. Путь его лежал мимо крестьянских домов, небольших, с земляными полами и печкой посередине, топившимися по-черному: дым клубами поднимался к крыше и выходил наружу через специальное отверстие. Маленькие окна были затянуты бычьим пузырем. Он знал, что порой в крошечном жилище умещаются человек двадцать, и удивлялся терпеливости народа. Пройдя по узким улочкам, пахнувшим помоями, он вышел в степь, где раскинулся небольшой городской рынок. Крестьяне, имевшие огород возле своего домишки, были главными поставщиками товаров — надо же как-то платить налог. Чуть поодаль разместились бородатые купцы, громко расхваливая меха, шубы, платки и кухонную утварь. Тюжев обошел торговые ряды, внимательно вглядываясь в лицо каждого купца, и повернул обратно. Все они показались ему хитроватыми, плутоватыми и ненадежными. Как таким доверить драгоценное оружие? Что ж, придется попытать счастья в другой раз (сабля есть не просит). Григорий повернул обратно, но какая-то сила развернула его и, словно подталкивая, погнала в поле. Повинуясь ей, Тюжев быстро зашагал туда, где еще недавно располагался татарский стан. В поле, топча пожухлую траву, толпились люди, убирая трупы (некоторым вороны уже выклевали глаза). Задыхаясь от смрада, Григорий продолжал идти вперед, спотыкаясь о камни, но не останавливаясь. Он и сам не знал, куда идет и зачем. Иногда царский конник пытался повернуть обратно, но та же неведомая сила не давала ему это сделать и гнала вперед. Так он шел часа два, пока ноги не привели его к месту, где он отыскал сверток с оружием. Треснула котомка, которую он всегда считал прочной — из толстой холстины, и сабля упала на землю, будто приросла к ней. Тюжеву потребовалось немалое усилие, чтобы оторвать ее от земли и сунуть за пояс. Но непокорное оружие никак не хотело подчиняться: оно снова оказалось на земле. Чертыхаясь, Григорий схватил ее и побежал назад. Ему казалось, что бесовская сила встала стеной, чтобы помешать ему вернуться. Внезапно задул ветер, валя его с ног, вырывая из рук саблю, но он, прикрывая ладонью лицо от летевшей в глаза пыли и мелких камней, упрямо продолжал двигаться, с ужасом сознавая, что почти топчется на месте.
— Эй, Гришка, ты, что ли? — послышался грубый голос, и Тюжев, обернувшись, увидел телегу, запряженную ухоженной лошадью. В телеге на коровьей шкуре сидел здоровенный детина лет тридцати, с черной густой бородой и такой же густой смоляной шевелюрой. Тюжев узнал купца Василия, у которого уже несколько лет покупал персидские ковры. Василию, по его мнению, тоже нельзя было доверять: малый любил выпить, много говорил и славился своей безалаберностью. Григорий сунул саблю под рубашку и улыбнулся:
— Здравствуй, Василий. Куда путь держишь?
— В город, вот, привез кое-что по мелочи. — Черные глаза буравили Тюжева, казалось, проникали под одежду. — А ты-то что тут делаешь? Далековато от Тулы.
— О сражении слышал? — поинтересовался Григорий, вытирая серые от пыли губы. — Вот вернулся сюда. Показалось, утирку потерял.
Василий захохотал так, что вороная кобыла дрогнула и тревожно покосилась на него красноватым глазом.
— Ой, уморил! — Он скалил ровные белые зубы. — Утирка ему нужна! Ну чисто ребенок! Нашел утирку-то?
— Нет, — покачал головой Тюжев. — Дорога она мне, понимаешь? Марфа вышивала.
— Да твоя Марфа еще с десяток тебе таких сделает! — Купец перестал хохотать и пристально посмотрел на воина. — Может, другое искал? Хан, говорят, богатую добычу оставил. Ежели что знаешь — ты скажи. Вместе искать сподручней.
— Что хан оставил, давно в казне царя, — отмахнулся Григорий. — Ежели ты в город, подвезешь меня?
— А садись! — Черные глаза продолжали жечь, будто огнем. Тюжев чувствовал, что Василий ему не верит, и сильнее сжал саблю под мышкой. Только бы она не вывалилась, только бы проклятый купец ее не заметил!
Григорий вспомнил, что Василий любил говорить о себе, и перевел разговор на товары, которые купец возил в Тулу. Спутник сразу оживился, достал из мешка пару платков и потряс ими перед лицом Тюжева.
— Шелк, чистый шелк! — Он причмокнул красными, как кровь, губами. — Возьми своей Марфе. Спасибо мне скажешь.
Григорий осведомился о цене, поторговался для порядка (Василий любил, когда с ним торгуются) и получил два платка, завернутых в плотную бумагу.
— Посмотрим, принесет ли мне удачу твоя покупка. — Василий заботливо похлопал по мешку с товаром.
Тюжев пожал плечами. Уже подъезжая к городу, он подумал, что бесовский ветер давно стих, сабля не оттягивала руку, не просилась вниз. Может быть, это ему показалось?
— Смотри, кто идет! — Василий, словно ураган, ворвался в его мысли. — Ух, жалко, народу здесь мало. Люблю смотреть, как гоняют, чертяку.
Григорий увидел сгорбленную женщину с длинными седыми волосами, семенившую по тропинке, выходившей из леса, и узнал в ней колдунью, жившую на лесном болоте. Никто не мог сказать, когда она пришла в их места: все привыкли, захаживая в лес за ягодами и грибами, видеть ее покосившуюся, почерневшую от времени и дождей избушку. Марфа поражалась живучести этой женщины. Все стихийные бедствия горожане списывали на ее колдовство и, вооружившись палками, шли убивать ведьму. Старуха знала лес как свои пять пальцев и, предчувствуя охоту, забиралась в самую глушь, отсиживалась в нехоженых местах. В результате за все время ей удавалось ускользнуть от расправы. Разгневанные туляки жгли ведьмину избушку, однако старуха с завидным упорством возвращалась обратно и возводила заново свое нехитрое жилище. Странно, что, боясь и ненавидя колдунью, жители тайком бегали к ней за приворотным зельем и травой для лечения болезней, но опять шли убивать ее, как только выпадал град, сильный дождь, грозивший посевам, или наступала засуха, сжигавшая урожай, как пламя — ведьмину избушку. В спокойные дни колдунья выбиралась в город, чтобы купить еду и что-то для хозяйства, и горожане не трогали ее, лишь указывали детям на сгорбленную фигуру, обещая отправить их к старухе, если они будут плохо себя вести.
— Эй, ведьма! — заорал Василий и захохотал. — Куда собралась, чертова дочь?
Старуха вскинула гордую голову, и ее глаза — синие бездонные озерца — молодо блеснули.
— А ты, никак, свататься ко мне? — спросила она и усмехнулась задорно, молодо.
Василий засмеялся в ответ:
