Оптимум

Мать, в свою очередь, — заботливая хозяйка, неизменно поддерживающая его: и природа там удивительная, и дачу есть где построить, и грибы с ягодами будем каждый год собирать, вообще — воздух в Билярске сказочной чистоты (про завод, извергающий из трубы оранжевый дым, она предпочитает не вспоминать). Ну и наконец, я — послушная дочь, лишь хлопающая глазами и соглашающаяся с родителями во всем.

Мне эта роль дается без особых усилий. Я словно нахожусь в каком-то смутном безвременьи: одна жизнь закончилась, другая еще не началась, а между ними — наполненное призраками ожидание. Я точно пребываю во сне: ни на что можно не обращать внимания.

Точно во сне, я сижу на уроках. Мембрана меня теперь демонстративно не замечает. К доске за весь месяц ни разу не вызвала, а за письменную работу «Оптимум в моей жизни» без всяких обычных подчеркиваний и замечаний выставила четвертак. Все уже всё обо мне откуда-то знают.

На феминных аккаунтах нашего класса идет оживленное обсуждение моей дальнейшей судьбы. Большинство соглашается с тем, что так мне и надо, Оса ужалила саму себя, не будет нос задирать. Но как ни странно, кое-кто мне завидует: у нее (у меня то есть) начнется теперь новая жизнь. Эх, девки, здорово, мне бы так!.. Я эти разговоры, конечно, не комментирую, хотя Гетта уже два раза пыталась мне втолковать, что именно мое равнодушие всех и бесит.

— Ну ты хоть бы вот полстолечко написала…

— А зачем? — отвечаю я и смотрю сквозь нее, опять-таки точно во сне.

Генриетта даже не обижается.

И точно во сне, я на большой перемене отправляюсь к Валечке в кабинет и спрашиваю ее: нельзя ли отключить у меня Оптимум по состоянию здоровья? Есть же, наверное, какие-нибудь медицинские противопоказания. Например, голова от него болит, или подташнивает меня, или что-то еще. Валечка при этом заметно пугается и, понизив голос до шепота, отвечает, что это возможно лишь в самых исключительных случаях: явные психические расстройства, бессвязная речь, навязчивые галлюцинации. Не дай бог тебе, чтобы — такое.

И вообще, тогда назначат специальную медкомиссию: терапевт, психолог и психиатр, ты ее не пройдешь. Даже я простым глазом вижу, что у тебя все в порядке. А затем Валечка сообщает мне еще тише, что по правилам, которые существуют для школьных врачей, она обязана зафиксировать данное обращение в моей медицинской карте. Но она пока этого делать не будет. Ты только, пожалуйста, никому об этом не говори.

И наконец мы внезапно сталкиваемся с Артемом. Я заворачиваю в тупичок школьной библиотеки, и тут — он.

— Привет, — говорит Артем.

— Привет, — говорю я.

— Ну ты — как?

— Никак, — совершенно искренне отвечаю я. — А как ты?

Артем некоторое время молчит, а потом сообщает:

— Я тоже — никак.

Затем мы уже вместе некоторое время молчим, и в эти пять-шесть секунд укладывается целая вечность. Высвечивается строчка Оптимума: «Чрезмерное нервное напряжение. Успокоиться».

Хороший совет.

— Ну ладно, тогда я пошла, — говорю я.

— Пока, — говорит Артем.

— Пока.

И я ухожу, теряясь в суматохе школьного коридора.

Мне кажется, что это мутное состояние «точно во сне» в определенной мере меня и спасает. Иначе бы я просто кричала от непрерывных уколов, пронзающих мне сердце насквозь. И все равно после встречи с Артемом я, вероятно, сижу на уроке с таким остекленевшим лицом, что даже Мембрана не выдерживает и спрашивает:

— Что случилось, Долинина?

— Голова, — коротко отвечаю я.

— У всех — голова, — автоматически замечает Мембрана.

В задних рядах кто-то хихикает. Мембрана бросает туда предупреждающий взгляд и уточняет:

— Нет, голова, видимо, не у всех. — А потом поворачивается ко мне. — Ладно, если ты себя плохо чувствуешь, можешь идти домой.

Класс в шоке от этой внезапной милости. А я собираю свой ранец, спускаюсь сквозь непривычную лестничную тишину на первый этаж, пересекаю двор, протискиваюсь в задней части его через искривленные прутья ограды, и в скверике, где сейчас почти никого нет, сажусь на скамейку около небольшого пруда. Вода в нем уже по-осеннему черная. По глади ее, как парусники, заплутавшие в океане, дрейфуют желтые, наполовину погруженные листья.

Я вновь, точно во сне, слежу за их обреченным перемещением и думаю, а как живут те, кто принципиально отказался от Оптимума? Мне-то, как и другим, поставили его еще в первом классе, и сейчас, конечно, уже не вспомнить, что в тот день изменилось. Мне интересно: как это так — обходиться без ежедневных рекомендаций? Как это так — самой делать выбор в той бесконечной изменчивости, которую представляет собою жизнь? Можно же утонуть в проблемах.

Однако ведь «натуралы» при этом как-то живут? Вопреки Оптимуму, вопреки всем нашим социальным установлениям, вопреки самой жизни, вопреки черт знает чему.

Да, вот как они с этим живут?

Мне непонятно.

И еще я думаю вот о чем. Оптимум оценивает Артема таким, каким он является в данный момент, и предлагает стратегии, соответствующие именно этой личностной конфигурации. Это — один аспект. Но ведь если Артем (ну, предположим) и дальше будет со мной, он несомненно изменится, и тогда рекомендации для него тоже должны быть изменены. Не так ли?

И это — уже совершенно другой аспект. Учитывает ли это Оптимум? Я далеко не уверена. Зато я совершенно уверена в том, что меня Оптимум видит совсем не такой, какая я есть, и здесь его настойчивые указания только вредят. Он не выявляет во мне «меня», как это обещано в методичке, а лишь подгоняет нестандартную форму к определенным параметрам. Аккуратно и почти незаметно обтачивает заготовку. Он просто встраивает меня в свой психосоциальный конструкт.

Или я опять чего-то не понимаю?

Так я провожу на скамейке почти два часа. Воздух холоден, уже ощущается в нем веяние зимы. Начинает накрапывать, сквер погружается в дождевой рыхлый туман. Мысли у меня расползаются, я чувствую, что замерзаю — поднимаюсь и, нахохлившись, надернув на голову капюшон, бреду прочь от школы.

Домой, домой…

А куда еще мне идти?

Из учебного пособия «Программа Оптимум: теория, механизмы, практика».

Рекомендовано Министерством образования и туризма для студентов соответствующих факультетов колледжей, институтов и университетов.

Здесь следует учитывать важный фактор. Оптимум — это самообучающаяся и самоорганизующаяся программа. Он непрерывно развивается, совершенствуется, сканируя и мгновенно учитывая динамику меняющейся реальности. В этом смысле Оптимум — не искусственный интеллект, не монстр, не некий «механический бог», властвующий над людьми.

Оптимум — это коллективное, интегрированное и согласованное, сознание граждан нашей страны. Каждый гражданин, включенный в программу «Оптимум», вносит в него свой вклад, и каждый такой когнитивный вклад становится достоянием всех. В результате возникает мощный национальный, однако уже естественный, а не искусственный интеллект, который учитывает и интересы всей страны, и интересы каждого отдельного человека. Именно в естественном согласовании их и состоит наша сила.

Это, разумеется, не означает, что программа «Оптимум» каким-либо образом подавляет (репрессирует) личность, «упаковывает ее в коробочку», как иногда говорят. Это совершенно не так. Оптимум не накладывает на личность никаких насильственных ограничений. Другое дело, что если человек был, например, талантливым инженером, имел высокий социальный рейтинг (СР) и соответствующие ему блага, а потом внезапно решил стать художником (чего запретить ему не может никто), то собственно «инженерные баллы» с него снимаются. И это вполне оправдано. Ведь к его новой профессии они никакого отношения не имеют.

Однако если такой человек со временем проявит настоящий художественный талант, если окажется, что его живопись — подлинное, вдохновенное творчество, а не сиюминутная блажь, то его социальный рейтинг очень быстро восстановится до прежнего уровня, а может быть, даже существенно его превзойдет.

Следует также учесть, что программа «Оптимум» опирается на органические особенности психики человека. Сложность мира и множественность возникающих в нем проблем не позволяет анализировать каждый такой случай per se[1]. Случаев тысячи, миллионы — это неизбежно приведет к когнитивному ступору, к психологическому тупику. Поэтому сознание человека опирается на стереотипы — комплексы стандартных реакций, соответствующих той или иной типовой ситуации. Это минимизирует усилия, необходимые для существования в биологической или социальной среде.

Программа «Оптимум» представляет собой суммирование этих стереотипов, более того — их непрерывный апгрейд, обновление, соответствующее требованиям среды. Причем, что важно: процесс идет в режиме онлайн. То, на что человек тратит обычно дни, месяцы, годы, Оптимум совершает буквально за пару секунд.

И подчеркнем еще один принципиальный момент. Когда перед вами встает некий трудно разрешимый вопрос, вы обращаетесь за помощью к специалисту. Насморк, разумеется, можно лечить и самим, а вот при более серьезном заболевании не обойтись без врача. Иначе это может привести к печальным последствиям.

А ведь наша жизнь неизмеримо сложнее, чем насморк, неизмеримо сложнее, чем простуда и грипп, и последствия неверных решений здесь могут быть куда тяжелей. Так вот, Оптимум, если продолжить метафору, это квалифицированный специалист по вашей жизни. Он изучает ее уже много лет. Он знает о вас столько, сколько не знаете вы сами. Он видит в вас то, чего вам самому не разглядеть никогда. И он, конечно, объективней, чем вы, может оценить ваш личный потенциал, предложив на основе этой оценки эффективные действия по решению всех ваших проблем.

В общем, Оптимум снимает с человека груз обыденных мелочей. Он освобождает наше сознание для решения более важных задач. Он как бы сдувает с нашей жизни слой пыли, счищает накипь, забивающую все поры и мешающую дышать. Благодаря Оптимуму жизнь наша обретает новое измерение. Она поднимается с уровня быта до уровня высокого бытия. Она полностью преображается. Она становится той подлинной жизнью, которой жаждет и к которой стремится любой человек.

Артем В., средняя школа, десятый класс

Совершенно не ожидал, что это будет так тяжело. Первые дни я еще как-то держался, вероятно, исключительно на инерции, по-настоящему еще не дошло, но стоило нам с Осой столкнуться при входе в библиотеку, как внутри у меня что-то переключилось, неслышно щелкнуло, свет померк. Только что горела яркая лампочка, ватт этак на сто, и вдруг — едва-едва двадцать пять. Все вроде бы то же самое, но — тускло, темно. С трудом, мучительно напрягаясь, разбираешься, где там и что.

Я как-то безнадежно и окончательно отупел. Читал страницу учебника и не понимал, что там написано. Просматривал видеозапись урока и после не мог вспомнить из нее ни единого слова. Не хотелось ни двигаться, ни разговаривать. Не хотелось ни спрашивать, ни отвечать. Точно все тело у меня заполняла какая-то тухлая болотная муть, какая-то тьма, растворяющая в себе любое желание. Я даже перестал совершать обязательные утренние пробежки, хотя Оптимум за каждый такой немотивированный прогул аккуратно снимал с меня несколько баллов. Мне было без разницы, пусть снимает.

Кончилось это тем, что когда Тензор примерно через неделю вызвал меня к доске, я позорно поплыл: никак не мог допереть, что делать с обычной расходящейся функцией. Минут десять, наверное, мекал и бекал, пока наконец не сообразил, как ее можно свернуть. В результате получил от Тензора скудный трояк и жестокий, унизительный выговор, чего уже давно не было.

Это меня несколько отрезвило. Слушая потом, как бодро и уверенно барабанит у доски Лекса, как у него решения отскакивают от зубов, я задал себе элементарный вопрос: а что, собственно, произошло? Почему я впал в такое муторное состояние? Да, конечно, Осу я потерял, это факт, но ведь данный факт вовсе не означает, что жизнь закончилась. Трудно? Разумеется, трудно. Больно? Разумеется, больно, так что временами просто невозможно вздохнуть. Однако станет ли лучше, если я окончательно утону?

В общем, на следующее утро я встал без четверти семь, натянул треники, зашнуровал кроссовки и затрусил по знакомой дорожке в парк, постепенно наращивая темп и стараясь, чтоб в голове не было ни единой мысли.

Уже чувствовалось наступление осени: асфальт испятнала листва, кусты и деревья по сторонам были обметаны желтизной, воздух, будто с крупинками льда, плавился в горле и затем легким прозрачным паром срывался с губ. А на повороте к главной аллее, когда от невнятного приступа боли я все же прикрыл глаза, на меня натолкнулась девушка, выбежавшая с боковой тропинки.

Видимо, не успела притормозить.

Я-то, ничего в этот момент не видя, проламывался вперед, как танк.

— Привет!

— Привет…

Эта была Генриетта.

Она, как я помнил, сидела за одной партой с Осой.

Почему-то я нисколько не удивился.

— Тоже бегаешь?

— Да…

— Что-то я тебя раньше не видел.

— А мне Оптимум расписание изменил. Были среда и суббота. Вдруг со вчерашнего дня поставил — вторник и пятница.

— Ага! — сказал я.

— Ага!.. Ну что, бежим вместе?

— Бежим.

На всякий случай я запросил прогноз. Оптимум вроде бы не возражал.

— Ты только не торопись. А то я за тобой не успею.

Мы добежали до памятника, который как бы благословил нас бронзовой, вытянутой вперед рукой, а оттуда пошли тропинками вдоль пруда, чтобы успокоить дыхание. На узких местах я пропускал Гетту вперед и наблюдал, как она от спортивной, напряженной ходьбы постепенно возвращается к расслабленно-женской.

Фигура у нее была — вполне ничего.

Так это Оптимум, значит?

Ну ладно.

Пусть так.

Большую часть пути мы с ней молчали, и только уже за воротами парка, прежде чем разойтись, Гетта с тяжелым вздохом сказала, что сегодня у них сдвоенная математика. Сначала — урок, потом — контрольная по нему… Кошмар!.. Я в математике этой ни в зуб ногой…

— А когда?

— Это последняя пара…

— Ну давай я на большой перемене тебя подтяну. Что там у вас за тема?

— Кубические уравнения…

— Ерунда!

Гетта аж, как при молитве, сложила перед грудью ладони.

— Ой, пожалуйста!.. Темчик!.. За это — хоть что!.. Знаешь, я так боюсь, так боюсь…

Грудь у нее тоже была ничего. Стоя дома, под душем, я вдруг послал Оптимуму уже конкретный запрос и буквально через мгновение зеленоватыми строчками всплыла межличностная развертка. Генетическая совместимость — семьдесят три процента (нормально), сексуальная совместимость — семьдесят пять процентов (оп-ля!), психологическая совместимость — шестьдесят девять процентов (тоже нормально) и социальная совместимость — представьте — восемьдесят один процент.

А главное, главное — с моего рейтинга исчез красный флажок. Правда, зеленый, острием вверх, указывающий на возрастание, пока еще не появился, но зато — тут я прямо-таки ошалел — Оптимум дал нам добро на сексуальные отношения.

Вот это да!

До окончания школы — редчайший случай. По слухам, на все наши десятые классы такое разрешение получили лишь пять или шесть пар.

От удивления я даже открыл глаза, куда немедленно затекла вода.

Я затряс головой.

А как же Оса?

— Нет, — сказал я.

Потом сказал:

— Да.

Потом снова:

— Нет.

Глаза от воды щипало.

Шумела вода.