Оптимум

Лампочка светила теперь как минимум в двести ватт…

На большой перемене мы с Геттой устроились в библиотеке, и я разложил ей по полочкам весь предстоящий урок.

От Гетты исходил некий жар. Она тоже получила от Оптимума соответствующее уведомление. Случайные прикосновения нас обжигали. По-моему, Гетта ничего в моих объяснениях не поняла. А у меня пару раз, как от затекшей воды, вдруг защипало глаза.

Однако я сморгнул, и это прошло.

Из обращения президента страны по поводу общенационального референдума «Об обязательной социально-медицинской оптимизации граждан».

В данном случае наши цели просты и понятны всем. Мы назначили этот референдум, потому что хотим, чтобы наша страна была современной, высокотехнологичной страной, чтобы она шла в ногу со эпохой и, если получится, даже немного опережала ее.

Вряд ли кто-нибудь сумеет отвергнуть очевидные факты. За двадцать лет, прошедших с момента внедрения государственной социально-медицинской программы «Оптимум», наша страна совершила колоссальный рывок вперед. Она превратилась в одну из лидирующих мировых держав, в одного из самых авторитетных членов мирового сообщества. Заметно вырос уровень жизни наших граждан, заметно повысились их сознательность и ответственность, заметно снизился уровень неприемлемого социального негатива.

Однако главное, пожалуй, даже не в этом. Главное, на мой взгляд, заключается в том, что благодаря инновационным оптимизирующим технологиям нам удалось снять основное, казалось бы вечное, сущностное противоречие общества. До сих пор развитие государства, или даже всей нашей цивилизации, происходило, как правило, за счет усилий креативного меньшинства, которое вступало тем самым в непримиримый конфликт с сознанием традиционного большинства, и этот конфликт неизменно порождал революции, потрясения, войны, сопровождавшиеся большим количеством жертв.

Сейчас ситуация изменилась принципиально. Традиционному большинству, стремящемуся сохранить все как есть, и креативному меньшинству, обычно жаждущему перемен, более не нужно сражаться между собой: программа «Оптимум» непрерывно гармонизирует их, объединяя в общий социальный сюжет. Традиционное большинство и креативное меньшинство у нас больше не конкуренты, они — союзники, имеющие единую цель. Таким образом развитие происходит без потрясений. Общество превращается в целостный живой организм. Мы решили одну из важнейших задач. Мы действительно избавились от революций, этого кошмара истории, поражавшего целые страны, коверкавшего жизни миллионов людей. И в этом мы видим нашу заслугу как перед нашими гражданами, так и, пожалуй, пусть даже это несколько высокопарно звучит, заслугу перед всем человечеством.

Повторю то, что говорил уже много раз. Двести лет назад английский философ Иеремия Бентам сказал, что целью любого государства должно стать «достижение наибольшего счастья для наибольшего числа людей». Именно к этой цели, к максимизации счастья, устремлена и наша программа «Оптимум». Она дает нам то, чего до сих пор не смогла дать ни одна социально-политическая система — ни коммунизм, ни либерализм, ни модный сейчас в некоторых западных странах корпоративный синдикализм.

Программа «Оптимум» дает нам счастье.

Она нам дает именно счастье, потому что счастливым человек становится лишь тогда, когда его личное предназначение, его жизненный смысл совпадает с одухотворенным предназначением всех.

Вот к чему мы стремимся и чего мы хотим.

Дать людям счастье — это наша высокая миссия, наше будущее, наш исторический долг, то, ради чего мы все сейчас — думаем, дышим, боремся и живем!..

Ася Д., средняя школа, десятый класс

Возникла стюардесса в фирменном голубом костюмчике, в кокетливой пилотке на золотистой луковице волос, мило улыбаясь, сообщила, что нашим самолетом управляет специализированная программа «Оптимум». Полет будет происходить на такой-то высоте, с такой-то скоростью, длительность перелета четыре часа пятнадцать минут, аварийные выходы расположены там-то и там-то, начала показывать на себе, как следует надевать кислородную маску.

В эту секунду по всей фигуре ее прошла мелкая рябь. Стюардесса скукожилась, точно лист бумаги в огне. Впрочем, тут же расправилась и продолжила объяснения. Отец, повернувшись к нам, заговорщически прошептал, что раньше стюардессами были — живые люди.

— И вот такого, конечно, не происходило…

Он всю дорогу говорил слишком много. В зале ожидания, где мы провели полтора часа, он так же, чуть ли не на ухо, просветил нас, что вообще-то зал этот предназначен для ВИП-пассажиров. По-английски — вери импотант персонс. А вот теперь, видите, мы тут сидим… Зачем-то непрерывно оглядывался, потирал ладони и, наверное, раз пять повторил, что сразу же по прилете пойдет в свое конструкторское бюро.

— Вы там уж устраивайтесь пока без меня. А я вот — побегу, побегу… Не хочу терять ни одной минуты рабочего времени…

Какое-то нездоровое было у него оживление. Мне хотелось сказать ему, чтобы он помолчал, ну хоть чуть-чуть, чтобы расслабился, отдохнул. Прилетим в Билярск — там будет видно. Тем более что меня тоже угнетала окружающая обстановка. Не знаю, может быть, когда-то это действительно и был ВИП-зал, но сейчас он походил на кадр из старого военного фильма про эвакуацию. Все битком набито людьми и вещами. Мест не хватает — сидят на сумках, на подоконниках, на двух низких столах. Некоторые — прямо на полу у стены. Кто-то нервно пьет воду из горлышка, кто-то также нервно поедает заранее припасенные бутерброды. Старик рядом с нами скребет ногтями морщинистые, небритые щеки. Духота, к выходу не протиснуться, заходятся криком двое-трое грудных детей, и матери никак не могут их успокоить.

Чем-то все тутошние были друг на друга похожи, и я сначала никак не могла понять чем, а потом вдруг поняла: это все были люди, потерпевшие неудачу, человеческие обломки, выброшенные волнами жизни на незнакомый и неприветливый берег. Они как бы стеснялись и себя, и других, и того, что они среди этих других оказались.

Вероятно, то же самое было сейчас и с отцом. Я не знала, куда деваться от его виноватых, как у побитой собаки, глаз. К счастью, самолет уже вырулил на взлетную полосу, завыли двигатели, нас всех прижало ускорением к креслам, корпус затрясся, точно вот-вот развалится на куски, кто-то вскрикнул, у кого-то упала и выкатилась в проход бутылка с водой, опять где-то в задних рядах заплакал младенец, но тут же последовал грузный, как у переевшей птицы, прыжок, и через пару минут, когда лайнер, опустив крыло, заложил глубокий вираж, я смогла бросить последний взгляд на город: рассекающая его лента реки, иглы граненых шпилей, пестрая кавалькада дворцов, сгрудившихся у центра.

Все, больше я сюда не вернусь.

Прикрыв глаза, я подумала, что каждый человек, вероятно, проживает несколько жизней. Причем каждый раз он при этом становится совершенно иным. А переход из одной жизни в другую — маленькая смерть, темный обморок, когда уходят в небытие все те, кого ты ранее знал. Ты умираешь для них, они — для тебя. И я тоже сейчас как бы слегка умираю. Это больно, конечно, но это скоро пройдет.

А еще я подумала, что Оптимум, возможно, был прав. Мы с Артемом и в самом деле не слишком подходим друг к другу. Он точно знает, чего он хочет, или, по крайней мере, уверен, что знает. А я не знаю, чего я хочу, и не уверена, что буду когда-либо это знать. Или, может быть, даже не так. Оптимум прав в том мире, где существует сам Оптимум. И где именно он задает правила, которые следует соблюдать. А я права в том мире, где Оптимума нет вообще. И где правила своей жизни создаю я сама.

Однако в этом мире Оптимум все-таки прав. И за эту беспощадную правоту я ненавидела его всей силой души. Была бы осой, действительно воткнула бы жало, впрыснула бы в его сети свой яд, пусть ему будет так же больно, как мне.

Додумать эту мысль я не успела. Самолет вдруг тряхнуло так, что я чуть не вылетела из кресла. По всему салону защелкали и открылись крышечки аварийных отсеков. Вывалились оттуда желтые кислородные маски, и одна из них закачалась передо мной, разинув змеиную пасть.

Я изо всех сил отталкивала ее, краем глаза видя, как хищные резиновые нашлепки обхватывают лица других пассажиров. Люди корчились, беззвучно задыхаясь и умирая. Так вот почему нас всех собрали на один этот специальный чартерный рейс. На самом деле никакого Билярска не существует. Оптимум таким путем утилизует ненужный ему человеческий шлак.

— Что с тобой?.. Аська!.. Очнись!..

Я открыла глаза и увидела испуганное лицо мамы.

— Асенька… Ты стонешь… Малыш… Приснилось что-то плохое?..

Оказывается, я задремала.

— Попей водички…

— Не надо.

— Ну, вот возьми — яблоко съешь…

— Мама! Со мной все в порядке!

Или это был не сон, а прогноз? Я увидела то, что вот-вот с нами произойдет?

Не знаю.

Я отвернулась к окну.

Простиралась под самолетом комковатая облачная равнина. Солнце светило откуда-то сбоку и озаряло собой бледную арктическую пустоту.

Казалось, что мы летим в никуда.

В никуда, в никуда.

Над снегами, которые никогда не растают…