День свершений

— Записывайте, записывайте, — лихорадочно сказал оператор. — Его зовут… Алегзендер… не могу точно произнести…

— Он вам назвался? — быстро спросил я.

— Нет.

— Откуда же вы знаете?

— Знаю, — сказал оператор. — Директор говорил, что это очень важно…

Я оглянулся на врача. Тот пожал плечами. На лбу у оператора выступили крупные соленые капли. Это было безнадежно. Тем не менее Бьеклин напряженно крутил верньеры на портативном диктофоне, проверяя запись.

— Где сейчас директор? — поинтересовался он.

— Директор занят.

— Я спрашиваю: где сейчас директор?

— Директор вас не примет, — нехотя сказал врач. — Директор сейчас пишет докладную записку во Всемирную организацию здравоохранения: просит, чтобы, учитывая его прежние заслуги, ему выдавали бы бесплатно каждый день четыре ящика мороженого и две тысячи восемьсот шестьдесят один леденец. Именно так — две тысячи восемьсот шестьдесят один. Он все рассчитал, этого ему хватит.

Протяжный, леденящий кровь, зимний, голодный и жестокий волчий вой стремительно пронзил здание — ворвался в крохотную палату и заметался среди нас, будто в поисках жертвы.

— Это как раз директор. Наверное, ему отказали в просьбе… Заканчивайте допрос, господа, больше нет времени.

Тогда Бьеклин наклонился и прижал два расставленных углом пальца к мокрому лбу оператора.

— На каком языке говорил Нострадамус? — очень внятно спросил он.

— На голландском, — сказал оператор.

— Вы уверены? — изумился я.

— Я голландец, — сказал оператор. — Записывайте, записывайте: «Ангел Смерти…Си-нэл-ни-коф и Бе-ли-хат… Это пустыня: безжизненный песок, раскаленный воздух, белые отполированные ветрами кости… Войны не будет… Вскрывается королевский фланг, и перебрасываются обе ладьи… Двенадцать приговоров… Бе-ли-хат умер, Си-нэл-ни-коф покончил самоубийством… Черные выигрывают… Записывайте, записывайте!.. Войны не будет… Ангел Смерти: ладони мои полны горького праха… Схевенингенский вариант… Надо сделать еще один шаг… Один шаг… Один…»

Я слушал назойливый, штопором впивающийся голос оператора и глядел, как внизу, из железных ворот больницы, выворачивает грузовик, словно живая клумба, накрытый беженцами. На подножках его, на кабине и просто на бортах кузова, свесив ноги наружу, сидели люди в штатском, с винтовками наперевес. Началась эвакуация. Этой колонне предстояло пройти шестьсот километров по раскисшей осенней тундре. Шестьсот километров — более суток езды. Если их раньше не заметят с воздуха. Я посмотрел на часы. Я не мог терять целые сутки. Завтра меня ждали в «Храме Сатаны». Шварцвальд, Остербрюгге. Им пришлось согласиться с тем, что я имею право присутствовать в качестве наблюдателя. Точно так же, как им пришлось согласиться, что я имею право произвести допрос оператора совместно с Бьеклином. Катастрофа в Климон-Бей — это третья международная акция Нострадамуса. Ноппенштадт, Филадельфия и теперь Климон-Бей. Интересно, как ему удалось позвонить сюда, через океан, из сломанного телефона-автомата на углу Зеленной и Маканина. Ему надо было пройти городскую станцию, затем союзную станцию, потом международный контроль на МАТЭК, затем всю трансокеанскую линию и далее через Американский Континентал выйти на местного абонента. Машинный зал вообще не соединяется с городом, только через коммутатор. Правда, можно подключиться непосредственно со спутника, но тогда следует признать, что Нострадамус способен контролировать системы космической связи. У нас еще будут неприятности с этой гипотезой. Я подумал, что ко мне не зря приставили Бьеклина и не зря полковник из Центра ХЗ разрешил лететь при неясной обстановке. Видимо, они рассматривают ситуацию как предельно критическую. И не зря была организована утечка информации в прессу и не зря в последнее время усиленно дебатируется вопрос о пришельцах со звезд, скрываемых от мировой общественности.

— Насколько я понял, было предупреждение об аварии, — сдавленно сказал врач.

— Тише, — ответил Бьеклин.

Мы шли по копошащемуся коридору.

— И это не похоже на бред, — сказал врач.

— Тише, — ответил Бьеклин.

— А магнитофонная запись дежурства исчезла…

— Обратитесь в госдепартамент. Я не уполномочен обсуждать секретные сведения, — высокомерно сказал Бьеклин.

— Так это правда? — Врач неожиданно повернулся и взял его за выпирающий кадык. — Вы ведь американец? Да? И база находится под эгидой правительства Соединенных Штатов? Да? Значит, испытание оружия в полевых условиях? Да? А мы для вас — подопытные кролики?!

Он кричал и плакал одновременно.

— Пустите меня, — двигая плоскими костями лица, прошипел Бьеклин. — Вы же знаете, что не я решаю такие вопросы…

— Ну и сволочи! — сказал врач. Вошел в кабинет и вытер слезы. — По-настоящему, вас следовало бы отдать этим людям, которых вы погубили. Бог мне простит… Отправляйтесь с первой же колонной, чтобы больше вас здесь не было… Не вы решаете, вы не решаете, потому что решаете не вы, ибо решение всех решений есть решение самого себя…

Он отодрал руки от лица и испуганно посмотрел на них, а потом медленно перед зеркалом оттянул себе нижние веки. Я вдруг заметил, что белки глаз у него мутно-зеленые.

— А вы знаете, господа, откуда произошло название — «Безумный Ганс»? Изобретатель этого милого продукта Ханс Иогель Моргентау сошел с ума, случайно вдохнув его…

— Успокойтесь, доктор, — холодно сказал Бьеклин, — возьмите себя в руки, примите таблетку тиранина…

— Я почему-то думал, что у меня больше времени, — вяло сказал врач. — Идите вы к черту со своим тиранином. Бог мне простит…

Он отдернул штору на окне, раскрыл широкие рамы, вдохнул мокрый белый туман, пахнущий свежими огурцами, забрался на подоконник и, прежде чем я успел вымолвить хоть слово, тряпичной куклой перевалился вниз.

— Ну и ну, — сказал Бьеклин, осторожно нагибаясь. — А вон — слышишь? — вертолет. Наверное, за нами.

Я не стал смотреть. Это был четырнадцатый этаж.

4. ЗДЕСЬ ПОГИБ САПСАН

Все было кончено.

Поезд шел среди полей, придавленных золотым августовским зноем. Было душно. Фиолетовые тучи выползали из-за Богатырки и сырой мешковиной затягивали безлесный покатый лоб Солдыря. Сумеречная тень бежала от них по бледной пшенице. Денисов стоял на подножке и, ухватившись за поручень, глядел в синеватые отроги хребта.

— Третий месяц без дождей, — сказал ему проводник.

Денисов кивнул.

— Хлеба опять выгорят, — сказал проводник.

Денисов кивнул.

— Сойдете в Болезино? — спросил его проводник.

— Нет, здесь.

— Станция через две минуты, — сказал проводник.

— Мне не нужна станция.

— Это как?

— А вот как! — Денисов легко спрыгнул с подножки в сухую, шелестящую мимо траву.

— Куда?! — крикнул возмущенный проводник, но Денисов уже поднялся и помахал вслед рукой.

Все было кончено.

Фамилия Сапсана была Ясенецкий. Он родился в Москве, учился в медицинском институте, вступил в РСДРП, вел кружок, был членом боевой дружины, участвовал в боях на Пресне, после поражения перебрался в Петербург, в девятьсот двенадцатом был арестован охранкой, приговором военного суда сослан в Зерентуй, оттуда бежал в Маньчжурию, изучал тибетскую медицину, через три года объявился в Швейцарии, практиковал как врач, в ноябре семнадцатого вернулся в Россию, работал в Наркомпроде у Шлихтера, по мобилизации ушел на Восточный фронт, был комиссаром полка, погиб в девятнадцатом году, в городе Глазове. Из Глазова он прислал записку в самодельном пакете — несколько строк, на куске обоев, торопливым почерком: «Дела наши идут неважно, но настроение бодрое. Колчак выдохся — я так вижу. Скоро он покатится с Урала. Обязательно найди Гертвига, помоги ему, надо довести до конца. После окончательной победы приеду в Питер… Передай привет Верочке. Она меня помнит? Сапсан».

Все было кончено.

Фиолетовая тень догнала его и побежала вперед, гася собою желто-зеленое травяное разноцветье. Хрустел дерн — как стекло. Отчаянно звенел полоумный кузнечик, единственный на все поле.

Все было кончено.

Губанов сказал:

— Мы не можем допустить, чтобы в нашем институте проповедовались идеалистические взгляды.

— Мир устроен так, как он устроен. И никак иначе, — ответил Денисов.

Губанов кивнул.

— Поступило заявление от группы студентов: вы излагаете теорию Сыромятина не так, как это делается в утвержденном курсе лекций.

— Сыромятин ошибается.

— У вас есть факты?

— Чтобы опровергнуть Сыромятина, не требуется фактов, достаточно элементарной логики.

— Ученый опирается прежде всего на факты, — равнодушно сказал Губанов. — Ваш «прокол сути» — мистицизм чистейшей воды. Подумайте, Александр Иванович. Мы твердо стоим на материалистических позициях и — никому не позволим.

Все было кончено.

Письмо Сапсана он получил чуть не полгода спустя: после госпиталя, дрожа от озноба и слабости, сидел на ящике у окна, забитого фанерой, и держал в несгибающихся пальцах мятый клочок бумаги. Особенно поразила фраза: «Я так вижу». Значит, у Сапсана получалось. Выходит, занимался не только тибетской медициной. Вьюга свистала на улицах Петрограда по горбатым мертвым фонарям. Сапсана к тому времени уже не было, — контрудар Сибирской армии белых, второго июня захвачен Глазов, комиссар полка погибает на окраине города. Потом, уже значительно позже, когда Денисов собирал сведения по крупицам, выяснилось — да, занимался не только тибетской медициной. Ординарец полка рассказывал: был случай, когда увидел нового бойца и прямо заявил, что тот подосланный белыми. Так и оказалось. Два или три раза очень точно предчувствовал, где ударит противник. Были еще штрихи. Значит, не просто диагноз и лечение. Денисов об этом догадывался. Тогда же, в девятнадцатом, кинулся искать Гертвига. Дом стоял заколоченный, трещал мерзлый паркет, с могильным шорохом текла белая крупа за стеклами. Крысы проели допотопное кресло. Здесь танцевала безумная старуха. Какой он тогда был дурак — полез, словно вор, ночью, надеялся найти. А господина Палладина Хрисанфа Илларионовича расстреляли за контрреволюцию. Тетради, конечно, исчезли, пахло нежилым. Так и сгинул доктор Гертвиг — где, когда? — спросить не у кого…

Все было кончено.

Грозовой, напряженно пульсирующий свет лился через занавески, где на подоконнике рдела огненная герань.

— Ладно, — сказал Денисов. — Я тебя увезу, мы больше не расстанемся. Мне обещали место у Глебовицкого в Ленинграде. Сам Глебовицкий обещал. Я все-таки неплохо разбираюсь в эволюционной систематике.

А Вера погладила его по колючим глазам.

— Бедный путешественник… Так и будешь метаться из института в институт, нигде не задерживаясь?

— Отряхни прах городов, — процитировал он, — отряхни прах незнакомой речи, прах дружбы и вражды, прах горя, любви и смерти. О свободный человек, избравший свободу! У тебя есть только ветер в пустыне!

— Галеви?

— Ибн Сауд. «Скрижали демонов».

Вера вздохнула.

— Хорошо, — нетерпеливо сказал он. — Я тоже останусь. Наверное, тут нужны учителя, я могу вести математику, физику или биологию в старших классах.

— У нас нет биологии, и у нас нет старших классов…

— Хорошо, я буду вести чистописание, — он притянул ее за кружевной твердый учительский воротничок, облегающий слабую шею, и поцеловал в холодный лоб.

Все было кончено.

Лиловая опушь мерцала на предметах — электричеством грозы. В «Скрижалях демонов» сказано: «Каждый имеет свой час, но час этот никому не ведом, ибо длится он только мгновение и проходит, едва начавшись».

— Мне нужно видеть это место, — уже совсем другим голосом произнес он.

— Боже мой…

Вера тут же встала.

Они вышли на улицу. Фиолетовый сумрак сгущался между заборами, из-под которых торчала жилистая крапива. Пустые проволочные ветви яблонь, как живые, скребли по доскам, а дальше за ними вздымались бревенчатые пугала домов.

Стояла чудовищная тишина.

— У вас тут все вымерли, что ли? — напряженно спросил Денисов.

На перекрестке из тени засохшей ивы навстречу им выбежал запыхавшийся человек с кобурой на кожаной куртке, в широких галифе и в совершенно стоптанных рваных сапогах, преграждая путь, махнул рукой:

— Документы!..

Денисов, удивляясь, достал паспорт.

— Документы, граждане!..

Беззвучная синерукая молния располосовала небо, на долгую секунду выхватив седые разнобокие крыши, корчу сплетенных ив, собаку, чешущую в пыли больное розовое брюхо.

— А где он? — растерянно спросил Денисов.

Человек исчез.

— Не знаю, — сказала Вера и передернула плечами.

Рухнул запоздалый гром, и, словно по сигналу его, неизвестно откуда, двинулся неторопливый густой, мощный ветер, выше заборов накручивая пылевые столбы. Денисов щурился. В деревянных переулках перебегали какие-то тени. Колотил сторож далекой палкой. Пыль скрипела на зубах.

Все было кончено.

Лука Давид писал: «Суть вещей постигает лишь тот, чья душа стремится к чистому знанию». В двадцать восьмом году, изучая тупики гносеологии, роясь в архивах Государственной библиотеки, он прочел эти слова. Был июнь, поздний субботний вечер, шелестела темная листва в Екатерининском саду. Он сидел, будто оглушенный. В абсолютной чистоте знания было нечто незыблемое. Нечто от первооснов — мира. От галактических сфер. Ведь законы природы не зависят от наблюдателя. Это был путь — «прокол сути», как говорил Сапсан. Но путь этот никуда не вел. Или уже не хватало сил и терпения.

Все было кончено.

От горизонта до горизонта полыхнуло бледным огнем, и желтые мгновенные червяки, извиваясь, брызнули с одежды, а у Веры в поднявшихся волосах послышался сухой треск.

Она пошатнулась.