Помоги проекту - поделись книгой:
— Руки вверх!
Человек, сидящий на полу, выпрямился.
— Не подниму, — угрюмо ответил он.
Доктор Гертвиг отступил на шаг и потерял туфлю без задника.
— П-п-почему?
— Потому что я не вор, — сужая зрачки, сказал человек в фуражке. — Потому что я хочу взять то, что вам не принадлежит. Потому что должна быть хоть какая-то справедливость…
— Ах, это вы, — с громадным облегчением вздохнул доктор Гертвиг. — Я вас узнал: студент-медик… Боже мой, какое время!.. — Он нащупал туфлю и прошлепал к креслу, раскорячившему витые лапы, грузно сел, поправив ночной колпак. Сказал брюзгливо: — Ну и кавардак. Вам бы лучше уйти, господин Денисов. Удивляюсь, как вы этого не понимаете.
— Я никуда не уйду, Федор Карлович.
— Боже мой, ну что мне с вами делать? Передать полиции? Вы звоните мне, вы посылаете мне письма, вы врываетесь ко мне в приемную и устраиваете скандалы. Хотите, я дам вам денег? Хотите, я дам шесть тысяч? Это все, что у меня есть. Только уходите, честное слово, я вас не обману…
— Нет, — сказал студент.
— Конечно! Вы желаете обладать миллионами, — потея от ненависти, проскрипел доктор Гертвиг. — Что вам больной старик?..
— Деньги меня не интересуют.
— Я помню, помню: вы собираетесь облагодетельствовать человечество…
— Не надо смеяться, Федор Карлович…
— Элементарная гигиена даст в тысячу раз больше, чем все ваши замысловатые потуги! Да! Идите в коломенские кварталы — кипятите воду, сжигайте нечистоты в ямах, отбирайте у младенцев тряпочку, смоченную сладкой водкой!
— Я все знаю, доктор, — разевая напряженный рот, сказал студент.
— Конечно, славы здесь не будет и денег тоже, — доктор Гертвиг обессилел. И вдруг закричал: — Нет у меня ничего! Я смотрю и вижу! Я не могу научить, это все без толку! — Он осекся и тревожно поворотился к темному проему спальни. — Ко мне ходил ваш настойчивый коллега — Ясенецкий. Он, кажется, убедился.
— Сапсан? — спросил студент.
— Что?
— Его звали Сапсан?
— Вы нелегал? Не желаю знать ваших кличек, — доктор сердито запахнул халат на животе. — Уходите, прошу вас, вы все выдумали.
— Я не выдумал, — тем же ровным и опасным тоном сказал студент. — Я смотрел ваших пациентов — двести случаев…
— Ну это вы врете. Откуда?
— Мне помог господин Палладин.
— Статский советник Палладин? Секретарь Всероссийского общества народного здоровья? — У доктора Гертвига побагровели отвисающие щеки. — Вы с ума сошли! Палладин служит в охранке, это же всем известно!
Студент мучительно опустил веки.
— За Хрисанфа Илларионовича я убить могу…
— О! Вы не понимаете, молодой глупец!
Доктор Гертвиг застыл. Из проема дверей, как привидение, возникла старуха в ночной рубашке до пят. Над головой она держала свечу, прозрачный воск капал на седые и редкие волосы, между которыми серебрилась сухая кожа.
— Кто этот молодой человек, он вор? — сказала старуха.
— Ах, муттер, зачем вы встали, ради бога, это мой пациент, — доктор Гертвиг с неожиданным проворством загородил дорогу, но старуха, твердо отстранив его, вошла в комнату, протягивая ладонь тыльной стороной кверху.
Студент с испугом заметил, что глаза у нее закрыты.
— Марта Гертвиг, сударь…
— Фон Берг, — он неловко чмокнул деревянные костяшки на пальцах.
— Вы из гессенских фон Бергов, — благосклонно кивнула старуха. — Я знавала вашего деда Гуго фон Берга, Лысого…
— Муттер, вы бы пошли к себе прилечь, у вас начнется мигрень, — плачущим голосом сказал доктор Гертвиг, поддерживая ее за локоть и осторожно вынимая свечу. — Мне еще нужно осмотреть молодого человека.
Старуха вздернула костяной подбородок.
— Не забывай, Теодор, я урожденная Витценгоф, мы в родстве с Бисмарками… Мой бедный муж и твой отец привез меня сюда шестьдесят лет назад. «Кляйнхен, мы будем очень богатеть», — говорил он… Мой бедный муж — его обманули и обобрали, он умер в нищете, вспоминая родной Пупенау… — Она повернулась. — Теодор, предложи молодому человеку бокал настоящего рейнвейна.
С несчастным видом доктор Гертвиг открыл инкрустированный шкафчик, внутри которого блеснуло стекло.
— Не беспокойтесь, гнедиге фрау, — растерянно сказал студент.
— Слава богу, в этом доме еще найдется настоящий рейнвейн, — сказала старуха, — Теодор пошел по стопам своего бедного отца. Представьте: является нищий русский учитель — и Теодор бесплатно лечит его, приходят пьяные русские мужики — и Теодор дает им денег…
— Ах, муттер…
— Кто сказал, что нужно лечить нищих? Он хочет, чтобы я пошла в церковь и стояла с протянутой рукой: «Подайте урожденной Витценгоф…» О! Это будет грустная мизансценен…
Доктор Гертвиг незаметно, но энергично кивал студенту: уходите.
— У вас прекрасное вино, гнедиге фрау, — послушно кланяясь, сказал студент.
Где-то в черноте коридора кашлянули басом, и тут же, бухая сапогами, в комнату ввалились четверо жандармов во главе с ротмистром, как оса, затянутым ремнями.
— Па-апрошу не двигаться, — сказал ротмистр.
Из-за спины его, прижимая к груди облезлый малахай, выбрался Абдулка и боязливо указал черным пальцем.
— Вот этот, начальника… в фуражке… Говорил — домой пусти, старика резать буду, бабу резать буду… Деньга мне обещай, сто рублев… Абдулка деньга не взял, Абдулка честный…
— Ладно, ладно, оставь себе, — брезгливо сказал ротмистр. Перекатил на студента черные бусины глаз.
— Моя фамилия Берг, — скучно сказал студент. — Фон Берг. Вот мои документы.
Ротмистр смотрел на него еще какую-то секунду и вдруг расплылся широчайшей улыбкой.
— Батюшки-светы, Александр Иванович! Какими судьбами? А мы-то вас ищем…
— Не имею чести, — холодно возразил студент.
Ротмистр даже руками развел.
— Ну какой же вы, голубчик мой, фон Берг? Стыдно слушать. Вы — Денисов Александр Иванович, член запрещенной Российской социал-демократической рабочей партии, — эти слова ротмистр выговорил отчетливо и с особенным удовольствием. — Были сосланы в Пелым, потом бежали, я же допрашивал вас в пятнадцатом году, неужели не помните?
— О, майн гот! — сказал доктор Гертвиг. Повалился в кресло и прижал ко лбу ладонь, похожую на связку сарделек.
— Господа, минутку внимания, — прощебетала старуха, по-прежнему не открывая глаз. — Господа, я спою вам любимую песню моего бедного мужа.
Она присела в страшном реверансе и запела по-немецки:
— Уберите старую дуру, — ласково сказал ротмистр, любуясь студентом. — Если бы вы знали, Александр Иванович, как я вам рад, вы даже представить не можете…
3. СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЕ ТЕРРИТОРИИ
Вертолет пошел вниз, и молочные языки тумана проглотили его.
— Садимся наугад! — крикнул пилот.
— Хорошо.
Бьеклин повторил мне, не разжимая плотных, очень крупных зубов:
— Под вашу ответственность, сударь…
— Хорошо.
— Нет связи! — обернувшись, крикнул пилот. Шасси неожиданно ударилось, и вертолет подпрыгнул, чуть не перевернувшись. Тряхнуло. Покорежилось лобовое стекло. За стихающим шумом винта выстрелов не было слышно, но в каких-то сантиметрах от меня металл борта вдруг загнулся блистающими лохмотьями, образовав дыру, словно его продавили железным пальцем.
— Все из машины!
Я стукнулся пятками, отбежал и растянулся на взлетной полосе. Бетон был ровный, ноздреватый и влажный от утреннего холода. Ватные полосы тумана переливались над ним. Отчетливо пахло свежими, мелко нарезанными огурцами. Я невольно задержал дыхание. «Безумный Ганс» начинает пахнуть огурцами на стадии водяной очистки. Детоксикация. Кажется, в этом случае он уже совершенно безвреден. Или нет? Метрах в пятидесяти от меня копошилось нечто, напоминающее скопище гигантских ежей: из торчащих зазубренных иголок, ядовито шипя, выходил тяжелый пар, застилая собой округу. Это была система дегазации, сброшенная с воздуха. Теперь понятно, почему нет связи. «Безумный Ганс» поглощает радиоволны… Полковник из Центра ХЗ с седыми висками, топорща погоны ВВС, чертил карандашом по карте.
— По данным на восемь утра, пожар перекинулся в левую цепь, взорвалась батарея газгольдеров, поселок не задет. Облако отнесло на север. Метеорологическая обстановка благоприятная, но я бы советовал немного подождать.
— Опасности никакой?
— Опасности никакой.
— Тогда я лечу.
Полковник пожал плечами… Приблизительная информация — это кошмар современного мира. Никто ничего не знает точно. На запястье у меня болталась кассета с пристегнутым противогазом. Я немного поколебался, но не стал надевать. Цоркнула шальная пуля, ощербатив бетон, наш вертолет нехотя задымил. По периметру аэродрома метались прожекторы, и нездоровые желтые лучи их коротко рубили туман. Ныряя под ними, перебегали и падали расплывчатые фигуры. Тукали карабины. Было непонятно, кто стреляет и в кого стреляет. Разворачивался бессмысленный хаос. В сообщении Нострадамуса ничего не говорилось об этом. Я боялся, что взорвутся бензобаки. Рядом со мной ничком лежал человек. Я перевернул его — на синем хитоне чуть ниже плеча блеснули три полумесяца в окружении золотистых звезд. Это был не Бьеклин. Это был демиург. Судя по количеству нашивок — демиург Девятого Круга, полностью посвященный, один из Великих Мастеров… Если я правильно определил чин. Я плохо разбираюсь в современной геральдике. Я только не понимал, как демиург мог попасть на совершенно секретный военный полигон, затерянный среди чахлых пространств приполярной тундры.
Впрочем, потом.
В вестибюле больницы, прямо на полу, под разбитым окном сидел человек в пижаме и, удовлетворенно морщась, вел щепотью поперек лица. Будто чесался. Лишь когда хлынула неожиданная темная кровь, я осознал, что он режет себя бритвой.
Главный врач ногой захлопнул мешающую дверь:
— Встретимся на том свете, если только господь бог удосужится вновь создать наши растерзанные души. Честно говоря, я не представляю, из чего он будет их воссоздавать. Ну да господь бог — умелец не из последних…
— Значит, вы отказываетесь выполнить предписание правительства? — на ходу спросил Бьеклин, и вокруг глаз его, под тонкой кожей, собралось множество мелких костей, как у ископаемой рыбы.
— У меня всего два исправных вертолета, — ответил врач. — Полетят те, кого еще можно спасти. Ваш оператор будет отправлен с первой же колонной.
— Где начальник гарнизона? — сухо спросил Бьеклин.
— Убит.
— А его заместитель?
— Убит.
— Вы сорвали операцию чрезвычайной важности, — сказал Бьеклин. — Я отстраняю вас от должности, вы предстанете перед судом по обвинению в государственной измене.
Главный врач поймал за рукав черноволосого подростка, который, как мантию волоча за собой халат, извлекал изо рта длинные тягучие слюни, сильно оттянул ему оба нижних века и заглянул в красноватый мох под ними.
— Белки уже зеленеют, — пробормотал он. — Не будьте идиотами, господа. У меня здесь восемьсот человек, половина из них хлебнула газа. Им грозит сумасшествие. Если они узнают, кто вы и откуда, то вас растерзают немедленно. Я даю двадцать минут для беседы с оператором. Потом отправляется первая колонна. Можете сопровождать его, если хотите. В сущности, он безнадежен, уже началась деформация психики, он больше не существует как личность. Кстати, я советую вам принять пару таблеток тиранина — для профилактики.
— А тирании помогает?
— Нет, — сказал врач.
Коридор был забит. Лежали в проходах. Мужчины и женщины ворочались, стонали, жевали бутерброды, спали, разговаривали, плакали, сидели оцепенев. В воздухе стоял плотный гомон. Чумазые ребятишки лазали через матрацы. Я смотрел вниз, стараясь не наступить кому-нибудь на руку. Метеорологическая обстановка была совсем не такая, как об этом докладывал полковник. Ветер понес облако прямо на городок. Санитарная служба успела сбросить несколько ловушек с водяным паром, но их оказалось недостаточно. «Безумный Ганс», перекрутившись бечевой, пронзил казармы. Солдаты, как по тревоге, расхватали оружие. Сначала они обстреляли административный корпус, а потом, выкатив малокалиберную пушку, зажгли здание электростанции. Захваченный пленный бессвязно твердил о десанте ящероподобных марсиан в чешуе и с хвостами. Полчаса назад патрули автоматчиков начали методичное прочесывание улиц. Добровольцы из технического персонала пока сдерживают их.
Я придвинул табуретку и сел у кровати, где на ослепительных простынях выделялось изможденное коричневое подергивающееся лицо.
— Когда он позвонил? — спросил я.
Оператор поднял руку с одеяла.
— Это те, кого вы хотели видеть, — объяснил врач.
— Я умираю, доктор?
— Вы проживете еще лет двадцать, — сказал врач. — Лучше бы вам умереть, но вы будете жить еще очень долго.
Рука упала.
— Записывайте, — сказал оператор. — «Поезд шел среди желтоватых полей. Был август. Колыхалась трава. Человек в габардиновом костюме, держась за поручень, стоял на подножке и глядел в синеватые отроги хребта: Богатырка и Солдырь. „Какая жара“, — сказал ему проводник. Человек кивнул. „Хлеба опять выгорят“, — сказал проводник. Человек кивнул. „Сойдете в Болезино?“ — спросил его проводник. „Нет, здесь“. — „Станция через две минуты“, — сказал проводник. „Мне не нужна станция“. — „Это как?“ — „А вот так!“ Человек легко спрыгнул с подножки в сухую, шелестящую мимо траву. „Куда?“ — крикнул проводник. Но человек уже поднялся и помахал вслед рукой. Трава доходила ему до колен, а густая небесная синь за его спиной стекала на верхушки гор».
Поделиться книгой: