День свершений

— Уже, — недовольно сказал дежурный.

Я порядком осточертел им своим Нострадамусом.

Зеленые стрелки часов показывали половину четвертого.

— Да ты не волнуйся, — сказал Ивин, демонстративно закуривая. — Мы его найдем. Не призрак же он, в самом деле.

Я не волновался. Призраки не пользуются телефоном. Я мысленно видел карту города и на ней — сектор, обведенный жирным красным карандашом. Сектор Нострадамуса. Район, откуда он звонит. Совсем небольшой район. Нострадамус почему-то никогда не выходил за его пределы. Будто привязанный. Я видел, как сейчас, поспешно изменив направление, синие вспышки ночных патрулей стекаются к этой красной черте и идут внутрь, неожиданно пронизывая фарами туманные дождевые недра. Я не волновался. Операцию репетировали много раз, в ней не было ничего сложного. Чтобы плотно замкнуть кольцо, требовалось четыре минуты. Всего четыре. Нострадамусу будет некуда деться — ночь, пустые улицы. Разве что он живет в этой районе. Хотя маловероятно. Глупо звонить оттуда, где живешь. Он ведь не может не понимать, что мы его усиленно разыскиваем. Я не волновался изо всех сил, но попробуйте не волноваться, если уже неделю подряд, как проклятый, ночуешь у себя в кабинете, рассчитывая неизвестно на что. Хорошо еще, Ивин подменял меня время от времени. Не слишком часто. И Валахов подменял тоже.

Правда, Валахов не верил в Нострадамуса.

Приглушенно заверещал телефон.

— Слушаю, — сказал я.

Докладывал дежурный по городу. В секторе прочесывания были обнаружены двое: работник хлебозавода Васильев, возвращающийся со смены, и гражданин города Орла, некто Шатько, который торопился на вокзал с огромным чемоданом. Это было явно не то. Васильев только что вышел из ведомственного автобуса, водитель подтвердил, что везет его непосредственно от ворот предприятия, а что касается Шатько, то — пожалуйста, у нас никому не запрещается, экономя на такси, тащить чемодан самому, пешком через весь город, даже в такую погоду.

У меня упало сердце. Четыре минуты уже истекли.

— Кто курирует «Храм Сатаны»? — покашляв, неожиданно для самого себя спросил я.

У Ивина поползли изумленные брови.

— Но ты же не собираешься…

— Кто в настоящий момент курирует «Храм Сатаны»? — скрипучим неприятно официальным голосом повторил я.

— Я курирую, — таким же официальным голосом сообщил Ивин.

— Результаты? — официальным голосом спросил я.

— Нет результатов, — официальным голосом ответил Ивин.

— Какое у них следующее мероприятие?

— Черная месса.

— Когда?

— Послезавтра.

— Где?

— Шварцвальд, у Остербрюгге. Ведьмы и голодные демоны. Запах крови. Я тебе не советую: там каждый раз бывают якобы случайные жертвы.

— Ты же работаешь в контакте с полицией…

Ивин молчал.

— Разве не так?

— Потому и нет результатов, что я работаю в контакте с полицией, — неохотно сказал он.

— А «Звездная группа»?

— Это Сивере.

— И что?

— Умер Херувим.

— Убийство?

— Пока неясно.

— Ладно, — я покусал ноготь на большом пальце.

— Подъезжаем, — сказал шофер.

По обе стороны мрачного гранитного углового дома на уровне второго этажа причудливой вязью неоновых трубок горела надпись: «Яхонт». В красных бликах ее, как памятники, неподвижно стояли двое, мокро блестя.

Сиверс шагнул мне навстречу.

— Обнаружили еще экземпляр — Халимов, студент Университета, пьяный и без документов. Говорит: был в компании. Он тебя интересует?

— Нет, — сказал я.

Сиверс хмуро кивнул.

— Мы его задержали — пока.

— Отпечатки? — спросил я.

— Каша.

— Где Валахов?

— Крутится.

— Еще не закончили?

— Там некоторые сложности…

— Пошли!

Я просто не мог стоять на месте. Предчувствие неудачи угнетало меня.

Мы прошли темный двор, вымощенный булыжником. Сеялся невидимый комариный дождь. Было холодно. Сиверс ладонью отжимал воду с костлявого лица: дорога разрыта, машина не пройдет, зачем ты приехал, отрываешь от дела, сидел бы себе в кабинете и прихлебывал чай… Он был прав. Мне следовало сидеть и прихлебывать. Ивин ядовито похмыкивал сзади.

— Как твои «звездники»? — в паузе спросил я.

— «Звездники» на месте, — буркнул Сиверс.

— Кого проверили?

— Весь «алфавит».

— Даже так?

— У них большое радение: восходит Козерог.

— А кто проверял?

— Верховский.

— Ладно.

Я перепрыгнул через лужу, в которой желтела консервная банка. У меня не оставалось никакой надежды. Верховскому можно было верить. Если он говорит, что «алфавит» на месте, то «алфавит» на месте. «Звездная группа» отпадает. Девяностолетний Туркмен, носитель мирового разума, сидя на молитвенном коврике, прикрыв больные глаза и раскачиваясь, выкрикивает в старческом экстазе бессмысленные шантры на ломаном русском языке, а покорный «алфавит», буквы мироздания — инженеры, медики, кандидаты наук, окружающие его, — склоняются и целуют полы засаленного халата, искренне веруя, что Великий Космический Дух низойдет с небес и просветлит их грузные томящиеся души. Трое убитых за последние полтора года — ушедшие к звездам. Махровая уголовщина. Хорошо, что не придется влезать в эти дела. Я глубоко вздохнул. Значит, полный провал. Значит, вся операция к черту. Нострадамус опять испарился бесследно. В одиннадцатый раз. Значит, метод исчерпал себя. Четыре минуты — это наш предельный срок. Меньше нельзя.

— Налево, — сказал Сивере.

Пригибаясь под аркой, мы выбрались в тесный переулок, один конец которого был перекрыт траншеей. У раскрытого телефона-автомата, присев на корточки, копошились люди в резиновых накидкёх. Вдруг — ощетинились голубыми фонариками.

— Уберите свет! — приказал невидимый Валахов. — Это гражданин Чаплыгин.

Гражданин Чаплыгин был в плаще поверх полосатой пижамы и в незашнурованных ботинках на босу ногу.

— У меня бессонница, — пробормотал он. — Я курил в форточку, гляжу — милиции много…

— Вы кого-нибудь видели здесь?

— Никого.

— Припомните хорошенько: кто-нибудь звонил из этого автомата?

Гражданин Чаплыгин выпучил глаза.

— Телефон уже неделю не работает…

— Как не работает?

Произошло быстрое движение на месте. Головы повернулись. Один из сотрудников Сиверса носовым платком осторожно снял трубку и послушал.

— Не работает, — растерянно подтвердил он.

Я посмотрел на Сиверса. Сиверс задумчиво моргал, и вода капала с его редких пружинистых ресниц.

Я отвернулся.

В машине Ивин сказал:

— Ничего не понимаю. Мы ошиблись — бывает. Но компьютер указал именно на этот автомат. Европейский ВЦ… — Закурил очередную сигарету. — О чем ты думаешь?

Шелестели шины. Морось ощутимо усиливалась. Набухли туманные шары света под проводами.

— Я думаю о докторе Гертвиге, — сказал я.

Ивин ошарашенно повернулся.

— Кто такой, почему не знаю?

— Доктор Гертвиг умер в семнадцатом году.

— Когда?!

— В январе тысяча девятьсот семнадцатого, незадолго до Февральской революции.

— Парадиагностика?

— Да.

— Погружение в историю?

— Да.

— Ну ты даешь, — после выразительного молчания сказал Ивин.

2. ДОКТОР ГЕРТВИГ И СТУДЕНТ

Луна была яркая и большая, просто невозможная была луна. Резкой чернью обдавала она булыжник на мостовой, битый череп фонаря, синюю листву в саду. Как мертвый ящер, ощетинясь оглоблями, лежала поперек улицы растерзанная баррикада.

Напротив нее, у здания рынка, зияющего каменным многоглазием, будто приклеенные, стояли Кощей и Тыква. Кощей гоготал и длинно сплевывал, а Тыква подкручивал свои дурацкие намыленные усы. Прямо зло брало: давно ли бегали как куропатки — теперь гогочут.

Человек, невидимый в низкой подворотне, шевельнулся, и лунный свет упал на фуражку, какие носят студенты. Ну слава богу, тронулись, пошли к площади, во мрак собора. Тыква переваливался, а Кощей придерживал шашку. Садануть бы по ним из револьвера — нельзя, нет револьвера, зарыт дома, в сарае, под поленницей. Не такое сейчас время, чтобы разгуливать с револьвером.

Погрузив кулаки в карманы тужурки, упрятав лицо в поднятый воротник, человек пересек улицу и прильнул к чугунной ограде. Взялся за железные прутья и, легко переломившись в воздухе, махнул прямыми ногами на другую сторону. Разогнулись ветви. Он знал, куда ему идти — к двери на стыке двух глухих стен. Он достал ключи. Ключи у него были. Ай да Абдулка, медный котел! Не обманул все же, подлец, татарская рожа! Зачем рэзать такой бедный доктор, совсем нищий… Плохо живет — слуга нету, жена нету, сам ноги моет… Иди другой этаж — баба живет, фабрика имеет… шибко толстый, богатый, деньги в подушку зашил — золото, Абдулка знает… Ее рэжь — бабу не жалко… Убей, пожалуйста, дай Абдулке пятисот рублей… Абдулка хитрый: пьяный был — ничего не видел… Сотню взял за ключи, пузатая сволочь.

В тусклом гробовом свете паутинного окна угадывалась черная лестница. Лезвие ножа просунулось в щель, звякнул сброшенный крючок — всё! Он проскользнул пахнущее аптечными травами междудверье. В коридоре было хоть глаз выколи, но он помнил, что — третья направо. Об этом рассказывал Сапсан. Гертвиг почему-то доверял ему. Именно ему. Правда, Сапсана больше нет. Исчез после провалов в организации, я даже имени его не знаю — просто Сапсан. Он первый понял, что это означает: врач, который не ошибается в диагнозе. Вообще не ошибается. Даже не осматривает пациентов. Мистика, не иначе. Оккультные знания. Что-то по ведомству госпожи Блаватской.

Он стоял посередине библиотеки. Луна струилась в широкие окна, и корешки книг за стеклом наливались жирным золотом. В простенке громоздился резной стол с секретером. Дай бог, чтобы это оказалось здесь. Потому что может быть тайник, сейф, абонемент в банке. Где еще хранить миллионное состояние? Но не деньги же мне нужны. «Медицина часто утешает, иногда помогает, редко исцеляет…» Записки какие-нибудь, протоколы наблюдений, просто лабораторный дневник… Он не замечал, что бормочет себе под нос, — руки уже сами выдвигали верхний ящик, наполненный бумагами. Страховой полис, поручительство, векселя на имя господина Констанди — не то, на пол… Старые документы, аккредитив, кипы желтых акций — не то… «Немецкий банк развития промышленности», «Гампа», «Товарищество железных дорог Юго-Востока России»… Ящик был пуст… Он вдруг испугался, что двойное дно, и перевернул его. Бронзовый подсвечник в виде обнаженной нимфы нерешительно качнулся на краю зеленого сукна и звякнул по ковру. Он обмер, закусив пальцы. Боже мой, нельзя же так, он же все погубит этой спешкой.

Внутри квартиры распадались неопределенные шорохи. Или кажется? Дно чистое, простое, без тайника… Дальше — фотографии на ломком картоне, остолбеневшие лица, женщины со вздернутыми плечами, мужчины в касках — на пол, давно умерли… Диплом медицинского факультета Санкт-Петербургского императорского — не то… Письма, груды писем… Опустившись на колени, он разбрасывал их. Третий ящик — ага! История болезни. Господин Мохов Евграф Васильевич, пятидесяти трех лет, купец первой гильдии, обратился по поводу… Крохман Модест Сергеевич, сорока девяти лет, мещанин, обратился по поводу… Грицюк Одиссей Агафонович… Быстрый Яков Рафаилович… Дымба Мустафа… Двести диагнозов. Палладину потребовался год, чтобы повторно собрать их… Любезный господин Палладии, который все понимает. Обещал помочь с документами, потому что нынешние документы — барахло, дрянь, на грани провала… Четвертый ящик — истории болезни — некогда, на пол… Дно простое, без тайника… Теперь с другой стороны, тоже четыре ящика… А затем секретер из множества отделений… Тетради! Тетради с заметками! Он листал серые клетчатые страницы. Ужасно много времени уходило, чтобы разобрать пляшущий почерк… «Симптомы, кои при наружном осмотре позволяют определить…» «Повышение температуры не есть признак болезни, но всегда признак ненормального состояния организма…» Одна, две, три… восемнадцать тетрадей. Придется захватить все. И, наверное, есть еще. Конечно, оба нижних ящика. Как я их унесу? Первый же городовой кинется на прохожего, который тащит узел в три часа ночи. Надо идти дворами, отсюда — вниз, через дровяные склады, мимо барж на канале, по Сименцам и Богородской протоке. В крайнем случае — отсидеться; в Сименцах есть такие притоны, господь бог не найдет…

Желтый колеблющийся свет озарил комнату.

— Руки вверх! — нервно сказали у него за спиной.

Доктор Гертвиг стоял в дверях. Оказывается, были другие двери, ведущие прямо в спальню. Проклятая спешка! На докторе был малиновый халат, расшитый драконами, в левой руке — отставя, чтобы видеть, — он держал керосиновую лампу, а в правой сжимал плоский вороненый пистолет.