День свершений

— Давай вернемся!

— Ни за что! — весело сказал Денисов.

— Ты с ума сошел…

— Мне это и требуется.

— Нас убьет молнией…

Тогда он прижал ее к себе и, несмотря на сопротивление, опять поцеловал в твердые губы.

— Я люблю тебя!

И Вера подняла тонкую руку.

— Здесь…

Он заметил наверху мост с обрушившимися перилами, под коротким пролетом которого медленно и лениво, обнажая скользкую тину на камнях, струилась черно-зеленая Поганка. Это была именно Поганка, он узнал. Полчища сонных лопухов стекались к ней. На другой стороне, как ведьмины метелки, торчали голые ветлы, и в мертвой неподвижности их было что-то пугающее. Он уже видел все это. Хотя — нет! Конечно! Это была ложная память, мираж, — фактор, сопутствующий «проколу сути». Огромный валун серым лбом высовывался из воды. Хватит выдумывать, сказал он себе. Нет никакого «прокола сути». Нет никакого «внутреннего зрения». Ничего нет. Обман.

Все было кончено.

Вера сильно тянула его:

— Пойдем…

— Ты прости, я приехал — иди, иди, дождь, страшно, я потом — завтра, или не приду… — быстро и неразборчиво пробормотал он, оторвал ее пальцы и по глинистой насыпи вскарабкался на мост. Останки перил шелушились краской. Дерево было горячее. Грохотало уже непрерывно. Лопухи при вспышках казались черными. Вера стояла внизу и махала руками. Это было здесь — второго июня. Много лет назад. Денисов не знал, чего он ждет сегодня. Наверное, чуда. Чуда не происходило. Видимо, следовало приехать сюда именно второго июня. Или совмещение календарных времен не так уж важно? Молния разорвалась прямо в лицо. Он на секунду ослеп. А когда схлынули красные и сиреневые пятна, плавающие в глазах, то в полумраке, оцепенело окутавшем мир, он увидел, что по мосту, пригибаясь, бежит человек с винтовкой и кричит что-то, разевая огромный жилистый рот. Видно было удивительно ясно, как под рентгеном. И еще несколько человек побежали к мосту, оборачиваясь и вскидывая винтовки. Денисов вдруг услышал выстрелы — хлесткие, пустые. Это вовсе не сторож колотил в колотушку. А от здания гимназии, от железных ворот с вензелем, четко затыртыкал пулемет. Денисов даже пригнулся. Кто-то из бежавших толкнул его, кто-то вскрикнул. Упала к ногам простреленная фуражка. Сапсан, как и все — в гимнастерке и обмотках, — появился на середине моста, размахивая маузером. «Ложи-ись! Ложи-ись!..» Часть бойцов залегла, и дула ощетинились из лопухов, но большинство побежало дальше — с размазанными от беспамятства лицами. Их было не остановить. Денисов почему-то оказался внизу, он не помнил, где его столкнули, и в бледном пузыре света видел, как, изогнувшись, занеся маузер, оседает Сапсан — метрах в пяти от него. Все происходило очень замедленно, точно со стороны. Ухнула пушка вдоль Сибирского тракта, и на другом берегу Поганки вспучился земляной разрыв. Тогда даже те, кто залег в лопухах, побежали дальше. А некоторые падали и оставались лежать. И Сапсан остался лежать. Денисов опять вскарабкался наверх. Черная пыль выедала глаза. Лицо Сапсана было в крови и в разводах потной грязи. Зрачки его закатывались голубоватыми белками. Шевельнулись разбитые губы. «По-бе-да…» — прошептал Сапсан. Денисов, как мог бережно, поддерживал его тяжелую голову. Из пустоты появилась Вера и, взяв за плечо, умоляюще сказала:

— Пойдем отсюда…

Танцевали вертикальные молнии, и гром перекатывал чугунные болванки за облаками.

На мосту уже никого не было.

— У меня галлюцинации, — слабо ответил он.

— Пойдем, я тебя уложу, ты совсем больной…

Все было кончено.

Вера подхватила его и повела. Денисов шел, покорно переставляя ослабевшие ноги. Грохот уносило куда-то в сторону, молочные вспышки бледнели; гроза отступала, на раскаленную потрескавшуюся землю не упало ни одной капли дождя.

5. МЕССА В «ХРАМЕ САТАНЫ»

— Сейчас пустят свиней, — сказал Бьеклин.

— Откуда вы знаете?

— В программе указано Панургово стадо.

— Причащение?

— Да. Смотрите, чтобы вас не покалечили.

— Постараюсь, — ответил я.

Шестипалая когтистая лапа горела над лесом, и неоновые капли крови стекали по ней. «А-а-а!.. У-у-у!..»— голосила толпа. Бледно-зеленые тени метались вокруг дубов, и лица у всех были как у вставших из гроба.

— Упыри, — сказал Бьеклин.

Валахов мрачно подмигнул мне. Суматоха была бы очень кстати. Мне надо было во что бы то ни стало избавиться от наблюдения. Бьеклин уже третий час ходил за мной как привязанный, фиксируя каждый шаг. Я был уверен, что он записывает меня на видео. Я не возражал, это была его работа, — Валахов занимался тем же, и в договоре о совместных операциях был обусловлен самый жесткий взаимный контроль. Так что я не мог жаловаться. Я лишь хотел бы знать, где проходят границы полномочий Бьеклина. Каковы секретные инструкции? Например, может ли он меня убить? А если может, то при каких обстоятельствах? Я не сомневался, что такие инструкции существуют. Это было не праздное любопытство: месса продолжалась третьи сутки, позавчера ночью погиб Ивин. Его нашли на берегу Озера Ведьм (Остербрюгге), безнадежно мертвого, с двумя пулями, выпущенными в спину. Мне следовало соблюдать максимальную осторожность. И тем не менее от Бьеклина следовало избавиться — карман мне жгла записка, прочтенная полчаса назад при свете факелов погребальной процессии, — всего четыре слова на крохотном клочке бумаги: «Остербрюгге, полночь. Ищу брата». Я не заметил, кто сунул ее. Во время похорон, когда завывали гнусавые рога архаров, когда пищали мокрые бычьи пузыри, когда отверзлась электрическая преисподняя и запахло серой, сжигаемой на железных противнях, а внуки Сатаны с криками: «Ад!.. Ад идет по земле!..» — целыми пригоршнями начали разбрызгивать вокруг себя консервированную кровь (фирмы «Медикэл пьюэ донорз»), я вдруг ощутил быстрое слабое прикосновение к ладони, и пальцы мои непроизвольно сжались. Но когда я обернулся, то на меня вновь уставились радостно-бессмысленные хари: демон-искуситель, и демон-младенец, и вампир с окровавленным ртом, и Дракула, и Гонзага, и Кинг-Конг, и пара горбатых домовых, обросших паутиной, и семейка вурдалаков — родителя с детишками, и веселая компания оживших мертвецов, которые, двигая челюстями, жаждали сладкой человечины. Я не мог определить, кто из них секунду назад был возле меня. Синие хитоны демиургов перемешивали этот оживший гиньоль. Демиургов было слишком много. Я надеялся, что Бьеклин также не заметил — кто? Во всяком случае, на лице его не дрогнул ни один мускул и он брюзгливо сказал:

— Начинается…

В то же мгновение истошный поросячий визг прорезал холмы Шварцвальда. Толпа завыла. Сквозь просветы тел я увидел, как на поляну хлынуло что-то черное, уродливое, колотящееся. Свиньи были опоены водкой, а шкуры их безжалостно подпалены. Истерзанные болью и страхом, они, как безумные, сшибались неповоротливыми жирными тушами. Впрочем, люди были не лучше. Десятки торопливых рук потянулись вниз. «Я буду сатаной!..» — отчаянно завопил кто-то. Свиней хватали и раздирали на части. Когтистая лапа в небе разжималась, выстреливая пучками фосфорических искр. Картина была нереальная. Считалось, что в черных свиней после осквернения мессы вселяются черти, а причастившийся мясом черта сам приобретает сверхъестественные качества. Меня подташнивало. Человек в наше время все чаще хочет быть не человеком, а кем-то иным. Жуткое людское варево медленно вращалось, выталкивая меня на периферию. Лупили в грудь и в спину. Патлатая ведьма вдруг ринулась ко мне. с явным намерением укусить за нос, а малосимпатичный вурдалак припал к моей шее, чмокая и пытаясь найти сонную артерию. Я ожесточенно работал локтями. Я намеренно не искал Бьеклина, но боковым зрением видел, как его постепенно отмывает в сторону, а Валахов, будто бы пытаясь помочь, на самом деле оттесняет его еще дальше. Рослые оборотни заслонили их. Все было в порядке. Меня выбросило в кусты. Я быстро перебежал метров пятьдесят и замер.

Лес в гладком зеленом свете стоял — чистый, выцветший и неподвижный, как на старинном гобелене. Широко раскинулись дубовые ветви. Я хорошо представлял себе холмистую равнину Шварцвальда. Точно на карте. До Остербрюгге отсюда было километра два — вдоль ручья, мимо Старой Мельницы. По программе там происходили Пляски Дев. За ближайшим дубом я достал из сумки невесомый пластиковый комбинезон и переоделся. Конечно, сегодня я проверял свой костюм, и Валахов проверял его тоже, но за последние три часа, которые мы провели рядом, Бьеклин вполне мог всадить мне микрофон размером с маковое зерно или портативный передатчик, по сигналам которого меня запросто определили бы на расстоянии. Я не хотел рисковать. Ивина убили именно в Остербрюгге. Наверное, тоже вызвали запиской. Это вторичное приглашение туда здорово походило на провокацию. Но ведь не бывает таких глупых провокаций? Я сориентировался по «Храму Сатаны», где на рогатых башнях дрожали синие шлейфы костров, и зашагал вперед. Я хотел прийти немного пораньше, чтобы осмотреться на местности. Всегда полезно осмотреться и наметить возможные пути отхода. Неизвестно, что меня ждет, в игру включены очень крупные силы. Я вспомнил аршинные заголовки сегодняшних газет. Нострадамус предупреждал, что необходимо срочно задержать поезд Вапуту — Габа, так как железнодорожный мост через Бье заминирован террористами. Нострадамус предупреждал, что «Боинг-707», рейсом на Токио, который через три часа должен был взлететь с аэродрома «Саммерлайф», имеет серьезную неисправность в моторе. На этот раз он обратился прямо в редакции крупнейших информационных агентств, — видимо, учитывая историю с «Безумным Гансом». Мне это не нравилось: целых две передачи прошли менее чем за сутки. Ранее Нострадамус не проявлял подобной активности. Вероятно, что-то случилось. Что-то из ряда вон выходящее. Во всяком случае, теперь сведения о Нострадамусе открыто попали в прессу и газеты просто захлебывались. Я представлял, под каким колоссальным давлением окажемся мы все в ближайшие же дни: «Иджемин бэг» недвусмысленно обвиняла нас в создании нового информационного оружия. В короткой справке, которую я получил вчера по своим каналам, указывалось, что оба звонка были сделаны на терминалах Европейской телефонной сети, причем задействованы западные линии Союза. Сейчас координаты абонента устанавливаются. Судя по всему, Нострадамус включился непосредственно в главный Европейский коммутатор.

Черный ручей пересек мне дорогу. Я свернул и пошел по его топким хлюпающим берегам. Вода блестела, как ведьмино зеркало, — ничего не отражая. Беззвучная летучая мышь шарахнулась у меня над головой и пропала за деревьями. Главный Европейский коммутатор транспонирует сигналы телефонных сетей в Западной и Восточной Европе, а также в значительной части Азии. Чтобы включиться в него, необходимо иметь десять восьмизначных совершенно секретных телефонных кодов — в восходящей иерархии. Я сомневался, что во всем мире найдется хотя бы пять человек, которым они доступны в полном объеме. Впрочем, это еще предстояло проверить. Хотя проверка была бы чисто формальной. Я был убежден, что эти пять человек абсолютно ни при чем. Я просто кожей чувствовал, что традиционные версии здесь бессильны. Требовался рывок сознания. Мы столкнулись с неким явлением, выходящим за рамки обыденных фактов. А именно: мы столкнулись с врожденной или приобретенной способностью вычерпывать громадное количество информации когда угодно и откуда угодно, без всяких запретов и ограничений. Насколько я понимаю, речь шла. о профессиональном ясновидении. Почему, собственно, нет? У нас были определенные данные по ясновидению. Например, доктор Гертвиг (парадиагностика). Например, «Храм Сатаны» с его приступами группового безумия. Например, «Звездная группа», в которой работает Сиверс. Профессиональное ясновидение — это серьезная штука. Пожалуй, самая серьезная из всего, с чем до сих пор сталкивалось человечество. Нострадамус пробивает любые расстояния, для него практически нет тайн, нам неизвестны его цели — весь мир может оказаться под жестким рентгеном власти… Я прибавил шагу. До полуночи оставалось еще пятнадцать минут. Лес расступился, отбросив назад гнетущие бородавчатые стволы, и открыл равнину, где над расширившимся серебром ручья махала скрипучими крыльями черная ветряная мельница, а у костров возле нее под костяной пересып барабанов плясали обнаженные женские фигуры. Девы уже начали свой очищающий ритуал. Было их человек пятьдесят. На ровной площадке перед плотиной в красноватом жаре углей они выделялись очень рельефно. Я знал, что смотреть на Пляски категорически запрещено. Нарушение запрета карается смертью. Девы крадут мужчин и прячут их под землей в карстовых пещерах. Оттуда не вырваться. Я пошел вдоль опушки и довольно быстро обнаружил первый сторожевой пост — обнаженная девушка лет восемнадцати дремала на корточках, прислонившись к стволу, и на коленях ее лежал скорострельный автоматический карабин. Я тихонько растворился во мраке. Будем надеяться, что этот пост — единственный со стороны леса.

Я миновал его, пересек небольшую бобровую запруду, усеянную хатками, и в этот момент меня негромко окликнули:

— Кто там?

— Ищу брата, — сказал я.

— Я ваш брат.

Он стоял в черноте орешника, и сине-зеленые пятна теней скрадывали его очертания. Даже рост было не определить.

— Не зажигайте света, — сказал он. — Незачем. Вы готовы записывать?

— Да, — сказал я.

— Приступим. — Невидимый мне собеседник сразу же начал диктовать, быстро и внятно выговаривая каждую букву: — «Создана группа, условное название „Ахурамазда“, приблизительный состав — около шестидесяти человек. Основное ядро — демиурги из ложи Мастеров. Руководитель группы — Трисмегист, псевдоним, настоящее имя неизвестно, демиург. Научный руководитель группы — Шинна, псевдоним, настоящее имя неизвестно, демиург. Технический руководитель группы — Петрус, псевдоним, настоящее имя неизвестно, демиург. Постоянная база группы — Оддингтон, Скайла. Задача группы — семантическая акупунктура. В работе используются сильные возбуждающие и наркотические вещества. Через военное ведомство заказано некоторое количество отравляющего газа ХСГ-18…»

— «Безумный Ганс»? — спросил я.

— Не перебивайте, — властно сказал собеседник. — У нас диктофон не в порядке? «За последние трое суток семь человек из группы погибли при неизвестных обстоятельствах. По официальной версии — нуждаются в отдыхе и отправлены в горы. На самом деле тайно, под чужими именами, похоронены на кладбище в Скайла. Еще четверо увезены в специальную клинику. Диагноз — шизофрения. По некоторым данным, Трисмегист усиленно занимается вопросом о действиях русских партизан под Минском в интервале август — октябрь, тысяча девятьсот сорок второго года; заказаны мемуары, заказаны карты местности, заказаны документы из немецких архивов. Обращаю особое внимание на то, что два дня назад создана так называемая „Шахматная секция“. Помимо демиургов, туда включены три настоящих шахматиста в категории, мастера спорта.

Фамилии установить не удалось. Один из шахматистов — участник международного турнира в Схевенингене в мае прошлого года…»

Что-то треснуло над «Храмом Сатаны», и оттуда к черному небу, раздвигая сырую темь, взлетели огненные красные шары, заливая лес фотографическим светом.

Началась месса.

— Отступите в тень, — приказал мне собеседник, — Вы слишком на виду.

Он был в синем хитоне с нашивками низших степеней, а лицо — хищное, крючковатое, птичье.

— Так вы демиург? — спросил я.

— Не перебивайте. Трисмегист усиленно собирает мозаику. Цитирую: «Нострадамуса можно установить путем прямого экстрасенсорного контакта по биографическим признакам». Принцип «слепого адресата». Расшифровка принципа неизвестна. Еще раз подчеркиваю: сорок второй год, леса под Минском.

— Один вопрос, — сказал я. — Почему вы решили передать эти сведения?

— Вы не поймете.

— А все же?

Демиург сморщил резко заостренный нос.

— Меньше боли, меньше невыносимого суицида, меньше смертельной правды — некоторое оздоровляющее начало, это как лекарство. Истина убивает… — Он раздраженно отмахнулся рукой. — Ладно! Следующая встреча — на Святую Вальпургию. Раньше мне не вырваться. Я ухожу первый, не пытайтесь выяснить мое имя — вы все погубите…

Опять вспыхнуло, и шары затрещали. Когтистая лапа Сатаны давила их в небе. Я увидел, что демиург повернулся, но почему-то не уходит, — он стоял, странно покачиваясь, будто пьяный, а потом упал лицом вперед, и хитон его задрался, обнажив мускулистые ноги в плетеных римских сандалиях, какие обязан носить каждый посвященный. Я нагнулся над ним и поднял голову. Глаза его закатились. Он был мертв.

От леса, от сплетенных пурпурных теней, отделился Бьеклин с пистолетом в руке и тоже посмотрел. Мелкие кости непрерывно двигались на лице его.

— А ведь я даже не успел выстрелить, — растерянно сказал он.

6. В ЛЕСАХ ПОД МИНСКОМ

Гауптштурмфюрер похлопывал стеком по черному сияющему голенищу.

— Хильпе! Вы уверены, что за ночь ни одна собака не выскочила из этой паршивой деревни?

— Так точно, господин гауптштурмфюрер!

Староста, мнущий картуз поодаль, подтверждая, затряс клочковатой сильно загорелой яйцеобразной головой.

— Нихт, нихт… Все по хатам…

— Что он бормочет?

— Он говорит, что все жители деревни на месте, господин гауптштурмфюрер!

— Смотрите, Хильпе, вы головой отвечаете за секретность операции.

— Так точно, господин гауптштурмфюрер!

Маленький полный Хильпе тянулся на носках, но едва доставал до подбородка офицеру СС.

— Вы двинетесь через час после нас. Направление — деревня Горелое. Там ссадите людей, скрытно выйдете к Мокрому логу и займете позиции на краю леса, перекрыв выход из болот. У вас будет три пулемета. Вам что-то неясно, Хильпе?

— Болото непроходимо, господин гауптштурмфюрер, — низенький Хильпе даже взмок оттого, что приходится возражать начальству. Но гауптштурмфюрер благосклонно кивнул.

— Правильно, Хильпе. Непроходимо. Именно поэтому Федор поведет свой отряд туда.

— Есть там тропки, герр комендант, — подобострастно сказал староста, напряженно прислушивающийся к гортанным звукам чужой речи. — На карте оно правда что не того, а тропки есть… Проведем вас, можете не сомневаться…

— Ваша задача, Хильпе, сдерживать партизан, пока не подойду я — двумя ротами. — Гауптштурмфюрер поднял одутловатое, с прозеленью от бессонницы лицо к озаренным верхушкам берез: — Какое утро, Хильпе! Да у вас тут просто санаторий… Перед выходом деревню сжечь!

— Слушаюсь, господин гауптштурмфюрер!

Утро в самом деле было чудесное, и, когда машины, скрежеща на проваленной дороге, пятнистыми тушами зарылись в лес, солнце уже вытекло из горизонта и теплое туманное золото его обволокло воздух. Вспыхнули сухие иглы на соснах. Загомонили птицы. Пестрая сорока, выдравшись из ветвей, уселась на самую макушку и заверещала, напрягая все свои склочные силы. Связной отряда, примостившийся в развилке могучих лап, вздрогнул и чуть не выронил бинокль.

— Тьфу ты, зараза!..

Обдирая колени, он скатился к хвойному распадку — там его ждала лошадь, а через полчаса — охлюпкой, подпрыгивая на острой спине, — он ворвался на поляну в красном бору и, бросив поводья, задыхаясь, соскочил у бревенчатой землянки.

— Пропусти к командиру!

— А зачем тебе командир?

— Говорю пропусти — срочное донесение…

И когда вышел коренастый бородатый человек, одергивающий гимнастерку за широким ремнем, то связной выдохнул, как кот, одной фразой:

— Идут, товарищ командир, четыре грузовика на Горелое, деревню подожгли, сволочи…

Командир задумчиво, будто не видя его потного взъерошенного лица, кивнул: «Хорошо, отдыхай», — и вернулся в землянку, где мигала редкими хлопьями коптилка на стене, а посередине, отъединенный пустым пространством, горбился на пузатой табуретке человек в изжеванном городском костюме:

— Как выглядит этот офицер?

— Гауптштурмфюрер Лемберг? Высокого роста, бледный, худощавый, отечный, волосы белые, неприятно щурится все время, — сразу же ответил человек. — Хильпе, комендант, — низенький, толстый, суетливый, подстрижен бобриком…

— Ну, коменданта он мог видеть в Ромниках, — сказал комиссар и поправил ватник на ознобленных плечах.

— А староста?

Человек на табуретке опустил набрякшие веки. Он опять до осязания зримо увидел незнакомую тесную комнату, в неживом полумраке которой угадывались комод и громоздкий шкаф, а на вешалке подолами и рукавами теснилась одежда. Он никогда раньше не видел этой комнаты. Он мог бы поручиться. Скрипнула дверь — неуверенно, как больная, появилась женщина, закутанная до самых глаз в толстый платок, подошла к окну и не сразу, несколькими слабыми движениями отдернула плюшевые шторы. Проступил серый тревожный отсвет, крест-накрест перечеркнутый полосками бумаги. А за ними — город и река в гранитных берегах, подернутая шлепаньем дождя.

— Что с вами, Денисов?

Он очнулся.

— Извините, не спал трое суток… Староста — лет пятидесяти, среднего роста, почти лысый, на голове — клочья бумажные, очень темное лицо, щербатый…

— Дорофеев это, больше некому, — определил комиссар. — Увертливый, сволочь, никак до него не дотянуться.

— Ты вот скажи: проведет твой Дорофеев сотню человек через болота или не проведет?

— Проведет.

Тогда командир выложил на стол пудовые кулаки.

— Немцы двумя ротами вышли из Новоселков и движутся сюда по лесной дороге, — сообщил он.

У Денисова ввалились небритые щеки.