Помоги проекту - поделись книгой:
Заведутся у нас денежки, опротивеет нам вдруг это место и тогда — давай бог ноги. Тогда не найти парохода, достаточно быстроходного для нас. Так случилось и с Петерсом: в его торопливости не было ничего необыкновенного. Он вышел из дому, как бы на прогулку, и оставил в Санто Джозефе все свое имущество. В Самараи он смог купить себе дорожный костюм для парохода, а все остальное в Сиднее. Там он и «загуляет» на несколько месяцев, а затем вернется домой.
Так он и бросил все, включая Леони. Несмотря на то, что это было не в первый раз, она затосковала. Тоска светилась в глубине ее кротких глаз. Она чувствовала себя несчастной, скучала и плакала из-за своего негодного сожителя. Это было ясно даже для такого ненаблюдательного человека, как я. Я не очень склонен совать свой нос в переживания туземных женщин, в особенности когда они спутались с белыми, но я не мог не восхищаться привязанностью Леони к Петерсу и, хотя встречал ее лишь изредка, всякий раз меня поражало трагическое лицо этой девушки, тоскующей по своему мерзавцу. Не следует позволять жалости, симпатии и тому подобным вещам усложнять жизнь, и без того нелегкую, а поэтому я избегал Леони, но все-таки не мог не заметить, что Петерс был для нее дороже всего на свете.
Хозяин судна, совершающего рейсы между такой группой островов, как наша, и уголком цивилизованного мира, является в одно и то же время и газетой, и почтальоном. Он привозит почту, но вместе с нею целый короб не менее интересных сплетен с юга. Там приходят к нему люди с новостями, которые могут быть интересны и для севера.
Таким-то образом я и узнал об удивительных приключениях Петерса в Сиднее.
Я сидел в глубоком кресле на веранде гостиницы в Самараи, потягивая виски с содовой водой и лениво наблюдая за погрузкой парохода, когда вдруг влетел Гике, американский судостроитель. Он только что вернулся из Сиднея, куда ездил отдохнуть, и привез массу новостей. Он придвинул свой стул ко мне, а я приказал «бою» принести вторую порцию виски.
— Послушайте, — сказал Гике, подмигивая мне из-за стакана. — Ваш друг Петерс ни в чем себе не отказывает там, на юге.
— Это понятно, — согласился я. — Он уехал отсюда с целым мешком жемчуга, которому мог бы позавидовать король.
— Беда с этими молодцами, которые торчат у острова Джозефе. Вы, кажется, воображаете, что это единственное место, где можно найти жемчуг? — сухо заметил Гике.
— А разве Петерс находит его в гавани Сиднея?
Серые глаза Гикса сверкнули.
— Во всяком случае, недалеко оттуда. Что, если я вам скажу, что он нашел там жемчужину высокой ценности.
Я сперва подумал, что он говорил про «Жемчужину Раздора», но Гике рассказал все толком. Оказалось, что Петерс, действительно, зажил в Сиднее на широкую ногу: остановился в лучшей гостинице, жил как какой-нибудь лорд, и вообще производил впечатление, будто он был королем Тихого Океана. Он влюбил в себя очень богатую невесту — хорошенькую невинную девушку с несколькими миллионами приданого, очаровав ее своим видом богатого человека. Я знаю, что Петерс, когда захочет, может очаровать кого угодно, а не только женщин, потому что он хорошо знал их и был экспертом по этой части.
— Он женится на ней, или мое имя не Гике. Тогда уж прощай Санта-Джозефс и ловля жемчуга: мистер Петерс превратится в изящного богатого джентльмена.
Ну, мы и выпили за его здоровье, хотя, видит бог, мне стало жалко этой богатой девушки, собирающейся купить себе Петерса в мужья. Но хозяину корабля, совершающему рейсы между островами, не к лицу корчить из себя рыцаря Галахэда, гарцующего на коне и спасающего девушек от драконов.
Это была самая крупная новость, с которой я возвратился в этот рейс. Могу вас уверить, что она произвела большее впечатление, чем все новости мира, и мы начали гадать, выгорит ли у Петерса это дельце.
Нечего говорить, что я не отправился к Леони, чтобы сообщить ей эту приятную новость. Но она все. таки услыхала об этом. Ничего не скроешь, когда повсюду торчат эти «бои». Новость эта, как по телеграфу, передавалась из «куста в куст» и каждый туземец нашей островной группы уже знал ее, как только я ошеломил ею торговца Смиддерса.
Любопытных людей могло бы заинтересовать, что думала об этом Леог ни, но я, может быть, из-за трусости не чувствовал никакого любопытства. Какое мне было дело до этого бедного маленького коричневого создания?
Все возвращающиеся с юга привозили свежие новости о Петерсе. Он стал чем-то вроде национального героя, действиями которого интересовались более, чем действиями президентов, королей, сановников и прочей мелкоты. Дела его, повидимому, шли в гору. С каждым рейсом я привозил кое-какие новости о нем.
А затем пришли газеты с подчеркнутыми карандашей заметками из хроники светской жизни. Там было объявлено о помолвке нашего Петерса с богатой наследницей. Мы очень удивились, узнав, из какой знатной фамилии он происходит, и с усмешкой подумали, что сказали бы его почтенные родители, живущие в своем поместии в одном из английских графств, если бы узнали, какова была карьера их сына, пока Ваал и Купидон не вернули опять его имя на столбцы светской хроники.
Мы хохотали, в то же время жалея его невесту, и, мне думается, что Леони долго плакала по ночам, прежде чем принять на себя какой-то странный, загадочный вид. Возбужденное любопытство так и осталось неудовлетворенным, но я лично не желал бы находиться на месте Петерса, если бы ему пришлось встретиться с нею.
Мне это казалось невероятным, но в один прекрасный день, когда я съехал на шлюпке на берег в Самараи, я увидел Петерса, поджидавшего меня. Он сказал, что приехал для того, чтобы окончательно покончить со своими делами на островах и затем навсегда покинуть это проклятое место. Это казалось довольно правдоподобным, но мне часто потом приходила в голову мысль, что его также могло притягивать болезненное желание еще раз взглянуть на дом, где он добыл окровавленными руками «Жемчужину Раздора». Я, видите ли, верю в старую теорию возвращения преступника на место преступления. Мне приходилось это наблюдать неоднократно.
Как бы то ни было, но Петерс возвратился. Он очень изменился, стал еще хитрее и загадочнее и еще более уверенным в своей способности обращать зло себе на пользу. Он стал еще более скрытным и рассеянным. Но это была не рассеянность влюбленного (я содрогался при мысли о медовом месяце. ожидавшем его невесту), а скорее человека, которого вдруг окутала тьма. Уж, если вы хотите знать, то я скажу, что он был не совсем нормален.
Этот наш переход был довольно странный. Петерс не обнаруживал желания доверять мне свои тайны, и мы, в сущности, очень мало разговаривали. Похоже было, что на корабле покойник.
Признаюсь, меня мучило любопытство на счет судьбы «Жемчужины Раздора». Если такая драгоценность появилась бы на рынке, она должна была бы произвести сенсацию. О ней наверное писали бы в газетах. Но, как будто, еще никто не слыхал о ней, кроме Петерса и меня.
Я попробовал коснуться с ним этого вопроса.
— Что вы выручили за «Жемчужину Раздора»? — спросил я его с деланно-равнодушным видом во время одной из наших молчаливых трапез.
Он равнодушно посмотрел на меня своими странными глазами.
— Не так много, как я рассчитывал, — коротко ответил он и снова ушел в себя.
Но по его манере я угадал, что он ее не продал, что она овладела им и все еще дремлет тихо в своем мягком гнездышке на его загорелой груди. Он купил свою богатую невесту на более мелкие жемчужины и не мог расстаться с бесценной чародейкой. Будь я судьей, я повесил бы Петерса только за это, но ведь мы не судьи.
Обитатели Санта-Джозефс также заинтересовались Петерсом, как будто он был новым видом кокосового ореха, наполненного ромом и молоком. Но они также мало с него взяли, как будто бы говорили с этим самым орехом. Петерс сделался теперь большим человеком с загадочной душой. Мы его теперь боялись больше, чем когда, либо прежде.
Леони выехала к нему навстречу на пироге с полдюжиной «боев» у весел. Свидание их — покинувшего и покинутой — было самое спокойное и хладнокровное, какое только можно себе представить. Петерс более, чем когда либо, походил на железный прут. Справившись со всем, что ему было нужно, он сошел на берег, где его поджидала Леони, и, рассеянно поздоровавшись, обнял ее за талию. Так она и пошла рядом с ним. Это была самая обыкновенная встреча в мире.
А между тем, для тех, кто знал ту земцев и у кого были открыты глаза, в ней было что-то зловещее. Леони была так спокойна, так сдержана, незаметно было, что она огорчена. Она казалась как-бы застывшей, недоступной. Кто из белых людей осмелился бы разобраться в диких, первобытных мыслях, роившихся в ее голове?
Насколько мне известно, только ее родные и видели их после этого в живых.
Обыкновенно я не дохожу до Венканара. Это не более, как точка, отстоящая в шестистах милях расстояниия в открытом океане. Это одно из тех мест, которые уже свыклись с мыслью, что о них все забыли. Но старый Хилей, который не только торговал, но и царил там, выписал довольно большой груз товаров, и я взялся его доставить, столько же из желания оказать старику услугу, сколько из-за фрахта.
Было решено, что по возвращении я захвачу Петерса с собой, чтобы отвезти его на юг.
Мы шли туда под благоприятным пассатным ветром, но на обратном переходе попали в полосу штиля. Нам выпали на долю бесконечные дни полного затишья и если-бы я уже не выучился терпению, я думаю, что мне бы это надоело. Но в конце концов привыкаешь к бесцельному шатанию. На шестой день по выходе в море, мы прошли не более ста пятидесяти миль. Не было ни малейшего ветра, я развел пар, и мы час за часом медленно ползли по огромной зеркальной равнине, чуть-чуть колыхающейся, но неизменно гладкой. Солнце пылало на небе, которое как бы заимствовало цвет от моря.
В час полуденной вахты, называемой «собакой», «капитан», которому этот титул давался только из вежливости, хотя он им весьма гордился, пришел ко мне на ют, где я дремал в кресле, сделанном туземцами по рисунку одного миссионера, который, по правде сказать, сумел соединить удобства с наименьшими размерами.
— Одна человек, пирога он идет, табада, — доложил мне этот «бой» на своем ломаном английском языке.
Я сонно кивнул головой и хотя удивился тому, что пирога могла забраться так далеко, но не счел нужным беспокоиться из-за сумасшествия туземных мореплавателей. Как я уже сказал, солнце сильно припекало, бросая свои отвесные лучи на тент, а мерный стук машины как бы убаюкивал меня.
Но «капитан» не отставал от меня, рискуя вызвать гнев.
— Табада, — снова повторил он, — Ты посмотри-погляди; одна человек пик-пик в пироге. Ки-ки кругом, циплята кругом.
Тут я окончательно проснулся. Пирога была очень мала и в ней находился какой-то корм, привлекавший морских чаек. Мой долг повелевал мне выяснить, в чем дело.
Я послал «капитана» за подзорной трубой и, когда он ее принес, навел ее на указанную им на обширной поверхности океана черную точку. Она оказалась, действительно, очень маленькой пирогой, над которой кружились морские чайки. Я сделал знак «капитану» и он, взявшись за штурвал, повернул корабль носом к утлому челноку.
«Какие-то туземцы, должно быть, поплатились жизнью за свое безрассудство», — подумал я.
Солнце спускалось к горизонту с такой быстротой, как будто оно утомилось от собственного жара и торопилось окунуться в прохладную пучину моря. Я поддал еще пару.
Да, несомненно, в пироге что-то находилось. Чайки разлетелись во все стороны и до нас доносились их гневные крики. Челнок уже находился почти борт о борт с нами, когда мне удалось разглядеть, что в нем находилось.
Лучше я не стану описывать, что там было. Чайки и солнце уже сделали свое дело над грузом челнока. Я не из особенно впечатлительных людей, но, признаюсь, меня затошнило. «Бои» завыли, как бешеные собаки.
Нет, не буду описывать того, что находилось в челноке: достаточно сказать, что он заключал в себе все, что оставалось от Петерса и Леони. Я остановил машину и челнок притянул к борту. Я смотрел на них сверху и мог без труда восстановить трагические обстоятельства, при которых они вернулись ко мне на широком просторе океана.
Было ясно, что Леони чем-нибудь оглушила или опоила Петерса. Пока сознание еще не вернулось к нему, она связала его такими узлами, какими умеют опутывать одни туземцы. Он был перевязан, как курица. После этого она взялась за весла и, пробравшись через каменную гряду, она увезла отвергнувшего ее любовника в океан, где они очутились вдвоем, одни на веки.
Я не знаю, сколько времени она продолжала грести, но перевязанный Петерс, должно быть, лежал, как бы в узком гробу, в то время как влюбленная в него девушка вела его погребальное судно в дразнящую синеву волшебного кошмара. И солнце жгло, и жажда мучила его.
Она тоже страдала в своем слепом безумии и, отбросив весла, пустила челнок по воле ветра. И уже после того, как в муках этого кромешного ада все стерлось и забылось в ее уме, она освободила обоих, перерезав ему и себе вены у кистей рук острым краем устричной раковины.
Так и плыли они одни по воле ветра и морских течений, отрезанные от всего мира бесконечным простором океана, и только теперь Петерс вернулся к кораблю, который должен был увезти его от нее.
Но теперь ничто уже не могло разлучить их и он мрачно скалил зубы на меня.
Я не хочу, чтобы вы подумали, что это была трогательная или великолепная картина. Это был один сплошной ужас. И лишь потом я понял все его значение.
Эта мрачная повесть имеет странный конец.
Я колебался было рассказать о нем, но, может быть, лучше покончить с этим сразу.
Леони нашла «Жемчужину Раздора» в мешечке, висевшем у Петерса на шее. Она вынула ее из тайника и сунула во впадину его волосатой груди. Может быть, она выполнила этим какой-либо первобытный ритуальный обряд.
Там она и покоилась, переливаясь в своей ужасающей оправе, вделанная в уродливую рамку, но все так же манящая, искушающая, все еще полная волшебного очарования.
Вы уже отчасти знаете меня за человека степенного, осторожного, живущего своим трудом и не вмешивающегося в то, что его не касается, но в ту минуту, когда я завидел «Жемчужину», вы бы меня не узнали. Да, я едва ли и сам себя узнавал.
Клянусь вам, что она меня звала к себе, клянусь, что ее влюбленный взор лишил меня рассудка. Охваченный волной алчности и страсти, я позабыл об отвратительном грузе этого плавучего гроба и видел только «Жемчужину».
Весь мой страх, все мое благоразумие исчезло.
Мне уже пора бы, кажется, знать, как прыгать в лодку, а, между тем, — это вам покажет — насколько я обезумел— вся моя сноровка покинула меня на этот раз. Я прыгнул в челнок так неловко, как это делают люди, не имеющие понятия о море. Во мне не оставалось ни капли разума. Истрепанный морем челнок раскололся на двое и все мы — трупы, жемчужина и я — оказались в воде. Океан стал страшным, но я не думал ни о чем другом, кроме спасения «Жемчужины».
Я был в одной фуфайке и коротких брюках, но они мне мешали. Я нырнул и открыл глаза в помутневшей воде. Алчность придала мне сверхестественную силу. Я увидел, как «Жемчужина» лениво спускается ко дну вместе с другими темными предметами. Я с бешенством нырнул за ней еще раз, плывя вниз головой, как это делают искатели жемчуга.
Был момент, когда концы моих пальцев коснулись ее. Но я не мог ее схватить. Она скользнула вниз.
Петерс спускался мимо меня, как бы ныряя, как и я, за своей «Жемчужиной». При приближении его тела, она свернула в сторону, избегая его. В эти несколько секунд я пережил целую вечность, ясно отдавая себе отчет во всем. Но я уже не мог ее догнать. «Жемчужина Раздора» вернулась в море.
В ушах у меня звенело, а легкие, казалось, готовы были лопнуть. «Жемчужина» исчезла.
Леони спускалась в бездонную пучину к своему сожителю.
Я вынырнул на поверхность с таким усилием, как будто свинцовый груз притягивал меня вниз. Беспредельное ясное небо приветливо мне улыбнулось. И свежая струя воздуха про никла в мои легкие. Меня вытащили на палубу шхуны.
Во всякое иное время я бы потерял сознание в эту минуту, но бешенство еще меня не покидало. Как сумасшедший я заорал на «боев», приказывая им нырнуть в воду. Но мысль об акулах приводила их в ужас, и притом они знали, что дело безнадежно.
С проклятием я толкнул двух из них к борту, приказывая им нырнуть, если они дорожат жизнью.
И вдруг все передо мной завертелось и погрузилось во мрак.
Когда я пришел в себя, солнце уже погасло, небо и море слились в легкую туманную дымку. Поднялся чистый, свежий ветерок, но парусов еще не поставили. «Капитан» стоял подле меня в ожидании приказаний. Ветер принес мне с собою какое-то полное чувство новой жизни и радости. Весь мир, казалось, ликовал, что «Жемчужина» исчезла.
Невыразимое счастье охватило меня при мысли о том, что море взяло обратно эту красавицу. Я готов был запеть от радости, как дитя. Я вообще не признаю молитв, но теперь все во мне молилось.
«Капитан» не спускал с меня глаз. Я подал ему знак. Канаты с песней пробежали в блоках; паруса огромной тенью надулись и взвились вверх; шхуна накренилась на бок и послышалось журчание воды. Мы понеслись вперед под кровом волшебной ночи.
Я вспомнил о бедняжке богатой невесте в Сиднее. Я знал, что она будет плакать.
А все-таки мир стал чище после гибели Петерса и его «Жемчужины Раздора».
БИТТ-БОЙ,
приносящий счастье
Есть люди, напоминающие старомодную табакерку. Взяв в руки такую вещь, смотришь на нее с плодотворной задумчивостью. Она — целое поколение, и мы — ей — чужие. Табакерку помещают среди иных, подходящих вещиц, и показывают гостям, но редко случится, что ее собственник воспользуется ею, как обиходным предметом. Почему? Столетия остановят его? или формы иного времени, так обманчиво схожие — геометрически, с формами новыми, настолько различны по существу, что видеть их постоянно, постоянно входить с ними в прикосновение, — значит незаметно жить прошлым? Может быть — мелькает мысль о сложном несоответствии? Трудно сказать. Но, — начали мы, — есть люди, напоминающие старинный обиходный Предмет, и люди эти, в душевной сути своей так же чужды окружающей их манере жить, как вышеуказанная табакерка — мародеру из гостиницы «Лиссабон». Раз навсегда, в детстве ли, или в одном из тех жизненных полным раствором жидкости: легко взмути ее — и вся она, — в молниеносно возникших кристаллах, застыла неизгладимо… в одном из таких поворотов, благодаря случайному впечатлению или — чему иному, — душа укладывается в непоколебимую форму. Ее требования наивны и поэтичны: цельность, законченность, обаяние привычного, где так ясно и удобно живется грезам, свободным от придирок момента. Такой человек предпочтет лошадей — вагону; свечу — электрической груше; пушистую косу девушки — хитрой прическе, пахнущей гарью и мускусом; розу — хризантеме; неуклюжий парусник с возвышенной громадой белых парусов, напоминающий лицо с тяжелой челюстью и ясным лбом над синими глазами, — предпочтет он игрушечно-красивому пароходу. Внутренняя его жизнь, по необходимости — замкнута, а внешняя — состоит во взаимном отталкивании.
Как есть такие люди, так есть семьи, дома и даже города и гавани, подобные вышеприведенному в пример человеку с его жизненным настроением.
Нет более безтолкового и чудесного порта, чем Лисс, кроме, разумеется, Зурбагана. Интернациональный, разноязычный, город этот определенно напоминает бродягу, решившего, наконец, погрузиться в дебри оседлости. Дома рассажены, как попало, среди неясных намеков на улицы, но улиц, в прямом смысле слова, не могло быть в Лиссе уже потому, что город возник на обрывках скал и холмов, соединенных лестницами, мостами и винтообразными узенькими тропинками. Все это завалено густой тропической зеленью, в веерообразной тени которой блестят детские, пламенные глаза женщин. Желтый камень, синяя тень, живописные трещины старых стен; где-нибудь, на бугрообразнрм дворе — огромная лодка, чинимая босоногим, трубку покуривающим нелюдимом; пение вдали и его эхо в овраге; рынок на сваях, под тентами и огромными зонтиками; блеск оружия; яркое платье; аромат цветов и зелени, рождающий глухую тоску — о влюбленности и свиданиях; гавань — грязная, как трубочист; свитки парусов, их сон и крылатое утро; зеленая вода, скалы, даль океана; ночью — магнетический пожар звезд, лодки с смеющимися голосами, — вот Лисс. Здесь две гостинницы: «Колючей подушки» и «Унеси горе». Моряки, естественно, плотней набивались в ту, которая ближе; которая вначале была ближе — трудно сказать; но эти почтенные учреждения, конкуррируя, начали скакать к гавани, в буквальном смысле слова. Они переселялись, снимали новые помещения и даже строили их. Одолела «Унеси горе». С ее стороны был подпущен ловкий фортель, благодаря чему «Колючая подушка» остановилась, как вкопанная, среди гиблых оврагов, а торжествующая «Унеси горе», после десятилетней борьбы, воцарилась у самой гавани, погубив три местных харчевни.
Население Лисса состоит из авантюристов, контрабандистов и моряков; женщины делятся на ангелов и мегер; ангелы, разумеется, — молоды, опаляюще красивы и нежны, а мегеры — стары; но и мегеры, не надо забывать этого, полезны бывают в жизни. Пример: счастливая свадьба, во время которой строившая ранее адские козни мегера раскаивается и начинает лучшую жизнь.
Мы не будем делать разбора причин, в силу которых Лисс посещался и посещается исключительно парусными судами. Причины эти — географического и гидрографического свойства; все, в общем, произвело на нас, в городе, именно то впечатление независимости и поэтической плавности, какое пытались выяснить мы примером человека с цельными и ясными требованиями.
В тот момент, как начался наш рассказ, за столом гостиницы «Унеси горе», в верхнем этаже, пред окном, из которого картинно видна была гавань Лисса, сидели четыре человека. То были: капитан Дюк, весьма грузная и экспансивная личность; капитан Роберт Эстамп, капитан Рениор и капитан, более известный под кличкой «Я тебя знаю», благодаря именно этой фразе, которой приветствовал он каждого, даже незнакомого человека, если человек этот высказывал намерение загулять. Звали его, однако, Чинчар.
Такое блестящее, даже — аристократическое общество, само собой, не могло восседать за пустым столом. Стояли тут разные торжественные бутылки, извлекаемые хозяином гостинницы в особых случаях, именно — в подобных настоящему, когда капитаны, народ вообще недолюбливающий друг друга по причинам профессионального соревнования почему-либо сходились попьянствовать.
Эстамп был пожилой, очень бледный, сероглазый, с рыжими бровями, неразговорчивый человек; Рениор, — с длинными, черными волосами и глазами на выкате, напоминал переодетого монаха; Чинчар, кривой, ловкий старик с черными зубами, с грустным голубым глазом, отличался ехидством.
Поделиться книгой: