Помоги проекту - поделись книгой:
МИР ПРИКЛЮЧЕНИЙ
1925 № 1
Изд-во «П. П. СОЙКИН»
ЛЕНИНГРАД, — СТРЕМЯННАЯ, 12.
Ленинградский гублит № 8010 (9287)
Типография им. Гутенберга.
Tиp. 15.000 (30.000)[1]
СОДЕРЖАНИЕ
«ЧЕРНАЯ ЖЕМЧУЖИНА»
Рассказ
«БИТТ-БОЙ, ПРИНОСЯЩИЙ СЧАСТЬЕ»
Рассказ
«РАМЗЕС XVII»
Рассказ
«ОПЫТ»
Рассказ В. Богословского
«СКВОЗЬ ОГНЕННЫЙ БАРЬЕР»
Рассказ
«ОСТРОВ СИРЕН»
Рассказ
«ПРИКЛЮЧЕНИЕ МИСТЕРА ФИПКИНСА»
Рассказ
С англ. Иллюстрации
«ЖИЗНЬ ИЛИ СМЕРТЬ»
Восточная сказка
«КОТОРЫЙ ИЗ ДВУХ?». Рассказ-задача.
Пост-скриптум в письме
«ОТРАЖЕННЫЙ СВЕТ»
Рассказ
«ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ЧЕСТЬ»
Рассказ
«ОТ ФАНТАЗИИ К НАУКЕ»
— Откровения науки и чудеса техники
ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК
— О подписке на журнал «Мир Приключений» на 1925 год.
Наука шествует мерными и твердыми стопами, фантазия — летит…. Но нередко то, что было фантазией писателя, несбыточной грезой для читателя, недостаточно обоснованной, хотя и интересной выдумкой в глазах современного ученого, — становилось впоследствии реальным фактом, покоящимся на незыблемых устоях точных знаний.
Лучший пример — всемирно известные произведения Жюля Верка. Не прошло и ста лет, как его фантастические, необычайные путешествия и приключения осуществились в иных формах, во многом на иных научных основаниях, но все же — осуществились. Появились летающие машины, подводные лодки, дальнобойные орудия, невероятной силы взрывчатые вещества, X-лучи, беспроволочный телеграф, передвижные дома (автомобили), и пр. и пр.
За последние годы темп научных открытий и технических изобретений стал необычайно быстр и естественно, что бытовые приключения старого времени в жизни и ее отражении — литературе — наполовину вытеснены повествованиями нового тина, где действие происходит в обстановке и в условиях, создаваемых изумительными достижениями науки и технического прогресса. И Издательство «Мир Приключений», как заметили, конечно, наши читатели, посильно отражает на столбцах журнала это новое течение литературы, утвердившее фантастический рассказ, в основе которого лежит только что высказанная научная мысль, вчерашнее или завтрашнее открытие и изобретение. В портфеле Издательства — целый ряд произведений, где
В этих видах Издательство предпринимает и еще новый шаг, с этого номера вводя отдел:
«ОТ ФАНТАЗИЙ К НАУКЕ» — ОТКРОВЕНИЯ НАУКИ И ЧУДЕСА ТЕХНИКИ.
Тщательно следя за всем, появляющимся в этих областях, Издательство в сжатой, доступной всем форме сообщений, заметок и иллюстраций — будет ежемесячно знакомить с замечательными открытиями и изобретениями человеческого гения, с тем, что является реальным воплощением фантастических грез еще недавнего прошлого. Издательство не задается большими планами, которые может в должен ставить себе специальный журнал, но своей
ЧЕРНАЯ ЖЕМЧУЖИНА
Если бы я решился немножко подтасовать факты, можно было бы написать недурную повесть о любви и возмездии. Но тогда это не была бы история Петерса и его «Жемчужины Раздора», не было бы в ней правды об островах Санта-Джозефс, и ее можно было бы приурочить лишь к такой группе островов, которую омывало разве только море чернил.
Мы здесь не занимаемся героинями романов, вроде красавиц, выбрасываемых морем в объятия пещерных обитателей островов Санта-Джозефс. Когда однообразие жизни нарушается каким-либо необычным поступком, то дело не обходится без пролития мужской крови и женских слез.
Но знайте, что с тех пор, как Симпсон нашел жемчужину, а Петерс получил ее, воздух у нас значительно очистился, так как оба они были черными пятнами на картине. А картина была недурная, если вы можете представить себе до боли яркое голубое море, сливающееся с небом; волшебно шепчущие, куда бы вы ни пошли, пальмы, белый, как кость, коралловый песок и морской берег, весь кишащий полчищами краббов. Это до болезненности очаровательное место сначала захватывает вас, а затем заставляет только о том и думать, как бы скорее из него убраться.
Я не желал обидеть других джентльменов нашей группы, сказав, что Петерс и Симпсон были самыми темными личностями, когда-либо свившими себе там гнездо, хотя некоторые из них и могли бы оспаривать мое мнение, но я считаю, что оно вполне подтверждается фактами. Петерс был человек угрюмый, худощавый, как железный прут. Он был порядочно изнурен лихорадкой, но это нисколько не отозвалось на его силе, закаленности, жадности и способности сделать гадость при удобном случае. Его жгучие, глубоко впавшие под нависшими черными бровями глаза, ничуть не потускнели, как; это бывает под тропиками. Они имели свойство как-то вдруг загораться, смотря на людей.
Симпсон, наоборот, напоминал мягкую, вздутую перину. Голубоглазый и румяный, как кукла, он, несмотря на свою толщину, выглядел моложе своих сорока с чем-то лет. Одна женщина, жившая в гостинице Райяна в порте Морсби, как-то вечером назвала его «чортовой куклой». Это меткое прозвище так и осталось за ним.
Если Петерс и Симпсон не нарушали сообща каждой буквы каждого слова заповедей Моисея, то разве только потому, что какое-нибудь беззаконие показалось им не стоющим их внимания.
Ну, теперь вы их видите перед собой, как видели их мы. На Санга-Джозефс выбирать не приходится. Мы их взяли такими, какими они были.
Петерс и Симпсон жили друг против друга в очень приличных домиках, правда, туземной постройки, но прохладных и просторных. Их разделяла лишь широкая лагуна.
Белые женщины к нам не заглядывают. Мы сами иногда спускаемся к югу лишь для того, чтобы послушать шелест юбок, остальное же время — мы живем на островах Санта-Джозефс.
Некоторые из нас (не думайте, что я рисуюсь перед вами или хочу корчить из себя проповедника, нет, я только констатирую факт) придерживаются до сих пор старых взглядов на коричневых женщин, и их не переспоришь. Правда, эти женщины стройны, гибки, как молодые пальмы, а некоторые даже похожи на бронзовые изваяния, но, ведь, в другой цвет себя не перекрасишь. Не стоит, однако, возвращаться к этому старому вопросу. Речь идет лишь о том, что Петерс и Симпсон не были разборчивы. Они взяли, что им попалось под руку.
Симпсон взял себе двух девушек. У Петерса, надо ему отдать справедливость, пока жил с нами, была только одна, и он по своему был ей верен.
Есть еще одно обстоятельство в связи с тем же вопросом, о котором я тоже не хочу спорить. Вам скажут, что туземные женщины только делают вид, что любят белых. Можете верить или не верить — это дело ваше. Но я хочу сказать, что Леони, так он ее называл, любила Петерса. Она любила его, положим, не так, как любила бы миленькая девушка из Гольдерс-Грина: она любила его на свой первобытный лад, как животное, — дикой и опасной любовью, но это было, во всяком случае, дело Петерса, а также его вина и его несчастье.
Девушки Симпсона не имеют отношения к этой повести: обе они были туземные девушки, которых он выменял на табак.
Полоса воды между домами Петерса и Симпсона кипела жизнью. Когда вы днем переправлялись через нее на байдарке, вы уже могли об этом догадаться: море кишело рыбами, похожими на бабочек, морских, змей, скатов и акул. Но видеть все это вполне можно было только ночью. Говорю вам, вода казалась тогда живой массой, горела и сверкала фосфорическим блеском. Когда вы плыли, у носа лодки вздымалась волна блестящего кварца и каждый тихий всплеск весла поднимал кверху как бы ракету из пылающих рыб. Какие-то светящиеся штучки сонно проплывали мимо вас, а глубоко внизу вы могли заметить огромную светящуюся массу, которая украдкой быстро продвигается вперед. И везде другом корчились, извивались змеи, как черви, рвущиеся из адского огня.
Да, это море было отвратительно и жутко. Если вы когда-либо держали в руках большую жемчужину и видели, как сладострастно она дышит, как бы в любовной неге, вы поняли бы, что в таком море должно быть много жемчужин. В большинстве случаев, жемчуг попадался мелкий, но, иногда, водолазу улыбалось счастье и он возвращался с жемчужиной такой красоты, что просто дух захватывало. Но не забудьте, только иногда.
Симпсону и Петерсу долго не везло. Затем Петерсу вдруг привалило счастье. Его «бои»[2]) ныряли как-то безошибочно. Говорили даже, что в каждой раковине было по жемчужине, а в каждой десятой из них — крупная, ну, как бы на манер девятого вала. Конечно, это была басня, как многое другое, о чем болтают люди, но нельзя было отрицать того, что Петерс собрал такую жатву, какая немногим выпадает на долю.
Он поддразнивал этим Симпсона, сидя вечерком у него на веранде.
— Всего только полдюжины сегодня, Симпсон — говорил Петерс. — Я думаю, бросить ловлю жемчуга.
Симпсон делал вид, что смеется, но это ему не удавалось, и он подливал себе виски. Видите-ли, тут все дело в счастьи, а ему, положительно, не везло. Он тщетно старался раздвинуть свою толстую рожу в некоторое подобие улыбки, но кожа как-то не растягивалась.
А Петерс продолжал хвастаться. Он был опьянен успехом в эти дни и кровь его кипела. Эти чародейки, которых ему дарило море, чуть не сводили его с ума, заставляя его болтать без умолку.
Так продолжалось довольно долго, но, наконец, настала очередь Симпсона. Он нашел такую жемчужину, которая заставила бы халифа Дамасского предать смерти хранителя своих драгоценностей за то, что до ее находки даром получал свое жалованье.
Это была одна из тех жемчужин, которые создают себе мировое имя, о которых даже сто лет спустя пишут целые истории, когда какой-нибудь миллионер закладывает их, а потом заявляет полиции, что украли с туалетного стола его жены.
Жемчужина была черная и без малейшего изъяна. Когда вы смотрели на нее, казалось, что она глубиной, по крайней мере, фута три. Я ничего не понимаю в жемчуге и не хочу понимать. В нем есть что-то волшебное, какие-то злые чары. Но эта жемчужина, по моему мнению, была самой красивой из всех, которых когда-либо выносила устрица.
Обыкновенно на островах Санта-Джозефс, когда человек находил подобную жемчужину, он прятал ее в самый грязный из- своих носков, затем получал из Австралии дурные известия от своей старой матери и уезжал раньше, чем можно было догадаться, в чем дело.
Но вся беда нашей уединенной группы состоит в том, что вследствие одиночества, лихорадок и спиртных напитков мы не всегда нормальны.
Симпсон тоже не был исключением.
Он в тот же вечер отправился хвастнуть перед Петерсом своей находкой.
Он сам случайно открыл эту устрицу, повинуясь какому-то жуткому любопытству, и даже его собственные «бои» не знали о том, что он в ней нашел. Я полагаю, что он сам всецело был виноват в том, что излучилось. Во всяком случае, не следует забывать, что в нашем одиночестве мы, поневоле, становимся несколько странными. Хвастовство Петерса слишком сильно действовало Симпсону на нервы, и ему захотелось в свою очередь похвастаться перед ним.
Я припомнил впоследствии, что в этот вечер тьма была непроглядная, в мягком, как бархат, воздухе чувствовалось что-то тяжелое, а звезды на небесном своде были похожи на апельсины. Эта жуткая, таинственная ночь на многие месяцы покрыла тайной то, что произошло в доме Петерса. Только после того, как «бой», случайно бывший тому свидетелем, пришел в себя ст ужаса, который лишил его на время языка, я выпытал от него эту историю.
Я представляю себе, как они сидели на широкой веранде у стола с керосиновой лампой, бросавшей золотистый сноп лучей на черную завесу ночи. Должно быть, свет играл на графине с желтым виски и обрисовывал черными штрихами худое, мрачное лицо одного из них и херувимский лик другого. Симпсон, наверное, позволил Петерсу несколько времени похвастаться, а затем преспокойно вытащил из кармана своей защитного цвета рубахи какую-то тряпку.
— Мне тоже немного повезло сегодня, — вероятно, сказал он.
И, хладнокровно развернув тряпку, он обнажил свою красавицу, причем упавший на нее свет нырнул в нее и затеплился в ее бездонных недрах, как бы не в силах ее покинуть. И тогда Симпсон уже наверное не пытался больше скрывать своих чувств. Лицо его, должно быть, озарилось гордостью и страстной любовью к сокровищу, трепещущему жизнью на его ладони.
А Петерс, наверное, собирался раскритиковать его находку, как будто не придавая ей значения, но, остановившись на ней, глаза его, несомненно, засверкали из-подлобья и челюсти судорожно сомкнулись, придав ожесточенный вид его, как из стали, вылитому лицу.
Без сомнения, оба сидели над пульсирующей жизнью жемчужиной, лежавшей между ними на мягкой ладони Симпсона.
Они, наверное, ничего не говорили, но из груди их, может быть, вырвался шепот восторга, которого не выразишь словами. Глотая спирт, они не спускали с нее глаз. И, может быть, Петерс протянул к ней руку, чтобы поближе ее разглядеть, а Симпсон сделал вид, будто не замечает этого, и продолжал любоваться этим чудом.
И вот, вдруг, красавица жемчужина свела их с ума: Петерс, как я узнал позже, встал с места, и вошел в комнату, находившуюся позади Симпсона. Если б Симпсон был в здравом уме, это должно было в нем возбудить подозрение.
Но он был также ненормален, как и Петерс, и замечтался над своей жемчужиной, а потому Петерсу не трудно было оглушить его сзади папуасской боевой дубиной и прикончить двумя ударами копья, висевшего на стене в виде украшения.
Чтобы никого не разбудить и не оставить никаких следов, он очень осторожно вытащил Симпсона в глубокую темь ночи, он уложил его в его же лодку и вывез его в лагуну, где отдал его на съедение кишащему населению воды. Он подождал немного, пока не увидал, что море вспыхнуло фосфорическим светом в том месте, где большие рыбы вступили в драку из-за тела Симпсона и, вернувшись на берег, он опрокинул байдарку и оттолкнул ее подальше от берега.
Вернувшись домой, Петерс вынул все свои жемчужины из небольшого замшевого мешечка, висевшего у него на шее на цепочке, небрежно высыпал их в коробку от спичек и водворил на их место это единственное в мире чудо.
Он докончил бутылку виски уже наедине с жемчужиной.
Известие о том, что Симпсон утонул, возвращаясь с попойки от Петерса, не заключало в себе ничего такого, что могло бы удивить или вызвать общую печаль. Повидимому, он был настолько пьян, что даже не разбудил своих «боев». А сам отвалил от берега. Видели, как его опрокинутую вверх дном лодку уносило течением в море, через каменистую гряду. Нечего было искать его тело. Мы знали, куда оно делось.
Не было также ничего удивительного в том, что о Петерсе начали ходить темные слухи. Намекали, что в эту ночь свершилось какое-то темное дело, но никому не было дела до производства следствия. У нас в Санта-Джозефс нет полиции. А сыщикам из любви к искусству у нас бы не поздоровилось. Мы вовсе не желали заводить у себя шпионов.
Я готовился к маленькой поездке в Самараи, когда Петерс, увидев меня на берегу, подошел ко мне. Мои «бои» были заняты погрузкой копры, а я за ними наблюдал, поощряя по временам их рвение хорошим пинком. Без этого, знаете, нельзя.
Петерс небрежно подошел ко мне, худой и мрачный, как тень, и поздоровался.
— Уходите? — сказал он, указывая пальцем на шкуну.
— Да, — ответил я. — Не подвезти ли вас?
Он кивнул головой.
— Счастье мне кажется изменило, наконец; думаю, что мне пора убираться на юг, пока лихорадка меня не прикончила, и немного поразвлечься. Я кое-что заработал и могу это себе позволить.
Мы всегда здесь живем в дружбе, когда, конечно, не ссоримся, и поэтому я его поздравил.
— Да, счастье изменило, — сказал он. — Нет больше никакого смысла болтаться в этой проклятой дыре.
Признаюсь, что мне тогда пришло в голову, не было ли правды в ходивших про него темных слухах. Но в Санта-Джозефс было совершенно бесполезно задаваться такими вопросами. Плата за переезд приходилась мне очень кстати, а в самом Петерсе мы вовсе не нуждались.
Плавание на шхуне с экипажем, состоящим исключительно из канаков, не особенно весело. Того и гляди наткнешься на коралловый риф, а тут еще вовсю печет солнце, приходится ругаться с неграми, да еще, вдобавок, и тараканы одолевают. Мне кажется, что очень привередливый человек скорее предпочел бы одиночество обществу Петерса. Но я не таковский. Я знал про него много больше того, что нашел нужным вам рассказать, но все-таки относился как-то снисходительно к своим грешным братьям, когда они являются единственными белыми людьми в стране чернокожих. Я не говорю, что так и быть должно, но оно так. Мы закусывали на палубе на ящиках с газолином; там же и выпивали, спали и болтали, и я не думал к нему придираться. Мне не было никакого дела до его нравственности.
Но все же я видел, что он чем-то радостно взволнован и что у него что-то было на душе, чем он хотел поделиться. Иногда мне случалось поймать на себе его взгляд, пытливо на меня устремленный из-под нависших бровей, как будто он обдумывал, можно ли мне безошибочно довериться. Видно было, что язык у него так и чешется, как он ни старался его прикусить. Я не пытался расспрашивать его. По правде сказать, я боялся, что это может иметь отношение к Симпсону. А мне, по совести говоря, не особенно хотелось что-нибудь услышать о Симпсоне. Если он имел что-нибудь сказать по этому поводу, так в Сама-рай был на это местный судья, который мог бы лучше оценить его доверие.
Вероятно, счастье продолжало валить Петерсу, так как мы совершили славный рейс, лучший из всех сделанных мною за много месяцев.
В последний вечер, который мы провели в море, Петерс выболтал свой секрет. Ночь была лунная. Море и небо как-бы сплелись между собой в серебристую ткань. Стоял полный штиль, и я развел пары во втором котле, чтобы прибавить ходу. Мы были слишком близки от нашей цели, чтобы мешкать. Мы сидели на люке, так как я хотел следить за нашим курсом. Мы мирно покуривали трубки.
Петерс первый нарушил долгое молчание.
— Вы умеете держать язык за зубами? — внезапно спросил он с некоторым оживлением.
Боюсь, что я не поощрил его к откровенности:
— Если я должен держать его за зубами, то я не вижу, почему бы вам того же не делать, — ответил я коротко.
Но он не мог уже удержаться.
— Слушайте! — сказал он. — Мне надо с кем-нибудь поговорить. Поверьте, у меня точно крылья выросли. Вы немного смыслите в жемчуге, не правда ли?
Я никогда не скрывал того, что не любил жемчужин, даже боялся их. Лучше бы их на свете не было. В них есть что-то безумное. И опять я не-стал поощрять его, хотя у меня и отлегло от сердца, когда я увидел, что он хочет говорить не о Симпсоне.
— Если я не вам расскажу, то скажу кому либо другому, не столь безопасному. Иногда мне кажется, что вы слишком порядочный человек для этих краев, Чайлдерс.
Он был как школьник. Я никогда не видел его таким человечным. Он зорко огляделся кругом, чтобы удостовериться, что никто из «боев» за нами не подглядывает, но, кроме рулевого у колеса (у штурвала), они все были на носу, приводя в порядок свой скудный праздничный наряд для предстоящего спуска на берег. Сняв с шеи замшевый мешечек, он выкатил из него жемчужину к себе на ладонь.
Я также выругался, увидев ее, как сделал бы всякий другой на моем месте, но в то же время я содрогнулся. Это была самая злодейски прекрасная вещь, какую я когда либо видел. Это была настоящая морская Саломея. Я боялся ее и боготворил ее. Лицо Петерса горело страстью любовника или фанатика.
— Как вы ее назвали? — спросил я. Всякая похвала казалась мне неуместной. Эта жемчужина была для меня живым существом, а потому совершенно естественно было спросить ее имя.
Петерс, казалось, нисколько не удивился этому вопросу.
— Я называю ее «Жемчужина Раздора», — просто ответил он.
Никогда нельзя сказать, что скрывается в человеке, пока не заглянешь ему в душу. Возьмите, например, этого самого Петерса, необтесанного, исковерканного жизнью человека, а ведь нашел же он для этой жемчужины единственное имя. в котором выражалась бы ее бурная красота.
Я кивнул головой.
— Вы только представьте себе, — сказал он. усмехнувшись, — сколько бед она принесет с собой на землю Не одно сердце разобьется из-за этой хорошенькой безделушки, которую я собираюсь продать человечеству.
Он быстро сунул ее опять в мешечек, как бы боясь, что она меня заворожит своими злыми чарами, и снова скрылся в своей обычной скорлупе, как закрывается карманный нож. Он с жадностью пустился в догадки об ее возможной стоимости, стараясь меня уверить, что море ее послало ему, чтобы увенчать его благосостояние.
А я, я соглашался с ним, хотя, право, я бесхитростный человек, и он не ошибся, выбрав меня, в поверенные своей тайны. Признаюсь, я был рад, что не видел больше этой жемчужины. Мне уже начало мерещиться, что я вижу, как она светится сквозь его рубашку. В этот вечер, прежде чем завернуться в одеяло, я здорово клюкнул, чтобы иметь возможность заснуть, но даже и во сне меня беспокоил длинный ряд мрачных видений.
Пораженный смертью Симпсона, я не мог освободиться от чар этой жемчужины, ворочаясь с боку на бок на своей постели.
Для меня, поистине, было облегчением, что с рассветом дня мы пришли в Самараи, где, занятый делами, я только заметил спину Петерса, который удалялся по обсаженной кактусами дороге, в направлении гостиницы, крытой железом.
Пароход в Австралию уводил на следующий день. Я преднамеренно не пошел его провожать, но, стоя в темном углу судна, я видел, как он, проходя мимо нас, махнул мне рукой.
Петерс покинул Санта-Джозефс совершенно внезапно и стремительно, как и все мы, когда отправляемся на юг.
Поделиться книгой: