Помоги проекту - поделись книгой:
Трактир был полон; там — шумели, там — пели; время от времени какой-нибудь, веселый до беспамятства, человек направлялся к выходу, опрокидывая стулья на всем пути; гремела посуда; и в шуме этом два раза уловил Дюк имя «Битт-Бой». Кто-то, видимо, вспоминал славного человека. Имя пришлось кстати: разговор шел о затруднительном положении.
— Вот, с Битт-Боем, — вскричал Дюк, — я не убоялся бы целой эскадры! Но его нет. Братцы капитаны, я, ведь, нагружен, страшно сказать, взрывчатой пакостью. То есть, не я, а «Марианна». «Марианна», впрочем, это я, а я — это «Марианна», так что я нагружен. Ирония судьбы: я — с картечью и порохом! Видит бог, братцы капитаны, — продолжал Дюк мрачно одушевленным голосом, — после такого угощения, какое мне поднесли в интендантстве, я согласился бы фрахтовать даже сельтерскую и содовую.
— Капер снова показался, — третьего дня — вставил Эстамп.
— Не понимаю, чего он ищет в этих водах, — сказал Чинчар; — однако, боязно подымать якорь.
— Вы чем же больны теперь? — спросил Рениор.
— Сущие пустяки, капитан. Я везу жестяные изделия и духи. Но мне обещана премия.
Чинчар лгал, однако. «Болен» он был не жестью, а страховым полисом, ища удобных места и времени, чтобы потопить своего «Пустынника» за крупную сумму. Такие отвратительные проделки не редкость, хотя требуют большой осмотрительности. Капер тоже волновал Чинчара, он получил сведения, что его страховое общество накануне краха и надо поторапливаться.
— Я знаю, чего ищет разбойник, — заявил Дюк. — Видели вы бригантину, бросившую якорь у самого выхода? «Фелицата». Говорят, что она гружена золотом.
— Судно мне незнакомо, — сказал Рениор. — Я видел ее, конечно. Кто ее капитан?
Никто не знал этого. Никто его даже не видел. Он не сделал ни одного визита и не приходил в гостиницу. Трое матросов «Фелицаты», преследуемые любопытными взглядами, чинные пожилые люди, приехали с корабля в Лисс, купили табаку и более не показывались.
— Какой-нибудь молокосос, — пробурчал Эстамп. — Невежа! Сиди, сиди, невежа, в каюте, — вдруг разгорячился он, обращаясь к окну, — может, усы и выростут!
Капитаны захохотали. Когда смех умолк, Рениор сказал:
— Как ни верти, а мы заперты. Я с удовольствием отдам свой груз (на что нам, собственно, чужие лимоны?) но отдать своего «Президента»… — Или «Марианну» — перебил Дюк. — Если она взорвется… — Он побледнел даже и выпил двойную порцию. — Не говорите мне о страшном и роковом, Рениор.
— Вы надоели мне с своей «Марианной», — крикнул Рениор; — до такой степени, что я хотел бы даже и взрыва.
— А ваш «Президент» утонет!
— Что-о?!
— Капитаны, не ссорьтесь! — сказал Эстамп.
— Я тебя знаю! — закричал Чинчар какому-то, очень удивившемуся посетителю. — Поди сюда, угости старичишку!
Но посетитель повернулся спиной. Капитаны погрузились в раздумье. У каждого были причины желать покинуть Лисс возможно скорее. Дюка ждала далекая крепость. Чинчар торопился разыграть мошенническую комедию. Рениор жаждал свидания с семьей, после двухлетней разлуки, а Эстамп боялся, что разбежится его команда, народ случайного сбора. Двое уже бежали, похваляясь теперь в «Колючей Подушке» небывалыми Ново-Гвинейскими похождениями.
Эти суда: «Марианна», «Президент», «Пустынник» — Чинчара и «Арамея» — Эстампа спаслись в Лисс от преследования неприятельских каперов. Первой влетела быстроходная «Марианна», на другой день приполз «Пустынник», а спустя двое суток бросили, запыхавшись, якоря «Арамея» и «Президент». Всего с таинственной «Фелицатой» в Лиссе стояло пять кораблей, не считая барж и мелких береговых судов.
— Так я говорю, что хочу Битт-Боя — заговорил охмелевший Дюк. — Я вам расскажу про него штучку. Все вы знаете, конечно, мокрую курицу Беппо Маластино. Маластино сидит в Зурбагане, пьет «Боже мой»[3]) и держит на коленях Бутузку. Входит Битт-Бой. — «Маластино, подымай якорь, я проведу судно через Кассет. Ты будешь в Ахуан-Скапе раньше всех в этом сезоне». Как вы думаете, капитаны? Я хаживал через Кассет с полным грузом, и прямая выгода была дураку Маластино слепо слушать Битт-Боя. Но Беппо думал два дня: «Ах, штормовая полоса»… — «Ах, чики-чики, сорвало бакены». — Но суть-то, братцы, не в бакенах. Али, турок, бывший бепповский боцман, сделал ему в бриге дыру и заклеил варом, как раз против бизани. Волна быстро бы расхлестала ее. Наконец, Беппо, в обмороке, проплыл с Битт-Боем адский прилив; опоздал, разумеется, и деньги Ахуан-Скапа полюбили бы других больше, чем макаронщика, но… каково же счастье Битт-Боя?! В Кассете их швыряло на рифы… Несколько бочек с медом, стоя около турецкой дыры, забродили, надо быть, еще в Зурбагане. Бочечки эти лопнули, и тонны четыре меда задраили дыру таким пластырем, что обшивка даже не проломилась. Беппо похолодел уже в Ахуан-Скапе, при выгрузке. Слушай-ка, Чинчар, удели нам малость из той бутылки.
— Битт-Бой… я упросил бы его к себе, — заметил Эстамп; тебя, Дюк, все равно, когда-нибудь повесят за порох; а у меня дети.
— Я вам расскажу про Битт-Боя… — начал Чинчар; — дело это…
Страшный, веселый гвалт перебил старика. Все обернулись к дверям, многие замахали шапками, некоторые бросились на встречу вошедшему. Хоровой рев ветром кинулся по обширной зале, а отдельные выкрики, расталкивая восторженный шум, вынеслись светлым воплем:
— Битт-Бой! Битт-Бой! Битт-Бой! «Битт-Бой, приносящий счастье!».
Тот, кого приветствовали таким значительным и прелестным наименованием, сильно покраснев, остановился у входа, засмеялся, раскланялся и пошел к столу капитанов. Это был стройный человек не старше тридцати лет, небольшого роста, с приятным, открытым лицом, выражавшим силу и нежность. В его глазах была спокойная живость; черты лица, фигуры и всех движений отличались достоинством, являющимся скорее отражением внутреннего характера, чем привычным усилием. Чрезвычайно отчетливо, но не громко звучал его задумчивый голос. На Битт-Бое была лоцманская фуражка, вязаная коричневая фуфайка, голубой пояс и толстые башмаки; через руку перекинут был дождевой плащ. Битт-Бой пожал десять, двадцать рук… взгляд его, улыбаясь, свободно двигался в кругу приятельских осклаблений; винтообразный дым трубок, белый блеск зубов на лицах кофейного цвета и пестрый туман глаз окружали его, впродолжение нескольких минут, животворным облаком сердечной встречи; наконец, он высвободился и попал в объятия Дюка. Повеселел даже грустный глаз Чинчара, повеселела его ехидная челюсть; размяк солидно-воловий Рениор, и жесткий, самолюбивый Эстамп улыбнулся на грош, но по детски. Битт-Бой был общий любимец.
— Ты, барабанщик Фортуны! — сказал Дюк. — Хвостик козла американского! Не был ли ты, скажем, новым Ионой в брюхе китишки? Где пропадал? Что знаешь? Выбирай: весь пьяный флот на лицо. Но мы застряли, как клин в башке дурака. Упаси «Марианну»!
— О капере? — спросил Битт-Бой. — Я его видел. Короткий рассказ, братцы, лучше долгих расспросов; вот вам история: вчера взял я в Зурбагане ялик и поплыл в Лиссу; ночь была темная. О каперах слышал я раньше; потому, пробираясь вдоль берега, за камнями, где скалы поросли мхом, был под защитой их цвета. Два раза миновал меня рефлектор неприятельского крейсера, на третий раз толкнуло меня опустить парус. Как раз!., ялик и я высветились, как муха на блюдечке. Там камни, тени, мох, трещины, меня не отличали от пустоты, но, не опусти я свой парус… итак, Битт-Бой сидит здесь благополучно. Рениор: помните фирму «Хевен и К0». Она продает тесные башмаки с гвоздями на вылет; я вчера купил пару и теперь у меня пятки в крови.
— Есть, Битт-Бой, — сказал Рениор, — однако, смелый вы человек. Битт-Бой, проведите моего «Президента»; если бы вы были женаты…
— Нет, «Пустынника», — заявил Чинчар. — Я же тебя знаю, Битт-Бой. Я нынче богат, Битт-Бой.
— Почему же не «Арамею»? — спросил сурово Эстамп. — Я полезу на нож за право выхода. С Битт-Боем это верное дело.
Молодой лоцман, приготовившийся было рассказать еще что-то, стал вдруг печально серьезон. Подперев своей маленькой рукой подбородок, взглянул он на капитанов, тихо улыбнулся глазами и, как всегда, щадя чужое настроение, пересилил себя. Он выпил, подбросил пустой стакан, поймал его, закурил и сказал:
— Благодарю вас, благодарю за доброе слово, за веру в мою удачу… Я не ищу ее. Я ничего не скажу вам сейчас; ничего, то есть, определенного. Есть тому одно обстоятельство. Хотя я и истратил уже все деньги, заработанные весной, но все-же… И как мне выбирать среди вас. Дюка… О, нежный старик! Только близорукие не видят твоих тайных слез о просторе и чтобы всем сказать: — на-те вам! Согласный ты с морем, старик, как, я. Дюка люблю. А вы, Эстамп!? Кто прятал меня в Бомбее от безтолковых сипаев, когда я спас жемчуг раджи? Люблю и Эстампа; есть у него теплый угол за пазухой. Рениор жил у меня два месяца, а его жена кормила меня полгода, когда я сломал ногу. А ты, «Я тебя знаю», Чинчар, закоренелый грешник, — как плакал ты в церкви при встрече с одной старухой… Двадцать лет разделило вас, да случайная кровь. Выпил я — и болтаю, капитаны; всех вас люблю. Капер, верно, шутить не будет, однако — какой же может быть выбор? Даже представить нельзя этого.
— Жребий, — сказал Эстамп.
— Жребий! Жребий! — закричал стол. Битт-Бой оглянулся. Давно уже подсевшие из углов люди следили за течением разговора; множество локтей лежало на столе, а за ближними стояли другие и слушали. Потом взгляд Битт-Боя перешел на окно, за которым тихо сияла гавань. Дымя испарениями, ложился на воду вечер. Спросив взглядом о чем-то, понятном лишь одному ему, таинственную «Фелицату», Битт-Бой сказал:
— Осанистая эта бригантина, Эстамп. Кто ею командует?
— Невежа и неуч. Только никто еще не видел его.
— А ее груз?
— Золото, золото, золото… — забормотал Чинчар, — сладкое золото…
И со стороны некоторые подтвердили тоже:
— Так говорят.
— Должно было пройти здесь одно судно с золотом. Наверное, это оно.
— На нем аккуратна вахта.
— Никого не принимают на борт.
— Тихо на нем…
— Капитаны! — заговорил Битт-Бой, — совестна мне странная моя слава; а надежды на меня, ей-богу, конфузят сердце. Слушайте: бросьте условный жребий. Не надо вертеть бумажек трубочками. В живом деле что-нибудь живое взглянет на нас. Как кому выйдет, с тем и поеду, если не изменится одно обстоятельство.
— Валяй им, Битт-Бой, правду-матку! — проснулся кто-то в углу.
Битт-Бой засмеялся. Ему хотелось бы быть уже далеко от Лисса
— Провались твое обстоятельство! — сказал Дюк. — Что же, — будем гадать. Но ты не договорил чего-то, Битт-Бой?!
— Да. Наступает вечер, — продолжал Битт-Бой; — немного останется ждать выигравшему меня, жалкого лоцмана. С кем мне выпадет ехать, тому я в полночь пришлю мальчугана с известием на корабль. Дело в том, что я, может быть, и откажусь, — прямо. Но, все равно, играйте пока.
Все обернулись к окну, в пестрой дали которого Битт-Бой, напряженно смотря туда, видимо, искал какого-нибудь естественного знака, указания, случайной приметы. Хорошо, ясно виднелись все корабли: стройная «Марианна»; длинный «Президент» с высоким бугшпритом; «Пустынник» с фигурой монаха на носу, — бульдогообразный и мрачный; легкая, высокая «Арамея» и та, благородно осанистая «Фелицата», с крепким соразмерным) кузовом, с чистотой яхты, удлиненной кормой и джутовыми снастями;— та «Фелицата», о которой спорили в кабаке. — есть ли на ней золото.
Как печальны летние вечера! Ровная полутень их бродит, обнявшись с усталым солнцем, по притихшей земле; их эхо протяжно и замедленно-печально; их даль — в беззвучной тоске угасания. На взгляд — все еще бодро вокруг, полно жизни и дела, но ритм элегии уже властвует над опечаленным сердцем. Кого жаль? Себя-ли? Звучит ли, неслышный ранее, стон земли? Толпятся ли в прозорливый тот час вокруг нас умершие? Воспоминания ли, бессознательно напрягаясь в одинокой душе, ищут выразительной песни?.. Но жаль, жаль кого-то, как затерянного в пустыне. И.многие минуты решений падают в неумиротворенном кругу вечеров этих.
— Вот, — сказал Битт-Бой, — летает баклан; скоро он сядет на воду. Посмотрим, к какому кораблю сядет поближе птица. Хорошо-ли так, капитаны? Теперь, — продолжал он, получив согласное одобрение, — теперь так и решим: к какому она сядет ближе, того я провожу в эту же ночь, если… как сказано. Ну, ну, толстокрылый!
Тут четыре капитана наших обменялись взглядами, на точке скрещения которых не усидел-бы, не будучи прожженным насквозь, даже сам дьявол, Папа огня и мук. Надо знать суеверие моряков, чтобы понять их в эту минуту. Меж тем, неосведомленный о том баклан, выписав в проходах между судами несколько тяжелых восьмерок, сел как раз между «Президентом» и «Марианной», так близко к середине этого расстояния, что Битт-Бой и все — усмехнулись.
— Птичка божия берет на буксир обоих, — сказал Дюк. — Что-ж! Будем вместе плести маты, друг Рениор; так, «что ли?
— Погодите! — вскричал Чинчар; — баклан, ведь, плавает. Куда он теперь поплывет, занятный вопрос?
— Хорошо; к которому поплывет, — согласился Эстамп.
Дюк закрылся ладонью, задремав как-бы; однако сквозь пальцы зорко наблюдал баклана. Впереди других, ближе к «Фелицате», стояла «Арамея». В ту сторону, держась несколько ближе к бригантине, и направился, ныряя, баклан. Эстамп выпрямился, самолюбиво блеснув глазами.
— Есть! — кратко определил он. — Все видели?
— Да, да, Эстамп, все.
— Я ухожу, — сказал Битт-Бой;— прощайте пока; меня ждут. Братцы капитаны! Баклан — глупая птица, но, клянусь вам, если-бы я мог разорваться на четверо, — я сделал бы это. Итак, — прощайте. Эстамп! вам, значит, будет от меня справка. Мы поплывем вместе, или… расстанемся, братцы, на «никогда».
Последние слова он проговорил вполголоса; смутно их слышали, смутно и поняли. Три капитана мрачно погрузились в свое огорчение; Эстамп нагнулся поднять трубку и никто, таким образом, не уловил момента прощания. Встав, Битт-Бой махнул шапкой и быстро пошел к выходу.
— Битт-Бой! — закричали вслед.
Лоцман не обернулся и поспешно сбежал по лестнице.
Теперь пора нам объяснить, почему этот человек играл роль живого талисмана для людей, профессией которых был организованный, так сказать, риск.
Наперекор умам логическим и скупым к жизни; умам, выставившим свой коротенький, серый флажек над величавой громадой мира, полной неразрешенных тайн, — в кроткой и смешной надежде, что к флажку этому направят стопы все ищущие и потрясенные, — наперекор тому, говорим мы, встречаются существования, как-бы поставившие задачей заставить других оглядываться на шорохи и загадочный шопот неисследованного. Есть люди, двигающиеся в черном кольце губительных совпадений. Присутствие их тоскливо; их речи звучат предчувствиями; их близость навлекает несчастья. Есть также выражения, обиходные между нами, но определяющие другой, светлый разряд душ. «Легкий человек», — «легкая рука», — слышим мы. Однако, не будем делать поспешных выводов или рассуждать о достоверности собственных своих догадок. Факт тот, что в обществе легких людей — проще и яснее настроение; что они изумительно поворачивают ход личных наших событий пустым каким-нибудь замечанием, жестом или намеком; что их почин в нашем деле, действительно, тащит удачу за волосы. Иногда эти люди рассеяны и беспечны, но чаще оживленно-серьезны. Одна есть, верная их примета: простой смех, — смех потому, что смешно, и ничего более; смех, не выражающий отношения к присутствующим.
Таким человеком, в силе необъяснимой и безошибочной, был лоцман Битт-Бой. Все, за что брался он для других, оканчивалось неизменно благополучно, как-бы ни были тяжелы обстоятельства; иногда, даже, с неожиданной премией. Не было судна, потерпевшего крушение в тот рейс, в который он вывел его из гавани. Случай с Беппо, рассказанный Дюком, — не есть выдумка. Никогда корабль, напутствуемый его личной работой, не подвергался эпидемиям, нападениям и другим опасностям; никто на нем не падал за борт и не совершал преступлений. Он прекрасно изучил Зурбаган, Лисс и Кассет, и все побережье полуострова, но не терялся и в незнакомых фарватерах. Случалось ему проводить корабли в опасных местах стран далеких, где он бывал лишь случайно, и руль всегда брал под его рукой направление верное, как если бы Битт-Бой воочию видел все дно. Ему доверяли слепо, и он слепо верил себе. Назовем это острым инстинктом, — не все ли равно, — когда невидима та рука, что ведет нас в битвах душевных и человеческих? «Битт-Бой приносящий счастье» — под этим именем знали его везде, где он бывал и работал.
Битт-Бой прошел ряд оврагов, обогнув гостиницу «Колючей Подушки», и выбрался по тропинке, вьющейся среди могучих садов к короткой, каменистой улице. Все время он шел с опущенной головой, в глубокой задумчивости; иногда внезапно бледнея под ударами мыслей. Около небольшого дома, с окнами, выходящими на двор, под тень деревьев, он остановился, вздохнул, выпрямился и проник за низкую, каменную ограду.
Его, казалось, ждали. Как только он проник в сад, зашумев по траве, и стал подходить к окнам, всматриваясь в их тенистую глубину, где мелькал свет, — у одного из окон, всколыхнув плечом откинутую занавеску, появилась молодая девушка. Знакомая фигура посетителя не обманула ее. Она кинулась, было, бежать к дверям, но, нетерпеливо сообразив два расстояния, вернулась к окну и выпрыгнула в него, побежав на встречу Битт-Бою. Ей было лет восемнадцать; две темных косы под лиловой с желтым косынкой падали вдоль шеи и почти всего тела, столь стройного, что оно, в движениях и поворотах, казалось беспокойным лучем. Ее неправильное, полудетское лицо с застенчиво-гордыми глазами было прелестно духом расцветающей женской жизни.
— Режи, королева ресниц! — сказал меж поцелуями, Битт-Бой; — если ты меня не задушишь, у меня будет чем вспомнить этот, наш вечер!
— Наш, наш, милый мой, мой безраздельно! — сказала девушка. — Этой ночью я не ложилась; мне думалось, после письма твоего, что через минуту за письмом подоспеешь и ты.
— Девушка должна много спать и есть — рассеянно возразил Битт-Бой. Но он тут же стряхнул тяжелое угнетение. — Оба ли глаза я целовал?
— Ни один ты не целовал, скупец.
— Нет, кажется, целовал левый… Правый глаз, значит, обижен. Дай-ка мне этот глазок… — и он получил его вместе с его сиянием.
Но суть таких разговоров не в словах бедных наших, и мы хорошо знаем это. Попробуйте такой разговор подслушать, — вам будет грустно, завидно и жалко: вы увидите, как бьются две души, пытаясь звуками передать друг другу аромат свой. Режи и Битт-Бой, однако, досыта продолжили разговор этот. Теперь они сидели на небольшом садовом диване. Стемнело.
Наступило, как часто это бывает, молчание: полнота душ и сигнал решениям, если они настойчивы. Битт-Бой счел удобным заговорить, не откладывая, о главном.
Девушка, бессознательно, помогла ему:
— Справим-же нашу свадьбу, Битт-Бой. У меня будет маленький!
Битт-Бой громко расхохотался. Сознание положения отрезало и отравило его смех коротким вздохом.
— Вот что, — сказал он изменившимся голосом; — ты, Режи, не перебивай меня. — Он почувствовал, как вспыхнула в ней тревога, и заторопился. — Я спрашивал и ходил везде… нет сомнения… Я тебе мужем быть не могу, дорогая. О, не плачь сразу! Подожди, выслушай. Разве мы не будем друзьями?! Режи… ты, глупая, самая лучшая! Как же я могу сделать тебя несчастной?! Скажу больше: я пришел, ведь, только проститься. Я люблю тебя до разрыва сердца и… хоть бы великанского! Оно убито, убито уже, Режи! А, разве, к тому же, я один на свете? Мало ли хороших и честных людей?! Нет, нет, Режи; послушай меня, уясни все, согласись… как же иначе?
В таком роде долго говорил он, перемалывая стиснутыми зубами тяжкие, загнанные далеко, слезы; но душевное волнение спутало, наконец, его мысли. Он умолк, разбитый нраственно и физически, — умолк и поцеловал маленькие, насильно отнятые от глаз, ладони.
— Битт-Бой… — рыдая, заговорила девушка; — Битт-Бой, ты Дурак, глупый болтунишка! Ты еще, ведь, не знаешь меня совсем. Я тебя не отдам ни беде, ни страху! Вот видишь — продолжала она, разгорячаясь все более, — ты расстроен! Но я успокою тебя… ну-же, ну.
Она схватила его голову и прижала к своей груди.
— Здесь ты лежи спокойно, мой маленький. Слушай: будет худо тебе, — хочу, чтоб худо и мне. Будет тебе хорошо — и мне давай хорошо. Если ты повесишься, — я тоже повешусь. Разделим пополам все, что горько; отдай мне большую половину! Ты всегда будешь для меня — фарфоровый, белый… Я не знаю, чем уверить тебя; смертью, быть может!?
Она выпрямилась и сунула за корсаж руку, где, по местному обычаю, девушки носят стилет или небольшой кинжал.
Битт-Бой удержал ее. Он молчал, пораженный новым знанием о близкой душе. Теперь решение его, оставаясь непреклонным, хлынуло в другую форму.
— Битт-Бой, — продолжала девушка, заговоренная собственной речью и обманутая подавленностью несчастного;— ты умница, что молчишь и меня слушаешь. — Она продолжала, приникнув к его плечу. — Все будет хорошо, поверь мне. Вот что я думаю иногда, когда мечтаю или сержусь на твои отлучки. У нас будет верховая лошадь «Битт-Бой», собака «Умница» и кошка «Режи». Из Лисса тебе, собственно, незачем больше-бы и выезжать. Ты купишь нам всю новую, медную посуду для кухни. Я буду улыбаться тебе везде, везде — при врагах и друзьях и при всех, кто придет; пусть видят все, как ты любим. Мы будем играть в жениха и невесту: как ты хотел улизнуть, негодный, но я уж не буду плакать. Затем, когда у тебя будет свой бриг, мы проплывем вокруг света тридцать три раза…
Голос ее звучал сонно и нервно; глаза закрывались и открывались. Несколько минут она расписывала воображаемое путешествие спутанными образами; затем устроилась поудобнее, поджав ноги, и легонько, зевотно, вздохнула. Теперь они плыли в звездном саду, под яркими подводными цветами.
— …И там много тюленей. Битт-Бой. Эти тюлени, говорят, добрые. Человеческие у них глаза. Не шевелись, пожалуйста, так спокойнее. Ты меня не утопишь, Битт-Бой, из-за какой, там, не знаю… турчаночки? Ты сказал — я «королева ресниц»… Возьми их себе, милый, возьми все… все…
Ровное дыхание сна коснулось слуха Битт-Боя. Светила луна. Битт-Бой посмотрел сбоку: ресницы мягко лежали на побледневших щеках. Битт-Бой неловко усмехнулся, затем, сосредоточив все движения в усилии неощутимой плавности, — высвободился, встал и опустил голову девушки на клеенчатую подушку дивана. Он был ни жив, ни мертв. Однако, уходило время; луна поднялась выше… Битт-Бой тихо поцеловал ноги Режи и вышел с скрученным в душе воплем на улицу.
Поделиться книгой: