Помоги проекту - поделись книгой:
По дороге к гавани он на несколько минут завернул в «Колючую Подушку».
Было около десяти вечера, когда к «Фелицате», легко стукнув о борт, подплыла шлюпка. Ею правил один человек.
— Эй, на бригантине! — раздался сдержанный окрик.
Вахтенный матрос подошел к борту.
— Есть на бригантине — сонно ответил он, вглядываясь в темноту. — Кого надо?
— Судя по голосу, — это ты, Рексен? Встречай Битт-Боя.
— Битт-Бой! В самом деле!.. — Матрос осветил фонарем шлюпку. — Вот гак негаданная приятность! Вы давно в Лиссе?
— После поговорим, Рексен. Кто капитан?
— Вы его едва ли знаете. Битт-Бой. Это — Эскирос, из Колумбии.
— Да; не знаю. — Пока матрос спешно опускал трап, Битт-Бой стоял посреди шлюпки в глубокой задумчивости. — Так вы таскаетесь с золотом.
Матрос засмеялся.
— О, нет; мы погружены съестным, собственной провизией нашей, да маленьким попутным фрахтом на остров Санди.
Он спустил трап.
— А все-таки золото у вас должно быть… как я понимаю это, — пробормотал Битт-Бой, поднимаясь на палубу.
— Иное мы задумали, лоцман.
— И ты согласен?
— Да, так будет, должно быть, хорошо; думаю.
— Отлично. Спит капитан?
— Нет.
— Ну, веди.
В щели капитанской каюты блестел свет. Битт-Бой постучал, открыл двери и вошел быстрыми, прямыми шагами.
Он был мертвецки пьян, бледен, как перед казнью, но, вполне владея собой, держался с твердостью удивительной. Эскирос, оставив морскую карту, подошел к нему, прищурясь на неизвестного. Капитан был пожилой, утомленного вида человек, слегка сутулый, с лицом болезненным, но приятным.
— Кто вы? Что привело вас? — спросил он, не повышая голоса.
— Капитан, я — Битт-Бой, — начал лоцман, — может быть, вы слышали обо мне. Я здесь…
Эскирос перебил его:
— Вы! Битт-Бой, «приносящий счастье»?! Люди оборачиваются на эти слова. Все слышал я. Сядьте, друг; вот сигара, стакан вина; вот моя рука и признательность.
Битт-Бой сел, на мгновение забыв, что хотел сказать. Постепенно соображение вернулось к нему. Он отпил глоток; закурил; насильственно рассмеялся.
— К каким берегам тронется «Фелицата»? — спросил он. — Какой план ее жизни? Скажите мне, капитан, это.
Эскирос не очень удивился прямому вопросу. Цели, вроде поставленной им, вернее, — намерения, — толкают иногда к откровенности. Однако, прежде, чем заговорить, капитан прошелся взад-вперед, ради сосредоточия.
— Ну, что-же… поговорим, — начал он. — Море воспитывает иногда странные характеры, дорогой лоцман. Мой характер покажется вам, думаю, странным. В прошлом у меня были несчастья. Сломить они меня не могли, но, благодаря им, открылись новые, неведомые желания; взгляд стал обширнее, мир — ближе и доступнее. Влечет он меня, — весь, как в гости. Я одинок. Проделал я, лоцман, всю морскую работу и был честным работником. Что сзади — известно. К тому же есть у меня, — была всегда, — большая потребность в передвижениях. Так я задумал теперь свое путешествие. Тридцать бочек чужой солонины мы сдадим еще скалистому Санди, а там — внимательно, любовно будем обходить, без всякого определенного плана, моря и земли. Присматриваться к чужой жизни, искать важных, значительных встреч, не торопиться; иногда спасти беглеца, взять на борт потерпевших крушение; стоять в цветущих садах огромных рек, может быть, — временно пустить корни в чужой стране, дав якорю обрости солью, а затем, затосковав, снова сорваться и взять ветер, — ведь, хорошо так, Битт-Бой?
— Я слушаю вас, — сказал лоцман..
— Моя команда вся новая. Не торопился я собирать ее. Распустив старую, искал я нужных мне встреч, беседовал с людьми и, один по одному, набрались у меня подходящие ко мне люди. «Экипаж Задумчивых»! Капер нас держит в Лиссе. Я увильнул от него на — днях, но лишь благодаря близости порта. Оставайтесь у нас, Битт-Бой, и я тотчас же отдам приказание поднять якорь. Вы сказали, что знали Рексена…
— Я знал его и знаю по «Радиусу», — удивленно проговорил Битт-Бой;— но я еще не сказал этого. Я подумал об этом.
Эскирос не настаивал, объяснив, про себя, маленькое разногласие забывчивостью своего собеседника.
— Значит, есть у вас к Битт-Бою доверие?
— Может быть, я бессознательно ждал вас, друг мой.
Наступило молчание.
— Так в добрый же час, капитан! — сказал вдруг Битт-Бой ясным и бодрым голосом. — Пошлите на «Арамею» юнгу с запиской Эстампу. — Приготовив записку, он передал ее Эскиросу. Там стояло:
«Я глуп, как баклан, милый Эстамп. «Обстоятельство» совершилось. Прощайте все: вы, Дюк, Рениор и Чинчар. Отныне этот берег не увидит меня».
Отослав записку, Эскирос пожал руку Битт-Бою.
— Снимаемся! — крикнул он зазвеневшим голосом и вид его стал уже деловым, командующим. Они вышли на палубу.
В душе каждого несся, распевая, свой ветер: ветер кладбища у Битт-Боя; ветер движения — у Эскироса. Капитан свистнул боцмана. Палуба, — не прошло десяти минут, — покрылась топотом и силуэтами теней, бегущих от штанговых фонарей. Судно просыпалось впотьмах, хлопая парусами; все меньше звезд мелькало меж рей; треща совершал круги брашпиль и якорный тросе, медленно подтягивая корабль, освобождал якорь из ила.
Битт-Бой, взяв руль, последний раз обернулся в ту сторону, где заснула Королева Ресниц.
«Фелицата» вышла с потушенными огнями. Молчание и тишина царствовали на корабле. Покинув узкий, скалистый выход порта, Битт-Бой круто положил руль влево, и вел так судно около мили, затем взял прямой курс на восток, сделав почти прямой угол; затем еще повернул вправо, повинуясь инстинкту. Тогда, не видя вблизи неприятельского судна, он снова пошел на восток.
Здесь произошло нечто странное: за его плечами раздался как-бы беззвучный окрик. Он оглянулся, то же сделал капитан, стоявший возле компаса. Позади их, от угольно-черных башен крейсера падал на скалы Лисса огромный голубой луч.
— Не там ищешь! — сказал Битт-Бой. — Однако, прибавьте парусов, Эскирос.
Это и то, что ветер усилился, отнесло бригантину, шедшую со скоростью двадцати узлов, миль на пять за короткое время. Скоро повернули за мыс, тоже слегка «на благополучный проскок», пели, теперь не стесняясь, вверху; пение доносилось в каюту. Они пели песню «Джона Манишки».
Битт-Бой передал руль вахтенному матросу и сошел вниз, к капитану. Они со откупорили бутылку. Матросы, выпив
Когда зачем-то вошел юнга, ездивший с запиской к Эстампу, Битт-Бой спросил:
— Мальчик! Он долго шпынял тебя?
— Я не сознался, где вы. Он затопал ногами, закричал, что повесит меня на рее, а я убежал!
Эскирос был весел и оживлен.
— Битт-Бой, — сказал он. — Я думаю о том, как должны быть вы счастливы сами, если чужая удача — сущие пустяки для вас.
Слово бьет иногда на смерть, Битт-Бой медленно побледнел; жалко исказилось его лицо. Тень внутренней судороги прошла по нему. Поставив на стол стакан, он завернул к подбородку фуфайку и расстегнул рубашку.
Эскирос вздрогнул. Выше левого соска, на побелевшей коже, торчала язвенная безобразная опухоль.
— Рак… — сказал он, трезвея.
Битт-Бой кивнул и, отвернувшись, стал приводить бинт и одежду в порядок. Руки его тряслись.
Наверху все еще пели, но уже в последний раз, ту же песню. Порыв ветра разбросал слова последней части ее. Внизу услышалось только:
«Южный Крест там сияет вдали»:… и, после смутное эхо, в захлопнувшуюся от качки дверь:
«…Да помилует нас!».
Три слова эти лучше и явственнее всех расслышал лоцман «Битт-Бой, приносящий счастье».
РАМЗЕС XVII
Владелец отеля, где я остановился в Луксоре (дивная панорама Нила и гробница фараонов) — швейцарец родом — знакомил меня с Азисом Наиб-эффенди.
— Это, — сказал мне г-н Обермейер, — верховный глава и шейх всех антикварных торговцев здесь, в верхнем Египте. Мало найдётся людей, которые продали бы столько сокровищ, извлечённых из этой исторической почвы, как он. Но ныне он «пресыщен деньгами и аферами, этот богатейший человек во всём Луксоре, благодаря продаже мумий американским туристам и небольшой частной ссудной кассе для феллахов, которых он ссужает деньгами под залог их жатвы, взимая скромные 500 %. У него неисчислимое количество десятин в плодородной Нильской долине, и его светлость, хедив, вскоре пожалует ему титул бея.
Несколько дней спустя мы заглянули в гости к Наибу-эффенди в его виллу, расположенную на Нильской набережной. Своим выбеленным, изящным фасадом она была обращена к струившемуся мимо неё потоку элегантных туристов, а обмазанною глиной, грязной задней стороною глядела на упавшие колонны храма Рамзеса II. Наиб-эффенди принял нас в нижнем этаже, в своём mandarah, с длинными диванами, обитыми немецким изделием Крефельда, и с украшавшими его красные, в полоску, обои фотогравюрами, изображавшими президента Рузвельта, Клео де Мерод и Айседору Дункан — босоножкою и с собственноручной надписью. Сам Наиб был маленьким, тощим господином с красным тарбушем на своём желтом черепе, напоминавшем голову коршуна, что делало его странно похожим на изображаемого с головою коршуна бога Харахту. Из под его длинного, несколько потёртого, сюртука выглядывали шерстяные чулки. и красные тунисские туфли. Он был копт и, следовательно, потомок древнейших обитателей Нильской долины. С невозмутимой серьезностью произнес он обычную приветственную формулу бедуинов:
— Bêti bêtak — мой дом — твой дом— после чего он начал показывать нам свои античные вещи — без всякого, можно сказать, обычного для торговца, навязывания их.
Древности эти были разделены на два кабинета.
— Направо, — говорил Наиб, — вы найдёте лишь подлинные вещи. Взгляни, о эффенди, на эти погребальные маски Саисской эпохи — в особенности на этот женский портрет из Файума — на эти бронзы, на этого Анубиса, на этого Амон-Ра. на эти намогильные фигуры, а там, на полке, на эту барку Изиды из дерева, эпохи древнейшего царства. Здесь же налево. — добавил он — имеются вполне аналогичные им вещи, но все сплошь современные и поддельные. Вы не найдёте никакой разницы, да и ваши европейские знатоки Это первоклассные имитации, не с той греческой фабрики скарабеев в Каире, которая ежегодно продаёт тысячи тонн поддельных вещей ничего не подозревающим туристам. Но, как говорят арабы: честность в торговле предохраняет от ругани на торжище. И если хорошо сохранившаяся мумия может заинтересовать вас, г-н барон… ах, не барон… профессор, в таком случае… или, ну, директор?… Так имеется и такая, в полной сохранности, судя по надписи, мумия верховного жреца. Вы видите ее вон там у стены, она эпохи восьмой династии, вполне подлинна — antika bêtir, bêtir! и я могу ее рекомендовать самым горячим образом.
Мумия, о которой шла речь стояла стоймя, прислонённая к стене, заключенная в два свои ящика, из дерева и картона; позолоченная лицевая маска с эмалевыми белками глаз улыбалась в сознании своей вековой мудрости иронической снисходительной улыбкой, как многоопытный турист, которому ничто более не импонирует и который, пресытясь обществом самого себя, предал себя во власть бюро Кука и К0.
Никакой покупки не состоялось, но несмотря на это Наиб эффенди с арабской grandezza предложил нам, на своем балконе, отведать густого, как сироп, кофе из маленьких чашечек, похожих на рюмки для яиц — по одной чашке, ибо две — это невежливость по отношению к гостю, а над третьей висит меч, как говорит арабская пословица. Под нашими ногами, по ту сторону аллеи и пальм отельных садов, блестела серебристая полоса Нила. Красная дхабие с повисшими парусами тащилась на веслах под пение лодочников, ливийский берег реки лежал, сверкая своими желтыми песками, а за ним лежали глиняные хижины и зловещая пустыня, Фиваидские горы сияли, рдея на солнце, как стена из роз, а у подножия их пестрели, как ячейки в улье, пещеры древнего кладбища. К северо-западу в горе виднелась котловина Biban el Moluk, королевская долина, где нашли себе успокоение фараоны трех династий. Слабый бриз доносил благоухание Луксорских садов, вдали слышался звон колодезных цепей и басовые ноты оросительного колеса. В зените виднелись золотистые точки: то коршуны или соколы зорко всматривались в глиняные голубятни феллахов.
Имея ту же панораму перед глазами, сидел я несколько позже на знаменитой террасе отеля, прислушиваясь к сообщаемой мне моим хозяином хронике истекших сезонов, в особенности из дней знаменитых раскопок в этой местности — в Луксоре, в Карнаке, в Фивах.
— Наиб-эффенди, — говорил он, — был в те дни ключом ко всем могильным находкам верхнего Египта. Сама Ântikah (управление древностей Каирского музея) должна была считаться с его благорасположением. Нильская долина — это царство сплетен, где слухи и сплетни переносятся из уст в уста. Если пашущий феллах наткнётся на прорытый шакалом ход к какой-нибудь древней усыпальнице при Abd el Kurna — или крот дороется до глиняного горшка с золотом в Тuk el Garinus, то сообщение об этом шло от шейха погонщиков ослов к тому или другому «рейсу» или «омдеху», а от них попадало в всегда отверзстые уши Наиба-эфенди. После того, как он снимал пенки, наступала очередь музея. Сам Лоре, вынувший в 1898 г. 9 мумий из усыпальницы Амон Хотепа II, получал свои сведения от агентов Наиба-эффенди, годами снабжавшего его кабинет находками из потайного магазина в королевской долине.
Но я расскажу о крупной неудаче Наиба — да, о случае, когда он впал в необузданную ярость. Я вспомнил об этом, увидев ту замечательную мумию, которая имеется у Наиба, в числе его более или менее подлинных вещей. Мы, посвященные, здесь, в Луксоре, зовем эту мумию Рамзесом XVII. Почему? Потому, что эта мумия была семнадцать раз продаваема Наибом туристам и семнадцать раз пересылалась в Александрию с адресом на Нью-Йорк или Филадельфию. Как вы знаете, всякий вывоз мумий из Египта воспрещен. Поэтому Наиб-эффенди всегда, вполне лояльно, говорит своим покупателям: «Вывоз мумий карается, как контрабанда, и вы должны, поэтому, господин мой, на Александрийской таможне розыскать чиновника, которого зовут г-н Тадрос Бадьер Вабба. За бакшиш в 20–25 фунтов стерлингов он вам все устроит, передайте ему только поклон от меня».
Прекрасно, г-н Тадрос тотчас замечает длинный ящик, помеченный, как содержащий образцы семян для посева.
— «Вскрыть его» говорит он своему помощнику. И затем: «Машаллах! Вы пытаетесь тайно вывезти мумию?! Это вам обойдется в 25 фунтов стерлингов штрафа, кроме того конфискация вывозимых ценностей, а также тех сумм, которые вы осмелились предложить в виде взятки чиновникам его светлости хедива!».
И Рамзес XVII отправлялся, таким образом, в обратный путь к г-ну Наибу в Луксор, готовый встретить ближайшего покупателя своей подлинной позолоченной и крайне обязательной улыбкой. Рамзеса хорошо знают на железной дороге. Семнадцать раз туда и обратно в качестве груза большой скорости. Но с последнего раза Наиб стал много осторожнее.
В моём отеле поместился в прошлом году м-р Солон В. Хоткинс, мясной король из Чикаго. Но титул этот он тщательно скрывал. Небезызвестная книга, озаглавленная «Джунгли», незадолго перед тем сделала людей этого сорта — чикагских консервировщиков — не особенно популярными.
А м-р Хоткинс, проводивший зимний, сезон в Луксоре вместе со своей дочерью, мисс Сэди, хотел водить компанию с подлинными французскими виконтами и офицерами английской оккупационной армии, часто посещавшими мой отель. В Каире он записался в число членов Гезерехского спортивного клуба, а мисс Сэди даже завезла свою карточку матери хедива, — безрезультатно, впрочем. Консервные фабрики Хоткинса имели, однако, у себя агента для рекламы в мировом масштабе, и молодчик этот был гением в своем роде.
В те дни перекрестки всех больших улиц пестрели огромными плакатами с изображением ярко-красного быка, стоящего на одной из консервных коробок Хоткинса. На всех лестницах, в вокзалах, в ватерклозетах стояло, крупными буквами:
Поделиться книгой: