Мир приключений, 1925 № 01

— «Почему Адам съел яблоко? — Потому, что у него не было деликатных мясных таблеток Хоткинса!».

— «Кушайте бульон Хоткинса в кубиках и Вы избавитесь от расходов на курорты!». Мои гости приходили в ярость, видя как чемоданы вынимаются из омнибуса отельным швейцаром заклеенными сверху до низу Хоткинсом.

Но сам Хоткинс не показывал своего герба. Это был решительный и крайне вспыльчивый господин, гигантских размеров, с головою, походившей на футбольный мяч и опущенным левым веком. Его дочь, Сэди, была стройной, уверенной в себе красавицей с многообразными талантами. Она рисовала акварели с фресок в фараоновых гробницах, под руководством одного юного английского художника по фамилии Сесиль Уайт, славного, но довольно бездарного малого, младшего сына фамилии, как я думаю, с маленьким доходом, весьма очарованного мисс Хоткинс и её миллионами, хотя и неосведомленного о том, что последние вели свое начало от бесчисленных стад скота, проходивших чрез мясорубки в Чикаго.

Мисс Хоткинс сопровождалась постоянно Мохаммедом бен Али, её личным драгоманом, прославленным Адонисом Луксора, бронзово-коричневым полубогом в затканном золотом шелку от плеч до ног. Его животная красота сообщала ей ритм. Стройная и ловкая она скользила бок о бок с ним шагами пумы. Маленькое, отчетливо очерченное личико с изящным ротиком и большими агатовыми глазами напоминало мне Сехмет, богиню с кошачьею головою, которую вы видели в том маленьком красивом храме за священным озером, у Карнака… эту Сехмет, о которой арабы говорят, что она каждую ночь выходит из храма и поедает людей!

С самим м-ром Хоткинсом я побывал в знаменитом гипостиле карнакского храма. С пренебрежением взирал он на полусотню колонн этой величествен ной колоннады, вышиною в башню и покрытых дивной позолотой. «В Америке», — пробурчал он — «мы воздвигаем камешки куда покрупнее. Слыхали вы когда-нибудь о небоскрёбе Зингера — 512 футов?». Между прочим, побывал он и на охоте на шакала. Вы видели там, на Нильской набережной, трех грязных арабов с охотничьими ружьями, которых можно нанимать. На прибавку получаешь труп осла, разложившийся до последней степени. Позади него располагаются на окраине пустыни, стараясь укрыться от вони, пока шакалы не начнут выходить из своих нор на арабских кладбищах. Тогда их подпускают на десять шагов. М-р Хоткинс вернулся однажды утром домой с пятью штуками, в качестве трофея, и, не переодетый, явился к лэнчу. Сам он, конечно, был не чувствителен к той ослиной вони, которой от него несло, закалясь за годы ежедневного пребывания в консервных мастерских. Но лэди Мильфорд почувствовала себя дурно уже за супом и принуждена была покинуть табльдот.

Ну-с, так вот! В те времена трое из доверенных ассистентов Флиндерса Пе — три были заняты раскопками в Бибан эль Молук возле того места, где Теодер Девис нашёл могилу королевы Тени и ту мумию, о которой некоторые учёные еще и по сию пору спорят, что это мумия не ее, а ее знаменитого сына, фараона-еретика Эхнатона. Ждали новых, важных находок. М-р Хоткинс приказал оседлать мула, прихватил с собой трёх драгоманов и отправился туда. Археологи вынырнули из своих шахт. Полуослепшие, желтые от малярии, лихорадочно возбужденные пребыванием денно и нощно, в продолжение многих месяцев, — в жгучей пустыне, оглашаемой лишь воем гиен. Жадные мухи роями сидели на их хаки. Измученные жарою, осипшие от постоянной перебранки с арабами, просеивавшими в большие корзины могильный песок, они с невольным раздражением взирали на этого упитанного, корпулентного туриста, критическим взглядом окидывавшего их труд. Хмурым, из-подлобья взглядом встретил глава египтологов вытаращенный взгляд м-ра Хоткинса. М-р Хоткинс сполз со своего мула, насмешливо ухмыльнулся и процедил своё: «Европейские методы! У нас, в Калифорнии, отводят воду из ближайшего ручья и размывают весь бок горы, пока не доберутся до породы!» Он шагнул к отверстию гробницы. Два юных атлета встретили его там и он вылетел оттуда, словно выброшенный извержением вулкана. Разозлённые археологи исчезли в своей гробнице, отделив себя эпохою в три тысячи лет от м-ра Хоткинса.

На следующий день меня посетил юный Уайт. Его миньятюрное заячье личико имело более бледный и запуганный вид, нежели обычно.

— «Дорогой г-н Обермейер, — сказал он с видом человека, готового вот-вот сейчас расплакаться. — «Вы должны помочь мне. Мисс Хоткинс не хочет разговаривать со мной. Она говорит, что среди англичан нет ни одного джентльмена. И, сказать по правде, м-р Хоткинс подвергся тяжкому оскорблению со стороны моих соотечественников, этих трех египтологов. Мисс Сэди требует, что-бы я доставил ее отцу полное удовлетворение. И вот мне пришла в голову идея. Не могли-ли бы вы, путем ваших связей в… в арабском мире сделать как-нибудь так, чтобы м-р Хоткинс сам открыл гробницу, которая принадлежала бы ему и никому другому. Совсем простенькую, маленькую могилку, совсе^м даже не фараона или какой-нибудь там принцессы?».

Гм, — сказал я, — это не лежит в сфере моей специальности, но это, во всяком случае, обойдётся не дешево. Затем я направил его к своему другу Азису Наибу. Если он не сможет, — сказал я, — то никто не сможет. Я даже отправился сам с ним к Наибу эффенди. Мы просидели несколько часов за кофе на его террасе в разговорах о новостях из мира туризма и об урожае хлопка и затем, постепенно, перешли к истинной цели нашего визита. Г-н Наиб закрыл глаза и погрузился в соображения: это будет стоить около 500 фунтов в виде бакшиша арабам, которые знают подобные секретные вещи, — кроме полагающейся лично мне суммы наличными. Я должен получить чек авансом и весь риск лежит на вас, эффенди. — На том и порешили.

Когда я, на следующий вечер, сидел на своей террасе, наслаждаясь закатом солнца за Фиваидскими горами, к моему столу присела мисс Сэди.

— Вам знакома, — сказала она, — некая личность коптского происхождения, по имени Азис Наиб? Прекрасно, он заявился ко мне вчера. Вы знаете про оскорбление, которому подвергся мой отец у фараоновых могил третьяго дня? Прекрасно. Г-н Азис Наиб явился с предложением, которое дает нам полное удовлетворение в глазах отеля, да, даже всего цивилизованного мира. Нужно сказать вам, — продолжала она, — что г-н Наиб знает адрес совершенно неизвестной гробницы, там, в пустыне, за Мединет Хабу. Он уступил нам право первой заявки. Мы оплачиваем раскопки, и она получает имя гробницы Хоткинса. Понятно, это будет мировой сенсацией, но, ради бога, не говорите ничего здесь, в отеле, об источнике, откуда мы получили эти сведения, в особенности этому юному идиоту м-ру Уайту, Он совершенно не умеет держать язык за зубами.

— Осмелюсь спросить, мисс Хоткинс, — поинтересовался я из чистого любопытства, — сколько взял г-н Наиб за свое сообщение.

— 2.000 фунтов стерлингов, — ответила она небрежным тоном.

Я просила папу выдать ему чек, как только он укажет место. Мы были там вчера и все было all right. Во вторник начинаем раскопки. Газеты уже поставлены в известность.

Действительно уже со следующей американской почтой прибыли нумера «New Iork Herald» и «The Tribune» с телеграммой из Каира: «С. В. Хоткинс разыскивает мумии в Египте!».

Каждое утро м-р Хоткинс выезжал по дороге в Мединет Хабу, в сопровождении трех своих драгоманов с ружьями, с гордым презрением измеряя взглядом Мемнонские колоссы, которые ему приходилось проезжать на полпути, вспоминая при этом случае колоссальную статую Свободы в Нью-Йоркской гавани. Наиб раздобыл целый штат рабочих. Днем и, в особенности, по ночам, артель из 40 арабов работала непрерывно в горах, на расстоянии часа езды от Мединет Хабу. Однажды, ночью, когда мне не спалось, я заметил со своего балкона переправлявшийся через Нил грузовой паром, плотно укутанный брезентами, а на корме его тёмную фигуру, поджарую словно ибис: Наиб эффенди! Я встретился с ним на следующий день.

— Послушай, — сказал я, — что это еще за могила такая там, у тебя?

Мне было известно, что в той местности было полным-полно древних могильных шахт, ограбленных уже тысячелетия тому назад и затем полузасыпанных песком, — не представлявших никакого интереса для современных исследователей. Но Наиб взглянул на меня непроницаемым взором:

— Это самая, что ни на есть доподлинная могила, — был его ответ.

В один прекрасный день три археолога из королевской долины отправились также туда, видимо напуганные слухом о новой и неизвестной доселе гробнице — необыкновенно редкий случай в Египте: сам Масперо лишь раза два натыкался на подобную девственную гробницу. Но над песчаной кучей, высившейся над раскопками, показался м-р Хоткинс, с засученными рукавами и браунингом в каждой руке.

— Вон отсюда, сволочь! — прорычал он, а арабы аккомпанировали ему бранным «убирайся» по адресу египтологов: «Имши!».

Прошло несколько недель. Затем м-р Хоткинс устроил у себя в один прекрасный день garden-party и за шампанским, постучав по бокалу, возвестил, что раскопки Хоткинса у Мединет Хабу ныне закончены и завтра состоится торжество открытия гробницы, на которое он приглашает всех уважаемых гостей. Среди них находились лица с такими именами, как генерал сер Вальтер Тернер, виконт Лепляж и голландский посол. На заре следующего дня прибыли также каирские корреспонденты шести распространённейших в мире газет. Кавалькада переправилась на паромах через Нил и зазмеилась длинной цепью по направлению к позлащённым восходящим солнцем Фиваидским горам. Мисс Сэди была одета в костюм в стиле дочери фараона, выполненный по рисункам молодого Уайта. Затканная золотом ткань мягкими складками падала от скарабея, украшавшего ее грудь, красиво обрисовывая ее узкие бедра, вплоть до усаженных драгоценными камнями ремней сандалий, покрывавших ее ступни.

Раскопки Хоткинса представляли собою дыру в горном массиве посреди 500 других, на половину занесенных песком. Вся скала была источена словно кроличий садок. Но могила Хоткинса была подлинной и к тому же очень глубокой дырой с двадцатью высеченными каменными ступенями, ведшими вглубь. Один из сторожей Карнакского храма и три вооруженных ружьями драгомана составляли своего рода почётный караул, и мы, около 30 человек почётных гостей, полезли по очереди в гробницу. Ариергард составляли 3 фотографа с внушительными кино-аппаратами, которые были привезены сюда упакованными на осле. Впереди шествовала мисс Сэди, слегка опершись на руку своего бронзового драгомана Мохаммеда. Мы спустились вниз по заботливо подметённым ступеням и прошли сквозь пустой длинный корридор в первый покой усыпальницы. Там не было никаких фресок, их не бывает в этих могилах у Мединет Хабу, но потолок носил следы сажи от факелов, горевших при погребении. Вдоль стен стояли обычные погребальные принадлежности. Там было резное деревянное кресло, ларец для драгоценностей, сосуд для благовонных мазей, бронзовые статуетки Анубиса, Изиды, Амон-Ра, несколько кинт, сосудов для внутренностей мумии, — всё это очень красиво расставленное по росту, словно в витрине выставки. М-р Хоткинс демонстрировал эту коллекцию тоном аукциониста:

— Здесь вы можете видеть, джентльмены, крайне удачное изображение бога Анубиса. Голова у него точь-в-точь как у тех шакалов, которых, пристрелил на прошлой неделе.

Трое арабов — рабочие начали выламывать камни из замурованной двери, которая вела в самый склеп. Тёмная дыра разверзлась перед нашими взорами. Я покосился на своего друга Наиб эффенди. Он стоял неподвижно, со своим соколиным профилем, в своей феске и своем старом сюртуке, в котором он походил на полковника в отставке. Ничего-то не вычитаешь в этих точных физиономиях, ровным счётом ничего! Мисс Сэди оперлась на ответившую ей благодарным пожатием руку юного Уайта, но взгляд ее бессознательно следил за небрежной, но беспорной грацией драгомана Махоммеда.

Наконец, м-р Хоткинс провозгласил громогласное: Come along, и переступил через кучу щебня во внутренность похоронного склепа.

— «All right, в мире усопший, действительно, находится здесь», констатировал он. «Господа фотографы, приготовьтесь».

Вспыхнуло четыре мощных ацетиленовых прожектора, и поверх бледных, полных ожидания, лиц лэди Мильфорд, генерала Тернера и др., мы увидели: внутри камеры широкоплечий и массивный стоял м-р Хоткинс. Торжественно развернул он усеянное звездами знамя. Кино-аппараты принялись усердно работать.

М-р Хоткинс в гордом величии поднял свое звездное знамя.

— Во имя Соединенных Штатов и науки.

_{М-р Хоткннс торжественно произнес: Во имя С. А. Ш. и науки!.. II мы увидели…}

И в этот же момент три араба подняли из только что открытого саркофага мумию в ее позолоченном ящике со скарабеем на груди, над руками, скрещенными, словно два крыла. И лицом к лицу оказались Мясной Король из Чикаго и пресловутый Луксорский Рамзес XVII со своим позолоченным ликом, и со своей слегка презрительной улыбкой тысячелетней мудрости! И в то время как жужжали кино-аппараты, мы все увидели ясно, поверх бандажей, герметически окутывавших мумию — видимо наклеенный каким-то старательным железнодорожником при последнем запоздавшем рейсе с экспрессом Александрия-Луксор несколько дней тому назад — огненно-красный плакат: Консервы Хоткинса выдерживают тысячелетия!

ОПЫТ

Рассказ В. Богословского

Человек медленно шел, с трудом передвигая ноги. Невыразимая усталость овладела всем его существом. Словно кто-то невидимый, неумолимый, страшной тяжестью давил на его плечи, пригибая к земле тело. Больное сердце билось неровно, с трудом выталкивая кровь, го стучало быстро, сильными ударами, болью отзывавшимися в голове, словно по ней били острыми молоточками, то замирало, как двигатель, в котором на исходе бензин. Ноги человека дрожали так, что он вынужден был, сделав еще два — три неверных, колеблющихся шага, прислониться к стене. От непреодолимой слабости кружилась голова и подгибались колени… Четвертые сутки он ничего не ел. Голод, терзавший его первое время, теперь как будто утих, и пустой желудок лишь изредка давал о себе знать мучительными спазмами.

В сыром воздухе чувствовалась близость дождя. Холодный, порывистый ветер гнал по небу свинцовые тучи, гудел между иззябшими, наполовину оголенными, деревьями городского парка, устилая аллеи сухими, шуршащими листьями, невидимыми пальцами касался телеграфных проволок, беря на них, как на струнах исполинской арфы, мрачные аккорды, яростно трепал полы поношенного летнего пальто прохожего и, забираясь за воротник и в рукава, заставлял все тело его болезненно съеживаться. Стемнело. Надвинувшаяся на город со всех сторон тьма неслышно ползла от окраин к центру, погружая в сырую мглу, одну за другою, улицы, до того ярко освещенные и полные народа. Погасли залитые светом витрины магазинов и переливающиеся огнями вывески. Лишь кое-где горели газовые фонари и колеблющиеся зеленоватые язычки пламени, почти задуваемого ветром, заставляли плясать тени на стенах домов и на мостовой. Усталый за день человеческий муравейник постепенно затихал. Замирало уличное движение, временно оживившееся с окончанием спектаклей в театрах и других зрелищ. Холодная октябрьская ночь, безлюдная и унылая, пришла на смену полной шума и движения дневной сутолоке большого города.

Около прохожего, ярким квадратом вырисовываясь на темном фасаде огромного дома, светилось окно магазина. «Вино. Фрукты. Гастрономия». Гастрономия!.. В мозгу прохожего пронеслись, как на кинематографической ленте, ряды гонких блюд и изысканных закусок… Пропитанные запахом моря скользкие, упругие устрицы, спящие в шершавых раковинах, выложенных внутри перламутром… Толстые, похожие на змей, копченые угри с чуть отдающим тиною жирным мясом под лоснящеюся, мелкозернистою кожей… Большие омары и лангусты, покоющиеся на разноцветных коврах из овощей… Паштеты из дичи, как младенцы в пеленках, окутанные белым слоем шпика, страсбургские пироги с трюфелями… Большие рыбы с нежным мясом розового или желто-розового цвета и с серебристой, мелкой чешуей — семга и лососина… Янтарные балыки… Икра в хрустальных сосудах… Различные заливные — целые сооружения с просвечивающимися сквозь слой полупрозрачного, дрожащего желе, разноцветными кусками мяса, рыбы, дичи и овощей… Разнообразные сыры: орошенный прозрачными слезами швейцарский, бри и камамбер в деревянных, треугольных или круглых, гробиках-коробках, похожий на застывший варенец с мягкой корочкой, рассыпающийся рокфор с черными точками и прозеленью… Фрукты, горы фруктов… Душистые яблоки и груши в красивых вазах. персики с нежной, как щеки юных девушек, кожей… ананасы, увенчанные пучками листьев, как головы дикарей… Янтарно-золотистый и темный, почти черный, с синим налетом, виноград, впитавший в себя лучи горячего солнца и отдающий их в токе благородного вина… Тонкие вина… ряды запыленных бутылок с таящей в себе солнечную энергию ароматной влагой, дающей радость и забвение… Гастрономия!.. Челюсти его сжались и рот наполнился слюной. Есть! Прохожий толкнул дверь магазина и вошел внутрь.

_{Есть, есть, во что-бы то ни стало!..}

— Что вам угодно?

Хорошенькая продавщица с утомленным лицом и припухлыми глазами, улыбаясь любезной, заученной улыбкой, оглядела вошедшего с ног до головы, ожидая его ответа. Прохожий собрался было попросить на хлеб, но остатки прошлого, впитанные им с молоком матери взгляды и жизненные принципы, вступили в яростную борьбу с инстинктом самосохранения, мешая готовой вырваться у него мольбе о помощи слететь с посиневших, дрожащих губ. Есть, есть во что-бы то ни стало, жевать, запуская зубы в теплое, сочное мясо… грызть кости… Все тело его напряглось в одном желании, одна лишь мысль судорожно билась в усталом мозгу. Есть!

— Магазин сейчас закрывается. Вам отпускают? — повторила вопрос продавщица.

Прохожий решился и, пошатываясь, подошел к прилавку.

— Вот, кажется, что нам нужно, — произнес за спиной прохожего чей-то голос металлического тембра и кто-то положил руку ему на плечо. Прохожий оглянулся и взгляд его встретился с тяжелым, пристальным взглядом устремленных на него холодных, зеленовато-серых глаз среднего роста человека лет сорока — сорока-пяти с выдающимся, почти квадратным подбородком и тонкими, плотно сжатыми губами на бледном, гладко выбритом лине. — Не поможете-ли вы нам, мне и профессору, — говоривший кивнул в сторону своего спутника — высокого старика с умным, привлекательным лицом, обрамленным седой бородой, — донести до дому наши покупки? Он указал жестом на различные свертки, которые приказчик осторожно укладывал в стоящую перед ними довольно большую корзинку. Прохожий перевел взгляд с незнакомца на корзину и отчаяние промелькнуло в его впалых глазах: он так слаб, что вряд-ли смог-бы это сделать.

— Ничего, ничего, — промолвил незнакомец, окидывая взором жалкую, дрожащую фигуру, стоящую перед ним у прилавка, и словно прочитав мысль прохожего, — хоть вы и здорово ослабели, но мы вас подкрепим, да, к тому-же, это недалеко отсюда. Получите щедро на чай.

— Я к вашим услугам, попробую, — пробормотал, едва шевеля губами, прохожий.

Незнакомец попросил у приказчика стакан воды и, влив в него несколько капель из маленького граненого флакончика, протянул стакан прохожему.

— Выпейте-ка.

Тот выпил содержимое стакана и почувствовал некоторый прилив сил. Слабость прошла и только слегка кружилась голова.

— Ну, как вы себя чувствуете? — спросил незнакомец.

— Благодарю вас, значительно лучше, я думаю, что смогу вам донести вещи.

— Вот и прекрасно.

Пока приказчик запаковывал корзинку, взгляд бритого человека продолжал медленно, словно изучая, скользить по лицу прохожего и последнему казалось, что лица его касаются какие-то невидимые щупальцы, проникающие сквозь кожу и забирающиеся глубоко в мозг.

— Идем!

Сказал-ли это человек с квадратным подбородком, или слово это сложили в мозгу прохожего невидимые щупальцы, как дети, играя, складывают из кубиков слова и целые фразы, но он всем существом своим почувствовал, что не исполнить содержащегося в этом слове приказания он не смог-бы, даже если-бы пытался это сделать. Прохожий взвалил, с помощью приказчика, корзину к себе на плечо и последовал за незнакомцем и его спутником. Услужливо открытая приказчиком дверь магазина закрылась за ними и они зашагали по опустевшим улицам. Впереди шел незнакомец со стариком, перекидываясь с ним, время от времени, короткими, отрывистыми фразами. Прохожий с трудом поспевал за ними, задыхаясь от ходьбы и борясь с начинающей вновь его охватывать слабостью. Пройдя два-три квартала и свернув в узкий, похожий на щель между двумя высокими домами, переулок, они остановились перед небольшой калиткой, проделанной в каменной высокой ограде, над которой местами свешивались ветви деревьев. Незнакомец отпер ключом железную дверь, и они вошли во двор, вымощенный большими каменными плитами, сквозь которые кое-где пробивались пучки сухой травы. В глубине двора стоял небольшой, строгого стиля, особняк с тяжелой дубовой дверью под стеклянным навесом. В больших зеркальных окнах не видно было света. Старый слуга с бакенбардами, одетый в темную ливрею, открыл им дверь, молча помог раздеться и, захватив принесенную ими корзинку, по знаку бритого незнакомца, повидимому, хозяина дома, бесшумно удалился.

— Вы голодны и устали, — обратился незнакомец к прохожему, ожидавшему обещанной платы. Насколько я могу судить, обстоятельства последнее время не совсем благоприятно складывались для вас?

— Да, это правда, — вздохнул тот, — я четвертые сутки ничего не ел.

— Ну вот видите. Я думаю, вы не откажетесь поужинать с нами? У меня собралось несколько человек друзей. Отдохнете, обогреетесь.

— Спасибо, но… — Прохожий замялся, — я так грязен…

— Ничего, ничего, — ободряюще произнес незнакомец, надавив кнопку электрического звонка. — Проведите его умыться, — приказал он, указывая на прохожего, вошедшему старому слуге, тому самому, который открыл им дверь, — и дайте ему что-нибудь из моих вещей, чтобы переодеться. Мы будем ждать в библиотеке. Велите повару поторопиться с ужином.

— Слушаю-с.

Старый слуга провел прохожего в ванную комнату, отделанную кафелем, с самыми разнообразными умывальными принадлежностями, принес ему простыню, белье и платье хозяина и ушел. Вернувшись через некоторое время, он. проведя прохожего, успевшего умыться и переодеться, через амфиладу богатых, со вкусом обставленных комнат, ввел его в уютную, отделанную мореным дубом, комнату с тяжелыми книжными шкафами по стенам и удобными кожаными диванами в промежутках между шкафами. В глубине комнаты, между дверями, высился огромный, темно-зеленого мрамора, камин, в котором, потрескивали дрова, освещая трепетным светом часть комнаты и темные силуэты стоявших и сидевших у камина людей. При входе нового лица все с любопытством обернулись в его сторону. Это были почти сплошь старее, пожилые люди с серьозными лицами. Многие были в очках. Молодых лиц совсем не было видно.

— Я надеюсь, господа, вы ничего по будете иметь против того, чтобы молодой человек, которого вы видите, поужинал с нами? — обратился к ним хозяин дома, указывая на прохожего. — Он, я полагаю, является очень подходящим человеком для нас.

Один из присутствующих, высокий, полиций старик, с выпуклым лбом и большой седой бородой, к которому окружающие относились с видимым почтением, внимательно оглядел прохожего и что-то вполголоса спросил у хозяина.

— Да, — последовал ответ, — профессор все время был со мной…

Конца фразы прохожий не расслышал.

— Кушать подано, — доложил, появляясь в дверях, старый слуга и все перешли в столовую — большую комнату, отделанную в английском вкусе, со стильной мебелью времен королевы Анны. Свешивающаяся с отделанного деревом, как и стены столовой, потолка большая люстра с овальным абажуром освещала лишь самый, красиво убранный, стол, заставляя переливаться алмазами граненый хрусталь бокалов и рюмок и бросая на белоснежную скатерть рубиновые и топазовые блики вин, налитых в отделанные серебром старинные графины. Хозяин и высокий полный старик поместились в центре стола, прохожего же посадили наискось от них, рядом со стариком, бывшим в магазине с хозяином дома» Двое молодых слуг, под руководством старого слуги в бакенбардах, бесшумно разносили блюда. Прохожий погрузился в еду, запивая ее вином, которое ему подливал его сосед, профессор.

Вымытый, одетый в чистое белье и платье, прохожий выглядел довольно прилично. На вид ему можно было дать лет двадцать семь — тридцать, не более, но лишения и невзгоды наложили печать на его исхудалое бледное лицо, на котором теперь, под влиянием выпитого вина, заиграл слабый румянец. Забыв обо всем на свете, прохожий был поглощен едой, уничтожая все, что ни подкладывал ему на тарелку сосед, Он ел с жадностью, с упоением, упиваясь возможностью дать жевать челюстям, давно бывшим без дела. Он был как во сне. Да разве не сон, что с ним случилось? Какой-нибудь час тому назад он, умирая от голода и холода, бродил по улицам, падая от усталости, не имея, в чужом городе, где главы преклонить, не зная никого, к кому бы обратиться за помощью, а теперь сидит в теплой, светлой комнате, одетый во все чистое, ест вкусную, разнообразную пищу и пьет вино, такой приятной теплотой разливающееся по жилам. Так приятно ощущение свежего белья, чистого, разогретого тела. От выпитого и съеденного прохожим стала овладевать сонливость, усталое тело требовало покоя. Из этого состояния его вывел голос хозяина дома и устремленный на него пристальный, тяжелый взгляд его зеленовато-серых глаз. Бритый человек протянул прохожему большой граненый бокал, наполненный до краев золотистым вином.

— Выпейте-ка этот бокал за здоровье всех присутствующих, как это делаю я. С этими словами он налил вином такой же бокал и, обведя взором всех за столом, осушил его. — Ваше здоровье, господа!

Прохожий также осушил свой бокал.

— Господа, — продолжал между тем хозяин дома, — я нахожу своевременным посвятить нашего молодого друга, — он кивнул в сторону прохожего, — в цели нашего сегодняшнего собрания и объяснить ему, что мы собою представляем, чтобы он знал, среди кого он находится и чем вызвано его, кажущееся случайным, присутствие в нашей среде сегодняшнею ночью. Вы видите перед собой, — говоривший обращался теперь исключительно к прохожему, — членов особого общества, целью которого является приходить на помощь несчастным, силою вещей поставленным в безвыходное положение. Жизненные обстоятельства складываются часто так, что попавшему в тяжелое положение неудачнику не остается ничего, кроме как умереть. Всякая помощь окружающих в таких случаях является лишь временным облегчением и только оттягивает роковую развязку. Однако, очень немногие обладают достаточной силой воли, чтобы, убедившись в без-исходности того положения, в которое поставила их неумолимая Судьба, разом покончить с обрушившимися на них несчастьями, прервав неудавшуюся жизнь. Вот таким-то, лишенным необходимого мужества, людям мы, т. е. наше общество, и приходим на помощь. Мы облегчаем им переход в Небытие, давая им возможность умереть тогда, когда они менее всего этого ожидают, избавляя их тем самым от предсмертных нравственных мук…

По мере того, как говорил хозяин дома, смутное, все усиливавшееся, беспокойство овладевало прохожим, теперь напряженно вслушивавшимся в каждую его фразу. Взгляд говорившего с особой силой остановился на глазах прохожего, давил на них, словно к зрачкам прикасались невидимые пальцы, так что даже было больно смотреть, а в то же время не было сил отвести взора.

— Наше общество, председателем которого я имею честь состоять, следило за вами и установило, что вы принадлежите именно к той категории неудачников, несчастливцев, помогать которым оно поставило своей задачей. Верное своим принципам, оно постановило умертвить вас, прекратив ваше печальное существование, в самый неожиданный для вас момент и, притом, наиболее гуманным, минимально болезненным способом… Вино, которое вы только-что выпили, отравлено. Через пять минут вы умрете.

— Что?!! Вы… вы шутите?.. Не правда-ли?..

Прохожий вскочил, блуждающими взорами обводя сидящих за столом. Отодвинутый им порывисто стул опрокинулся на пол. Он смертельно побледнел. Вся кровь отхлынула с его впалых щек. Неужели он умрет?! Не может быть? Это просто шутка, дурного правда, тона, но все таки только шутка. Над ним решили зло посмеяться, очень зло, но и только. Он в отчаянии протянул руки к председателю.

— Ну, скажите, умоляю вас, скажите, что это лишь шутка?

Тот стоял скрестив на груди руки, бесстрастный, пристально смотря на прохожего.

— Я нисколько не шучу, — промолвил он невозмутимо, отчеканивая каждое слово. — Вам осталось каких-нибудь две — три минуты жизни. Вы сейчас умрете. Умрете.

— Негодяи, как вы смеете! Вы — убийцы, кто дал вам право так поступать!

Прохожим овладела ярость. Он со стиснутыми кулаками ринулся на председателя, вне себя от бешенства. Пена выступила у него на губах.

— Проклятый!!.. Проклятый!!.. Я не позволю, не позволю, понимаете-ли… — прохожий задыхался, его волосы растрепались, глаза налились кровью. — Помогите, помоги…те, спаси…те!!.. А-а-а!!!..

Волна крови неудержимым потоком устремилась от ног к голове, мутя рассудок. Прохожий дико вскрикнул, в горле его заклокотало, он пошатнулся и рухнул навзничь на ковер. Произошло смятение. Сидевшие за столом, до того времени с любопытством наблюдавшие за происходившим на их глазах, повыскакали из-за стола и окружили упавшего, над которым склонился профессор. Он приложил ухо к груди прохожего, пощупал пульс, взглянул в белки закатившихся глаз и, разведя руками, растерянно произнес:

— Он умер.

_{Он умер, — растерянно произнес профессор…}