Дети и демоны

— У меня отец был.

И замолчала.

— А жених? — спросил Вит, чтобы она не начала плакать. Дядька у всех девчонок всегда спрашивал про женихов, они либо смешно смущались, либо сами начинали хихикать. Прежде чем он понял, что теперь и этот вопрос совсем не веселый, Яна молча помотала головой.

— А меня дядька сговорил за одну, — зачем-то соврал он. — Почти сговорил. А теперь вместо свадьбы… вот.

Тонкие рыжеватые брови над серыми глазами удивленно приподнялись:

— А Хозяевам разве можно жениться?

Вита обдало жаром, словно костер вспыхнул ярче.

— Так я же еще не… Дядька вообще не хотел, чтобы я Хозяином стал. У него своих детей не было, так он думал, я… Ему самому почти пятьдесят было, он уже кашлять начал…

Яна поглядела на него. По-прежнему без улыбки, но под этим взглядом он сразу вспомнил, что потерял шнурок, которым связывал волосы, и теперь они болтаются нечесаной вороной гривой, и что безрукавка дядькина не сидит на нем, а стоит вокруг него, будто короб, и даже что штаны у него на коленях грязные.

— А девушка у тебя была?

— Что?..

Яна сорвала желто-лиловый цветок ивана-да-марьи:

— Ну, ты гулять водил какую-нибудь девушку? Так, без свадьбы?

Тьфу! Вот за что не люблю девчонок: сидит такая, будто она ангелица с неба и никогда в жизни даже себя саму голой не видала, а потом ка-ак ляпнет…

— Это неважно, — пробурчал он, и еще добавил: — Тебе о таких вещах знать не следует.

Тут она, разумеется, захихикала. Раздумала, значит, реветь. А между прочим, ничего смешного.

Это было прошлым летом, когда он отпросился пожить у Айгена. Однажды вечером, запивая ужин пивом, которое им подарили за лечение, он набрался храбрости и спросил, правда ли, что за Хозяина не пойдет ни девка, ни баба. Айген усмехнулся в бороду и подтвердил, что да, не пойдет, разве если сыщется больная на голову. Вит спросил дальше: как же тогда быть, неужели никогда… ну, это… Айген долго хохотал, клонясь ко столу и утирая глаза мосластыми пальцами, а потом сказал:

— Хороший вопрос, парень. Главное, ко времени: что-то я сам о том же задумался. Я мог бы тебя спросить: а что общего между свадьбой и «этим», но как бы твои родичи не решили, что я тебя учу плохому. А потому буду учить тебя хорошему. Давай доедай, что в миске, остальное складывай в мешок. Завтра пойдем искать ответ.

Шли они долго. Сначала к западу, потом, не доходя до Бурого ручья, вдоль безымянного длинного холма — к северу, пока не начали попадаться грубо отесанные плиты, торчащие из травы. Вит приставал к Айгену с расспросами, но тот только посмеивался. Как дошли до камней, Айген запретил говорить.

Наконец спустились в сухой овражек, заросший орешником. Айген походил туда-сюда, посвистел, опробовал несколько простых ключей. Все Слова здесь имели силу, чаша с водой явилась в один миг, толстая ветка упала, будто срубленная мечом — только серебро мелькнуло в воздухе, потом прямо на земле соткалась шкура, вроде медвежьей, но желтая. Айген покивал задумчиво, размотал свой плащ, бросил поверх шкуры.

— Слушай и запоминай — пригодится.

А дальше вместо ключа произнес… такое, за что тетка хлестала Вита прутьями по чему попало. Ну, то слово, которое нельзя слышать ни бабам, ни девкам, ни малым детям.

И перед ними явилась голая девка. То есть, понятно, демоница, но выглядела она как девка. Если не считать того, что кожа у нее была цвета голубики и блестящая, масляная. А глаза зеленые, не такие, как у обычных людей, а в самом деле зеленые, как листья подо льдом. А волосы — пышные, длинные и красные, будто глина.

Вит замер на месте: и страшно, и стыдно, и невозможно не смотреть. Демоница, хотя и синяя, была настоящей раскрасавицей, лучше всех деревенских. (По крайней мере, Трина, Таська и старостина дочка, за которыми Вит однажды подглядывал на реке, ей в подметки не годились.) И шла к ним так спокойно, будто вовсе не голая. Подошла и молча опустилась на плащ. И улеглась животом кверху, и колени раздвинула. Айген ухмыльнулся, подмигнул Виту обоими глазами, взялся за пряжку ремня и… и тут Вит зажмурился и отбежал в сторону.

Далеко, однако, убежать побоялся, уши заткнуть постеснялся — глупо. Сел на траву неподалеку. И как только понял, что ему уже без разницы, какого она цвета и какова ее природа, за спиной раздался довольный голос Айгена:

— Твоя очередь. Запомнил Слова? Или за тебя говорить?

Вит не понял, сколько времени они провели тогда в овражке. Но вернулись в деревню к закату. В ушах у Вита звенело, ноги вязли, будто в снегу. Было ему радостно и спокойно, даже близкая ночь и Лес казалась нестрашными, и он наконец поверил, что вправду Хозяин. Ну хорошо — скоро будет Хозяином. Что бы там ни говорили дядька с теткой и батюшка Олег, как бы ни измывались пацаны — чего бояться тому, кто отымел демона? И снова отымеет, когда захочет и как захочет?

Про эту сговорчивую демоницу Айген ему все рассказал, все ключи, которым она повинуется. Обещал и других показать, у него их несколько было… Эх, зараза. Как же ты так, учитель? Все на свете мог, а от дурацкого топора не отбился?

И вот теперь он не знал, как отвечать на вопрос, была ли у него девушка. Сказать «нет» — обидно и неправда, сказать «да» — так ведь демоница не девушка, не человек вообще, рассказать как было… Нет. Рассказать девчонке, как это было, совсем нельзя. Не поймет.

— Жарко, — сказал он и стащил безрукавку, чтобы она не спросила, почему он покраснел.

— Пить хочется, — тихо ответила она. — Пойдем к ручью?

— Не надо. Хочешь, я тебя березовым соком напою?

— Так нет же теперь сока?

— Но я же Хозяин!

Он встал и подошел к березе по другую сторону тропы. Затылком он чувствовал, что Яна смотрит на него, и снова мысленно поблагодарил Айгена.

Взявшись ладонями за ствол, он произнес первые Слова. Выждал, считая в уме до ста, а потом коснулся пальцем белой коры и Словом же проткнул ее. Мутноватая капля заполнила ранку, поднялась над краями, потекла вниз. Пить хотелось ужасно, но Вит сделал шаг в сторону и пропустил девчонку первой.

Он смотрел, как она прижимается губами к дереву, как косая тень от ствола скользит по волосам, и там, где солнце, волосы светятся медом и медью, и в них блестят радужные искорки, будто на спинке жука…

Пила она недолго, почти сразу уступила ему. Ранка в березе была теплой и влажной, сок — сладким, и его становилось все больше.

Напившись, он вытер рот ладонью и поманил Яну: мол, хочешь еще? Она кивнула и снова обняла дерево, ее губы накрыли родничок на стволе. У Вита вдруг перехватило дыхание. Ох не вовремя вспомнил про демоницу… Он шагнул обратно за черту и сказал, ухмыляясь:

— Как будто из одной кружки пьем. Извини, надо было два надреза сделать.

Вредная насмешница поперхнулась и покраснела, как краснеют рыжие, — всем лицом. А вот неповадно будет всякие вопросы дурацкие задавать.

— Будешь еще пить?

— Нет. Останови его.

— Что? А-а. Сейчас.

Как останавливать сок, Вит не знал. Попробовал наугад, применив Слово, каким останавливают кровь из мелких ран у человека, — не получилось.

— Сам остановится, — буркнул он. — Пошли.

— Погоди.

Яна наскребла ногтями щепотку золы из кострища, втерла темнеющий порошок в надрез на стволе.

— Теперь пойдем.

Сок тут же перестал течь. А может, это все-таки заклятье подействовало?

* * *

Солнце клонилось к закату, да и сам лес стал темным — сплошной ельник, березы и сосны исчезли. Различать тропу на усыпанной хвоей земле было все труднее, под ногами росла нетоптанная кислица, глянцевые темные листья копытня. Спасибо, ручей никуда не делся.

Вит пару раз оборачивался, строго глядел на Яну, прикладывал палец к губам. В третий раз понял, что напоминать нет надобности. И так боится.

Бояться в Хозяйском Лесу тоже плохо, не лучше, чем наглеть. И глазами по сторонам шнырять — совершенно лишнее. Взгляд — он не Слово, но в сумерках, да еще неподалеку от входа зря не зыркай. А то как раз увидишь краем глаза что-нибудь, и оно тебя увидит. Вот между толстыми бугристыми корнями шевелятся иголки, будто муравейник, и в земле открывается блестящий глаз… Или — навстречу ползет что-то, похожее на змейку, только змейка не может так быстро катиться… поползло и исчезло. Зато лишайник на стволе впереди пришел в движение, и уже ясно, что это не просто лишайник, а отвратительное лицо улыбается губастым ртом… все, прошли, идем дальше, ничего не было. И тяжелые шаги позади, реже и куда тяжелее Яниных, тоже кажутся…

Деревья вокруг стали живыми. Стволы вздувались и опадали, что-то бежало по ним от ветвей к земле… только не смотреть, простите, господа хорошие, я ничего не видел, дайте пройти… хвоя шевелилась уже везде, и вблизи, и вдали, и вдруг ему будто плеснули за шиворот ледяной водой: между темными листьями высунулись белые пальцы, зашарили вслепую… Он удержал крик, но сердце заколотилось как бешеное. Ничего, ничего, идем.

…То ли и вправду нет ничего, просто сумерки, видно плохо, мухи стеклянные плавают в глазах? Вит и при свете-то вдаль видел неважно. Но, понятно, не мог спросить, видит ли Яна то же, что и он. Об этом говорить нельзя ни в коем случае. Айген объяснял, что если малые ужасти привидятся, нужно идти мимо как ни в чем не бывало. «А если не получится… если не получится, тогда просто зажмурься. Несколько шагов пройдешь, глаза откроешь, а оно уже сгинуло». Вит очень надеялся, что учитель не шутил. С него бы сталось.

Когда между деревьями замаячило вечернее небо, Вит сам себе не поверил. И не верил до тех пор, пока ели не сменились березовым подлеском и впереди не открылся луг. Ручей катился вниз, к пруду, а возле пруда над кустами поднималась старая яблоня — крона в ширину больше, чем в высоту. Все точно! Вит подмигнул через плечо Яне и припустил бегом. Теперь не страшно.

И они побежали через луг, уже не ища тропинки. Бежать получалось медленно, хоть и под горку, трава была выше колен, от нее поднималось душистое тепло. Вокруг мелькали белые солнышки поповника, синели колокольчики, справа проплыло огромное малиновое облако иван-чая… Вит с разбегу ухватился за толстую яблоневую ветку, пролетел под ней, подогнув ноги, и шлепнулся на землю: его разбирал смех.

— Всё! Здесь ночуем! Эй, ты чего?

Яна села на корточки, оперлась одной рукой, потом опустилась на землю. Ее трясло, и дышала она, будто всхлипывала. Вит только теперь понял, что рыжая девица, ни слезинки не проронившая всю дорогу, испугалась Леса всерьез. Больше, чем он сам.

— Эй, ну ты чего, правда? Я же говорил, не надо бояться. Все хорошо, мы дошли…

— Я п-подумала… они за нами погнались… когда ты побежал… — Губы у нее расползались в стороны, как у маленького ребенка.

— Кто — они? — спросил он, будто у ребенка, и с удивлением заметил, что сидит рядом и обнимает ее за плечи. — Кто погнался-то? Я ж объяснял тебе, там не было никого… это так просто, ужасти… они Хозяев не трогают… и вообще никого не трогают, если не бояться…

— А ты сам их боялся! — она всхлипывала у него на груди, цепляясь за пропахшую дядькиным куревом безрукавку. — Я видела!

— Я?! Не то чтобы боялся… Конечно, если они вот эдак, в сумерках, выползают, мало приятного, тут ты права. Особенно если один идешь. Но настоящего вреда от них нет… Ну, успокойся. Сейчас ужинать будем.

Он осторожно вытер Яне лицо ее собственным платком. Захотелось поцеловать ее в красную от слез щеку, но как-то упустил нужный миг. Отдал ей платок и встал. Прошелся под яблоней туда и сюда, размял пальцы, оглядел ясный, не затянутый ряской пруд, отражающий заросли рогоза у дальнего берега. Опробовал первый ключ — и всей кожей почувствовал, как вздрогнул мир вокруг, и земля под ногами, и ветка над головой, и вода в пруду. Хороший вход.

Для начала что-нибудь простое, но со смыслом. Огонь ей уже показывал, родник тоже… А вот!

Яна забыла и плакать, и смущаться, что плакала. Потрогала кончиками пальцев желтую шкуру на траве, подняла глаза на Вита.

— Садись, а то простынешь, — спокойно сказал Вит. — Теперь займемся ужином… Нет, ты сиди! Здесь я угощаю. Только, я тебя прошу, не бойся ничего. Что бы ты ни увидела. Договорились?

Дождался ее кивка и принялся плести Слова. Знал он их хорошо, нарочно разучивал с Айгеном, но сам применял в первый раз. Закончил и принялся за другие — тем, чтобы подействовать, нужно было время.

В кустах зашуршало, шорох становился все громче. Вит, не прекращая говорить, ободряюще поглядывал на Яну. Но она все равно подпрыгнула и зажала рот руками, когда шорох сменился хрустом, и ветка ивняка подломилась, выпуская медведя. Огромный зверь встал на дыбки, в передних лапах у него был поднос.

Мишка подошел ближе, прямо как переодетый человек — так мягко косолапил, что и кубки не покачнулись. Приглядевшись, Вит даже сам поразился: совсем настоящий, и шерсть бурая, густая, и нос мокрый, с дырками, слышно, как сопит, и когти на лапах… Медведь опустил поднос перед замершей девочкой и на четвереньках удалился. Та только проводила ошеломленным взглядом бурый зад со смешным коротким хвостом.

— Та-ак, что тут у нас? — как ни в чем не бывало спросил Вит. Наклонился, упираясь локтями в колени. Тут были две большие тарелки с золотистыми печеными рыбинами в ломтиках картошки, хрустальная миска с каким-то месивом, две толстых румяных пышки, с кулак каждая, хрустальная же бутыль и два пустых кубка. — Ладно, для начала сойдет. А теперь оглянись, посмотри, где мы спать будем.

Пока он разглядывал поднос, за спиной у Яны соткалась кровать под белым вышитым шатром. Обычная такая кровать, ножки резные, столбики золоченые, шестерых уложить можно. Хоть вдоль, хоть поперек.

Да, таких фокусов Хозяева по деревням не показывают. И хорошо, что не показывают.

— Вот видишь? Места надо знать, тогда и в Хозяйском Лесу не пропадешь.

— А это все… настоящее? — шепотом спросила Яна. Вит усмехнулся.

— Еду есть можно, если ты об этом.

— А медведь?

— Медведь нас не обидит. Считай, его уже нет. Понадобится — снова вызову.

— Не надо.

— Хорошо, как скажешь. Чего еще хочешь? Скатерть нужна?.. Я тоже думаю, что нужна.

Скатерть была его гордостью. Не очень большая, алая, с черно-золотыми птицами и цветами, с длинными бисерными кистями, которые красиво поблескивали в траве. И ровная, где бы ни лежала. Яна подвинулась к самому краю шкуры, но он, улыбнувшись ей — сиди, мол, спокойно, — сдернул с кровати одну из многочисленных подушек, зеленую в желтые цветы, и уселся на нее.

— Давай так: сначала по вину, потом по рыбке, а разговоры потом.

Он выдернул из бутыли граненую пробку. Горлышко с тихим звоном ударилось о край кубка.

Вино было золотое, не пенное, но с мелкими пузырьками. Не сладкое, но и не кислое, вроде бы не пьяное, но веселое. Айген, счастливого ему пути, всегда такое вызывал, когда они вместе ходили по Лесам. Во всем огромном рыбьем боку попалось две-три косточки, поджаристая шкурка была соленой, мякоть — белой. Что намешано в миске, так, с ходу, и не поймешь: огурцы или другие какие-то овощи, зеленые, желтые и алые, пряные травки и розовые душистые кусочки вроде мяса, хрустящие на зубах. Вит забыл обо всем, выпал из мира. А когда поднял глаза на Яну, она улыбнулась. Наконец-то. И ее тарелка тоже была пуста.

— Ну что? Все хорошо?

— Да. Спасибо тебе.

Ни радости, ни благодарности в тихом голосе не было слышно.

— Я же говорил, прорвемся, а ты не верила.

Айген всегда повторял, что нерешительность губит Хозяина. А потом добавлял: и не только Хозяина. Известно же: угостил девчонку, накормил-напоил — можешь поцеловать. Но когда она сидит такая тихая, будто вот-вот заплачет… она об отце горюет, а я с поцелуями полезу? И сам, между прочим, только что похоронил Айгена, дядьку с теткой… Дрон, кузнецов младший, сказал бы с ухмылкой, что до ста лет все равно никому не дожить и что девки нарочно прикидываются грустными, чтобы их утешали. И еще уточнил бы, как именно следует утешать… Эх, и где сейчас сам-то Дрон? Нет, не буду я ничего такого делать. И вообще, нам еще завтра идти.

…А потом что? Допустим, дойдем мы до этого Ника, о котором сам Айген говорил, что он хоть и великий Хозяин, сильнее всех здешних, но со свистом в голове. Допустим, не прогонит он нас обратно в Лес. А дальше-то что?! А вдруг ему Яна самому понравится? Скажет: оставайся при мне, красотка, а ты, малый, катись куда покатит… Ладно, с ожесточением сказал он себе. Зато жива будет.

— Ты что? Случилось что-то?

Виту и тетя говорила, что у него все мысли на лице нарисованы.

— Огонь надо развести, — озабоченно сказал он. — Сиди-сиди, отдыхай еще, а я займусь. Давай еще попить сделаю… без медведя, не бойся!

Вит небрежно хлопнул по бутыли, звякнув кольцом о хрусталь, и дважды прищелкнул пальцами.

— Сейчас будет.

— Что будет?

— Ничего страшного. Сама приползет.

Яна смотрела, как по траве сам собой, будто камешек по льду, скользит поднос с новой бутылью. Нахмурила красивые брови.