Дети и демоны

Елена Клещенко

Дети и демоны

Утреннее солнце светило сквозь кроны, грело затылок и спину. Сразу стало легче идти и дышать. Ночью было холодно — зверски, до судорог в мышцах, будто сентябрь, а не июль на дворе. Или, может, Вит так ослаб после всего, что случилось с деревней и с ним.

С тех пор как он надел кольцо, прошло много времени, полночи и утро. Но он не рискнул уходить, пока небо не забелело. Знал, что к деревне псы не сунутся — чуют беду, сволочи, и боятся. Сидел под дубом, сжавшись в комок, сунув руки под мышки и натянув на колени меховую безрукавку, и все равно трясся крупной дрожью. На ходу ему полегчало, зато пальцы от холода занемели. А потом и солнышка дождался. Вот и ладно. Ноги у Вита длинные, впереди целый день. За один день с голоду помереть нельзя, а вечером он будет у входа. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Между стволами берез завиднелись густые заросли отравника. Вит обрадовался, будто поляне с грибами. Когда он выспрашивал у Айгена, как добираться до того входа — на всякий случай, мало ли, — Айген десять раз ответил, что Виту ходить туда не надо, и не будет надо, и не может быть надо, а на одиннадцатый фыркнул, махнул рукой и сказал: «Ну уж если, чего доброго, придется, двигай вдоль Бурого ручья, это самое простое. То есть не вдоль, там берег отравником зарос, а рядом. Вниз по течению. Ручей выведет».

Натянув рукава рубахи на кулаки и стараясь дышать пореже, Вит проломился сквозь отравник. Зубчатые листья закрывали небо, зеленая стена казалась непреодолимой, но толстые мохнатые стебли, если их придавить ногой, с хрустом ломались. Главное, чтобы по лицу не хлестнуло.

Точно, вот он, Бурый ручей, катит прозрачную воду по ржавым камешкам, посверкивает на солнце. Вит сначала напился — во рту, оказывается, пересохло, — потом сорвал травинку, бросил в ручей. Ага, туда.

Из зарослей он выбрался благополучно, не обжегся ни разу, и в груди не зачесалось. И под ногами появилось что-то вроде тропинки: пролысины в траве. Значит, люди ходили! А что редко ходили, так это понятно.

Вит прибавил шагу. Над головой у него то и дело перелетали стайки синичек, перезванивались, будто денежки пересыпают из горсти в горсть. Он не то чтобы повеселел, но как-то забылся на ходу и чуть было не запел в голос: «Кора-аблик поднял якоря…» И тут же осекся. Спятил, что ли — петь в Хозяйском Лесу.

Справа от тропы начался малинник. Спелые, налитые соком ягоды попадались редко, больше было зеленых и розовых, но Вит обрывал все, какие отделялись от стерженьков, и горстями запихивал в рот.

Впереди, совсем близко, что-то прошуршало. Хрустнула ветка.

Забыв дожевать малиновые зерна, Вит замер и прислушался. Все было тихо, только ветерок шелестел и птички как ни в чем не бывало продолжали петь. Но кто-то там все-таки есть! Волк или пес, или… еще кто-нибудь. А я, считай, голый, как демонская задница, всего оружия — нож в кармане.

Вит прочистил горло и громко, отчетливо произнес первый ключ. Он не было уверен, работает ли здесь первый или пришло уже время для других. «А чего ж не проверил, болван?» — поинтересовался ехидный голосок в голове.

— Не надо! — тоненько вскрикнули впереди. У Вита отлегло от сердца.

— А ты вылезай, нечего прятаться! — строго приказал он. — Ну?

— Куда вылезать?

— На тропинку.

— Куда?!

— К ручью, от тебя вправо.

В малиннике снова захрустело. Выбравшись первым, Вит посмотрел, как она продирается сквозь колючие стволики, и не сдержал ухмылки. Наконец девчонка встала перед ним. Глядит настороженно, руки тянут вниз подол безрукавки из пестрого кошкиного меха. Юбка бурая, рубашка тонкого полотна, в мелкую складочку. Ткачихи у пореченских — мастерицы. «Были», — уточнил поганый голосок.

— Ты кто?

— Яна. Из Поречного.

— Ваши тоже это… под землю?

— Да. Ночью. А ты кто?

— Вит с Южного Холма. Нас — в полночь. Я один остался.

— И я. Наверное. Я в лесу была.

— Ждала кого-нибудь?

— Нет, — Яна нахмурилась, и он смутился. — Травы собирала.

— А ваш Хозяин что же?

— Не знаю. Может, он не смог ничего сделать. А ваш?

— А нашего убили! — отрезал Вит. И отвернулся, потому что губы у него задергались и в носу стало горячо.

— Так это ваши сделали?! — голос у девчонки стал другой, низкий и резкий, будто молотком о железо ударили.

— Нет! Не знаю. Какая теперь разница.

Он врал. Половина Южного Холма слышала, все поняли, что случилось, а толку-то?! Леха-башмачник как раз напротив них жил, так что Вит еще и видел, как это было. Леха застал свою Вету с кузнецовым подмастерьем. Леха был хворый, его в детстве прокляли, а жена у него была стерва. И что она гуляет, все давно знали, кроме мужа. А может, и он давно знал, просто в этот раз конец пришел его терпению. Подмастерье убежал, а Леха стал орать на Ветку-стерву. Она тоже не молчала. Визжала как резаная, на всю деревню разобъяснила, почему Леха сам виноват. В ответ им собаки залаяли, тетка выбежала, стала Вету стыдить. И тут Леха, саданув калиткой о забор, вывалился на улицу, рухнул на колени и принялся орать запретные Слова. И раз проорал, и два, и про Ветку кричал, и про ее мужиков, и опять… Главное, трезвый был. Он вообще не пил. Вит и дядька ринулись за ним, дядька дал Лехе поленом по затылку, тот упал и замолчал. Да поздно было. Если бы сразу, до второго раза или хотя бы до третьего, тогда, может и обошлось бы.

Вит передернул плечами, вспомнив, как оно было. В сумерках не сразу и разглядишь, но вот этот шорох в ушах и дрожь земли… улица превратилась в зыбучий песок, закачалась и провалилась сама в себя, и рвалась гнилой тряпкой зеленая шкура травы… прямо под ногами у дядьки, и дома начали валиться и рушиться, и Вит, не помня себя, несся вдоль тележной колеи — трава между колеями, будто шов на тряпке, еще держалась, бежал на голос Айгена, который не его звал, а орал противоклятья…

Он перевел дыхание и взглянул на девчонку. Она не плакала, смотрела куда-то через его плечо, совсем спокойно, только тонкие пальцы, бурые от загара, вырывали клочья шерсти из безрукавки.

— Ваших никого не осталось? — спросил он.

— Не знаю. А ваших?

…Страшный вопль, заглушаемый землей; и кто-то визжит, еще не засыпанный, падает в провал — человек или лошадь? Нет, перед этим, еще до того, как он с разбегу перемахнул через трещину в земле, — в обычное время он и на краю-то побоялся бы встать, а тут как бежал, так и прыгнул, и оказался на островке, который прежде был пригорком по пути к лесу… вот тогда — он слышал, как батюшка Олег через две улицы кричит, вызывает людей из домов…

— Не знаю. Может, кто и ушел.

— Так мы ваших пойдем искать?

— Где их искать? И зачем, главное?!

— Все-таки с людьми… проще, если что.

— С людьми проще, если что, снова в беду вляпаться, — зло ответил Вит. — Здесь тебе не твой огород, а Хозяйский Лес.

— А ты, что ли, Хозяин?! — Наверное, она хотела спросить насмешливо, а получилось — с надеждой. — Слова знаешь, и вот… — она показала на кольцо.

Вит отвел глаза.

— Не совсем. Ученик.

Если честно, то и не совсем ученик. Айген никогда не называл его учеником, да и дядька никогда не отдал бы племянника в ученики к Хозяину. Но Айген его учил. А теперь у Вита и кольцо было. Лучше бы не было.

…Он допрыгнул, и островок накренился и зашатался, пригорок под ногами поплыл обратно к лугу, как тонущая лодка, оседая с каждой пядью, и Вит снова прыгнул, теперь вверх, изо всех сил оттолкнувшись, и вылетел на надежный берег. И упал ничком, рядом с Айгеном. Только Хозяин Южного Холма лежал наоборот, головой к трещине, и руки его вцепились в оборванный травянистый край земли, будто Айген пытался стянуть разрыв. Вит разглядел рану у него на лбу. Охотничьим топором, наверное, но сам топор свалился в пропасть.

Кому померещилось, что Хозяин может не отвращать, а кликать беду… или просто от злости, что у него-то земля под ногами не расползается… и верно: какая теперь разница. Кто бы ни был тот дурак, метнувший топор, Айгена он пережил ненадолго.

Трогать землю Словами Вит не решился. С собой у него был только дядькин ножик. Перед тем, как началось, Вит выскочил во двор в его безрукавке. Ножик оказался в кармане, маленький — лезвие с палец — и не больно острый. Могилу таким не выкопаешь, а сбрасывать учителя в глубокую трещину Вит не хотел. Нашел другую, узкую и короткую — она концом упиралась в корни дуба, и стенки ее уже начали осыпаться. Кольцо снялось неожиданно легко: Айген носил его на мизинце, Виту пришлось на средний. И тут-то, когда он сжал в ладонях холодную руку Айгена и растопыренные пальцы не сжались в ответ, — тупое удивленное внимание сменилось болью… Было бы время плакать. Он чуть не сломал нож, вырезая на стволе дуба крест и имя, а Хозяйский знак так и не получился — грубые куски коры мешали, и это почему-то было очень досадно.

— Так что же делать? — снова заговорила девчонка. — Может, землянку выроем?

Женский ум, что с нее взять.

— Где ты хочешь землянку рыть? — с ласковой яростью спросил он. — Здесь?! Вырыли нам уже… на две деревни.

Увидел ее глаза и пожалел о сказанном.

— Нельзя тут землю трогать, — продолжил он мягче. — То есть не знаю, можно или нет, но пробовать не хочу. Отсюда уходить надо.

— Куда?

— Туда, — он показал вдоль ручья. — Там, к западу, за Лесом, живет один… сам себе Хозяин. Он мощный очень. Захочет — поможет, и если кто живой из наших или ваших остался — найдет. Хозяева должны друг другу помогать, такой у нас закон.

— Как найдет? — недоверчиво спросила Яна.

— Он знает как.

— А если не захочет помочь?

— А хуже не будет, — успокоил ее Вит. — Ночь, псы… демоны… Это холм наш был спокойный, там Слова полной силы не имели, а тут Лес. Мы уже далеко в него зашли. Нелюдское место, поняла?

Почему-то теперь, объясняя этой бестолковой девице, что к чему, он сам почти перестал бояться. И в самом деле — если бы он сдуру в Лес сунулся, как некоторые, тогда бы да, тогда верная гибель. А он-то ведь понимает…

— А далеко он живет? Ну, этот… сам себе Хозяин?

— День, ночь и еще день. Может, меньше.

— Ночь?!

— Не трусь. Ночь переночуем в надежном месте. Там, ниже по ручью, вход есть.

— Куда вход?

— Куда надо, — важно сказал он. — Идешь со мной?

— Иду, если зовешь.

— Тогда пошли.

Он обошел ее и двинулся дальше по еле заметной тропинке. Услышал, что она идет за ним, и улыбнулся.

* * *

Солнышко пригревало все жарче. Синички смолкли, тихо стало в лесу, только кузнечики пели в траве да какая-то птичка посвистывала, будто звала Вита по имени. Лес был смешанный, перепутанный: под березами лежала хвоя и куски оранжевой сосновой коры, в колючих ветвях одиноких елей висели сухие березовые прутики. Радостно цвели в тонкой лесной траве иван-да-марьи, летние цветы.

От ручья прилетали стрекозы, пахло таволгой. Сладкий запах усиливал жару. Спина у Вита под безрукавкой стала совсем мокрой. Яниных шагов позади он почти не слышал, несколько раз оглядывался — девчонка не отставала, каждый раз улыбалась ему. Молча улыбалась, говорить не смела.

— Устала? — наконец спросил он с надеждой.

— Нет, ничего, — шепотом ответила она.

Как это так ничего, про себя возмутился он, я уже еле ноги тащу, а ей ничего… Но пригляделся и заметил, что лоб у нее вспотел, платок с шеи она стащила и несет в руке.

— Устала, — сказал Вит. — Ты не бойся, времени у нас много. До заката дойдем. Давай посидим в тенечке, передохнем. Вон там.

Потом тяжелее будет. На голодный желудок отдыхать — затея дурацкая, лучше бы идти, пока идется… однако ноги уже двигались с трудом, и в голове мутилось, а это было плохо.

Яна не стала спорить, сразу уселась на поваленную сосну. Перед сосной было кострище — маленькое, плоское черное пятно, вбитое в землю дождями; трава начала прорастать сквозь черноту. Но значит, и тут еще люди ходят?

Вит произнес запирающий ключ, обвел чертой кострище, сосну и их обоих — не в воздухе, а сучком по земле, засыпанной хвоей, чтобы видно было.

— Теперь можешь говорить.

Присел рядом, искоса посмотрел на Яну. Губы у нее бледные, чуть розовые, как давешняя малина. Волосы в тени вроде бы русые, а на свету вспыхивают рыжим. Веснушки, если и были, утонули в загаре. Но брови и длинные ресницы — не черные, а того же цвета, что волосы. Стало быть, все-таки рыжая.

— У меня хлеб есть.

— Хлеб?!

— Немного, два куска. И еще вот.

Она развернула платок: на нем лежали четыре крупных подберезовика.

— Ну ты сильна, — Вит и обрадовался, и немного обиделся. Он-то шел первым, и тоже, между прочим, думал о грибах — если с вечера не есть, поневоле задумаешься, — но ни одного не увидел, а она шла второй, и в сторону не отходила, и не отставала… Правду сказать, такая история с ним повторялась каждый раз, как шли по грибы. — Ты сама не Хозяйка, часом?

— Не, ты что! — она так замотала головой, что он засмеялся. — Женщины не бывают Хозяевами!

— Бывают, только редко, — ответил он. — Айген, ну, мой учитель, рассказывал про одну.

«Рассказывал» — это было преувеличение. На самом деле про ту женщину-Хозяйку Айген сказал ровно два слова: «Жуткая баба». Хотя вообще поговорить любил — хлебом не корми. Про того же Ника, самого себе Хозяина, что живет в доме с башнями у озера, мог рассказывать часами. Он тысячу историй знал. И правдашних, и придуманных. Вит будто наяву услышал голос Айгена… в темном доме, при одной лучинке, он глядел на камень в кольце и читал его отблески, алые брызги в темноте, они складывались в слова, а те — в песню… Не будет больше этого никогда. Проклятый Леха. Проклятый дурень с топором. Ну хватит, перестань…

— А ты можешь огонь добыть? — спросила Яна. Вит мотнул головой. Хватит, на самом деле. Огонь?..

— Запросто. Раз плюнуть. Хочешь их поджарить?

— Ага. Подожди, я веток соберу.

Слова Огня не из сложных и работают почти везде, если, конечно, вам не нужен особый огонь, который горит без дров и дыма. Но Вит старался вовсю — произнес полное, большое заклятье, неторопливо указал пальцем точку в воздухе. На один удар сердца испугался, что ничего не получился и он выйдет дураком… но воздух тут же послушно заструился, сжался в сияющую каплю, она упала вниз, на сложенные ветки, и оттуда поднялся дымок, мелькнул прозрачный язычок пламени. С кольцом получилось куда быстрей, чем с голой рукой. Яна ойкнула, Вит ухмыльнулся. Не видала ты чудес, красавица. Подожди, вот доберемся до входа…

Отобрав у нее платок, он расстелил его на травке и начал другие Слова. Договорив, рассудил, что много им не надо, поднял белую тряпицу, перевернул, сложил и мелко потряс. Три-четыре щепоти крупной соли были тут как тут. У, какие большие сделались глаза у рыжей! Она нагнулась к земле, разворошила траву, но, конечно, ничего не нашла. На Вита взглянула, однако, без должного восхищения, даже без улыбки. Уж эти деревенские суеверы! А с солью-то вкуснее будет.

Горячие кусочки хлеба на сосновой веточке и вправду были невероятно вкусными, жаль — мало. Вит заметил, что она, хотя каждому отделила по шесть кусочков, на его ветку нанизала те, что побольше. И лучшие ломтики грибов тоже норовила подсунуть ему. Это было приятно, но странно: дома за столом ему всегда наливали последнему.

А что, так и получается: я теперь старший. Для нее. Защитник и всякое такое.

— А у тебя родители?.. — Яна умолкла на полуслове. «А у тебя родители были?» — понял Вит.

— Не. Они давно умерли. Я у дядьки с тетей жил. А ты?