Сезон

Подъемный кран остановился возле бытовки, когда многие считали рабочий день законченным, кто-то уже умылся и переоделся. Хвостов выскочил из вагончика, озлился, чувствуя, что Фокин может нахрапом захватить кран. Но из кабины подъехавшей машины уже махал Чебурек, а в новом шурфовом кране заперся Крокодил и скалился, показывая распухший нос фокинской бригаде. Ловко. Теперь и лучшее у них, и спать лягут раньше.

Фокинские хмуро поглядывали на неутвержденного еще бригадира. Сами, конечно, прошляпили, а виноват кто? Бугор!

— Темнеет рано! — кричал Лаптев на другой день. — Времени на монтаж в обрез. Скоро с нас метры потребуют. А где они?

Погонных метров проходки еще не было, но груда оборудования вокруг вагончиков уменьшалась, расползаясь по местам. Шурфовые краны, словно огромные чайники, встали на срубы. Уже не вручную, а «кэшой» подтягивали бревна и ставили в ямы столбы для прожекторов, тянули провода.

В эту ночь впервые не топили прожорливую печь, только светилась в темноте толстая спираль электрообогревателя. Было душно, а за тонкой жестяной стеной подвывал пустынный ветер, все еще ледяной, без всяких признаков подступающей весны.

* * *

Нужно было провести рабочее собрание, но Паша уже четвертый день откладывал его. Прибегал Касым, подробно сообщал, что сделано за смену, просил то лес, то подъемный кран. Максимов выслушивал, кивал и шел к диспетчеру, потом к главному инженеру. Тот долго думал, вздыхал, разводил руками и отправлял к начальнику партии:

— Без Отана Барибаевича не могу решить… Сходи сам.

В тонкостенном бараке половину площади занимали крошечные комнатки бухгалтерии, ОТиЗА; касса и отдел кадров — совсем вроде одноместных клозетов. Вход на другую половину был обит солидным черным дерматином с медным крапом узора. На нем блестели дверные ручки. В прихожей, размером с хорошую комнату, возле пишущей машинки совой хохлилась секретарша.

— Начальник у себя? — не здороваясь с ней, ссутулился у дверей Максимов.

— Занят! — не оборачиваясь, процедила сквозь зубы она, поправила теплую шаль на плечах, передвинула ноги в валенках и снова по-птичьи замерла на мягком стуле.

Паша не ждал в прихожей, но кружил по поселку, косясь на солидную дверь, выпиравшую сытым брюхом из ряда обшарпанных филенок. Наконец она распахнулась, на крыльцо, переваливаясь на неловких ногах, выкатился аксакал в хромовых сапогах, следом почтительно высунулся седой ежик начальника геологоразведочной партии. Едва закрылась дверь, Паша пронесся мимо проснувшейся секретарши в просторный кабинет. В который раз начальник встретил его одним и тем же возгласом:

— А-а! Молодой специалист! На меня не очень-то рассчитывай. Вы — подземка, сезонщики, вроде отдельного государства. Чем можем — поможем, а за остальное пусть у тебя голова болит, — и всякий раз добавлял: — К ноябрю с шурфами разделаешься — наградят! Опоздаешь — высекут! Кран нужен?.. Освободится, бери. Скажешь, я приказал.

И снова Максимов маялся, ходил из угла в угол. Пора было проводить собрание, и этот первый шаг казался ему главным. Собрание должно пройти непринужденно, как самая обычная беседа. Такое условие казалось Максимову очень важным. Но как это сделать? Тянул время начальник подземного участка — не зная, как все устроить.

Мимо окна, подняв хвост пыли, прошла вахтовка на шурфы, повезла обед. Паша натянул толстый свитер, надел новенькую геологическую штормовку и отправился туда же пешком. Прикидывал по дороге: пока проходчики пообедают да отдохнут… Надо прийти в тот момент, когда люди начнут собираться на работу: чтобы не испортить перекур с дремотой и не искать рабочих по местам. Холодный ветер вырывал из-под сапог струйки песка, тренькали под ногами гранитные пластинки. Паша прикрывал плечом стынущую щеку, плотней подвязывал башлык штормовки. На площадках возле шурфов никого не было. Вот кто-то выскочил из вагончика, выплеснул из миски остатки еды и снова исчез за дверью.

Паша закружил среди барханов, не спеша на участок и рассчитал правильно: за металлической стенкой покашливали и кряхтели, Лаптев гнал кого-то бурить. Паша втиснулся в набитый вагончик-бытовку. Проходчики в телогрейках лежали даже на полу. Касым вскочил с красными дремотными глазами, подвинул начальнику стул, налил в кружку чаю. Паша глотнул, обжигаясь, и начал, с виду непринужденно, хотя каждая фраза была им тщательно продумана.

— Я никогда не работал на производстве, поэтому не удивляйтесь, если что делаю не так, поправляйте. Такое дело: нужно срочно подать начальству списки бригад, бригадиров и звеньевых. Вы друг друга лучше моего знаете — решайте. И еще надо определиться, как будем работать: двумя бригадами в один котел или иначе — подумайте…

Фокин тряхнул редкими засаленными кудряшками, потянулся и протрубил:

— Что тут думать? Прошлый год каждая смена пахала на себя. В последний день измеряли метры, брали справку у маркшейдера — и домой…

Мастер и начальник участка закрывали наряды.

Паша молчал, и несколько мгновений тишины слегка смутили компанию в бытовке. Не дождавшись слов начальника, принужденно зевнул Лаптев:

— А что? Дело налажено. Дальше можно каждому за себя. А то, что сейчас сделали, делим на смены в бригадах.

Славка-бич, хекая, потянулся к окну, закурил, скривился:

— Ерунда это — каждый за себя! Будут склоки, раздоры…

— Зато никто на чужом горбу не поедет, — возразил товарищу ДимкаЧебурек и пригладил подживающие уши.

Люди окончательно стряхнули с себя послеобеденную дремоту, и начали заводиться, ожидая решительного вмешательства начальника участка.

Но Паша упрямо молчал, внимательно слушая говоривших, лишь приговаривал в минуты затишья:

— Решайте сами. Мне все равно, лишь бы шурфы вовремя сдать.

По отведенной себе роли он, вроде гербовой печати, должен был придавать силу законности воле всех.

* * *

У каждого был свой путь в эту геологическую, затерявшуюся в Прибалхашье, партию, на этот сезон. Игорь стремился попасть на работу в музей истории и археологии. Зимой такая возможность появилась. Он рассчитался на прежней работе, но случились какие-то интрижки с перестановкой кадров и закончились не в его пользу. Случайно Игорь зашел в управление геологии, на всякий случай взял направление на работу проходчиком поверхностных выработок, случайно оказался в поселке чуть раньше, чем ждали. Главный инженер отправил его в реммастерские помочь слесарю-дизелисту, хотя к этой работе он не имел отношения. В мастерских его встретил Паша, попросил помочь установить компрессор на шурфах.

Затем, узнав, что у Игоря есть водительские права и он, в студентчестве, подрабатывал автослесарем, добился, чтобы его перевели на подземный участок компрессорщиком. За неимением специалиста, достаточно было и этого.

Горняки закончили подготовительные работы. Бригады с двух шурфов разделились на смены. Счастливчики, хоть и с незавидным авансом, весело шумели у конторы поселка, ждали вахтовую машину. Для начала нужно было выбраться на железнодорожную станцию, а там поездами по своим городам и поселкам, чтобы через полмесяца вернуться.

Игорь остался еще на полмесяца.

Отъезжающие тряслись в пыльной вахтовке, лихо мчавшейся по ухабистой дороге, чихали, кашляли, отплевывались от пыли. Славка потянулся к застегнутой отдушине в брезентовом тенте, с трудом открыл ее, хотел перехватить чистого воздуха, но, выглянув, завопил: в пустыне была весна. На унылую равнину будто уронили покрывало из ярко-зеленого шелка. Сверкали желтизной барханы, серебрились кружева солончаков.

Каких-то двадцать-тридцать километров весне оставалось добираться до поселка геологов, чтобы сверкнуть, как вспышка взрыва, потрясти и исчезнуть до следующего раза.

Игорь выключил компрессор, залил в бак топливо. До конца смены оставалось часа два, бурить ни на одном из шурфов не собирались. Томясь бездельем, компрессорщик решил отправиться в поселок пешком и поужинать в столовой. Он остановился на каменистой возвышенности, почувствовав странное волнение, осмотрелся. Зеленые блики изломом бутылочного стекла слоились на горизонте. Даже под ногами в чахлых прядях прошлогодней травы зазеленело. За спиной тренькнули камушки.

Игорь обернулся, увидел начальника участка, смутился, все-таки на два часа раньше ушел с рабочего места. Паша молча протянул ему руку, встал рядом, всматриваясь в черту горизонта, вздохнул:

— Еще вчера смотрел с этого места — голь, серость! А сегодня, чувствуешь? — Он помолчал, глядя вдаль, и тихо заговорил: — Иногда нападет тоска, думаю: и зачем люди живут в таких местах? А в другой раз кажется, и здесь можно построить райский город…

Игорь кивнул:

— Да, странная земля. Сейчас не верится, что за все это веками разные народы резали друг другу глотки. Впрочем, — добавил насмешливо, — не ради райского города: здесь искони добывали медь.

— Одно другому не мешает, — улыбнулся Паша. — Дай нам с тобой и с нашим участком это месторождение: так, чтобы государству налоги платить, а остальное тратить по своему усмотрению, наверное, и мы бы здесь город отгрохали и райские сады развели.

— Кто же тебе разрешит присвоить месторождение?.. Пусть даже с пользой для всех.

Не разрешит, конечно, — вздохнул Паша. — Да и не это, пожалуй, главное: где взять подходящих людей? Вчера был в животноводческом совхозе, запчасти искал, гляжу, кошару ремонтируют. Один мужик бревно на крышу затаскивает, другой стоит и смотрит. Спрашиваю: «Что не поможешь?» А он мне эдак серьезно: «Я — звеньевой». У нас на участке вроде бы не так, но все равно… — безнадежно махнул рукой.

Игорь постучал пальцем по часам на руке:

— Надо успеть в столовую, пока не подъехала смена. — Усмехнулся: — Городу не быть, и бог с ним: пусть пустыня останется пустыней — это тоже нужно.

Они зашагали рядом в сторону поселка, Игорь через минуту забыл бы ничего не значащий разговор, но Паша не пожелал поставить на том точку.

— Прикинь, — продолжал на ходу, — свободное содружество трудящихся: ни начальников, ни подчиненных — только профессии. Ведь директор — это профессия, а не положение, правда? Были бы люди приличного уровня культуры, которых нам с детства в кино показывали, можно было бы изменить и производственные отношения, а следовательно, производство.

— Оуэна, Мора читал?

Паша мотнул головой:

— Помню по политэкономии проходили, но не читал.

— Все, что ты говоришь, было обдумано, обсосано и выброшено на свалку еще в прошлом веке, — учительским тоном вещал Игорь. — Не забывай, что на дворе восемьдесят четвертый год — реставрация покоя. А то, что ты говоришь про процент с прибыли — давно существует: поговори с Колей Авдеевым, он из старательской артели… И вообще, — спросил раздраженно: — Сколько тебе лет?

— Двадцать восемь, — серьезно ответил Паша.

— Мне тридцать, но это не важно. Жизни, по-моему, ты не знаешь.

Паша засунул руки глубоко в карманы, ссутулился, зло хохотнул:

— Что за народ, гуманитарии? Чему вас учат? Какую идею ни двинешь — один аргумент: этого читал?.. И этого не читал?.. Так чего выступаешь? — А копнешь чуть глубже — за вашей эрудицией-то голимая пустота… Ладно, пусть я не прав, но ты ведь тоже видишь, все вокруг не так, как надо, будто завтра конец света. Ты-то что можешь предложить?

— Могу предложить ничего не предлагать! Делай свое дело не хуже, и не лучше других. В свое время все само собой придет и определиться.

— Лучше-то почему нельзя? — искренне удивился Паша.

— Может быть, в геологии назрела пора реформ, а ты начнешь давать три плана и притормозишь ее.

— Ну, это уж ты того, закрутил, — уверенней возразил горняк, — Ничего само собой не приходит!

Двое шли в поселок по пыльной дороге. Паша размахивал руками, строил в воображении город-рай: дома и фонтаны, отделанные розовым ракушечником, вечерние огни возле кафе, улыбки и смех в сумерках. А главное… «Здесь нет врагов, здесь все мы люди, здесь каждый кто вооружен нелеп и глуп, как вошь на блюде» — закончил хрипловатым баском, подражая Высоцкому.

Игорь снисходительно посмеивался над технарем, но шел за ним по зеленым улицам поселка-фантома, в фантастическое кафе, где нет очередей и привычного хамства. Потом, со скрытой злостью изрек:

— Изуродовали наше поколение идеалами через книги и кино, теперь расхлебываем правду жизни!

* * *

Мишка Лаптев — низкорослый, не коренастый, с прикусом и торчащим из-под губы клыком — походил на злющего пса-кабыздоха с непомерной для роста луженой глоткой. Он кричал, что все сачки, потому и нет погонных метров проходки. Через полторы недели наряды закрывать, а что вписывать..? Шнаповские байки?

На шурфах, чертыхаясь, углубились лопатами метра на три, порода, вроде бы, пошла покрепче. Шульц настроил перфоратор, не терпелось делать работу проходчика, а не землекопа, крикнул Интеллигенту — заводи!

Загудел компрессор, напряглись шланги воздухом и прерывисто застучал перфоратор. Смена фокинской бригады насмехалась: она решила лопатить грунт до коренных пород.

Лаптев с Шульцем и взрывником зарядили обуренный забой, протянули магистраль от электродетонаторов за вагонетку на эстакаде.

Взрыв! Вместе с породой вынесло стекла кэша. Проходчики Фокинской бригады хохотали, как сумасшедшие и приплясывали. Тоскливо будет ночной смене. Ох, и разорутся. Бригадир представил встречу с Дедом, с Колей-Старателем, ругаясь, прыгнул в шурф, стал на пару с, Шульцем выгребать породу в бадью.

Чебурек сидел за пультом управления в кабинете шурфового крана с выбитыми стеклами, грузил вагонетку за вагонеткой, откатывал по эстакаде на пару метров, опрокидывал короб вагонетки в ячейку, геолог внимательно рассматривал образцы породы. Пошла работа!

Ночью Коля-старатель грузил бадьи без передышки: он был некурящим. Все громче ворчал в кэша его напарник — Дед. Ну и ночка была: звезды сверкали, будто дневная смена натерла их машинным маслом, стужа срывалась с невидимых гор с тонким пронизывающим ветром. Скулил Дед в кабине с выбитыми стеклами. Он залатал проемы фанерой, оставив отверстие для одного глаза, но все равно было невыносимо холодно.

А Коля в шурфе вытирал мокрой рукавицей потное лицо. Одежда на его спине курилась паром, по воротнику и манжетам серебрилась инеем. Дед прижимался к электрообогревателю. Резиновые сапоги смрадно дымили, а пальцы ног немели от холода.

Какие сны снились дневной смене, не уберегшей окон? С сумерек до рассвета Дед то шепотом, то в полный голос ругал Чебурека и Лаптева с Шульцем. Последнему доставалось больше. Порой, впадающему в тяжелую дрему, Деду казалось, что и ночь, и мороз, — все это проделки долгоносого, хохмача. Доставалось и Коле.

— Вылазь, время обедать, — со злой слезой крикнул Дед, свесившись через ограждение в шурф.

Проходчик задрал вверх полное, пышущее жаром лицо.

— Ночью есть вредно! Врачи так говорят.

Дед слегка заголосил в ночи, завернулся в две телогрейки, толкал в рот куски сала с хлебом, жевал, давился, гундосил проклятья, а Коля всю смену работал с огоньком, будто чувствовал моральную поддержку сверху.

К утру Дед бросил шурф, пошел наполнять водой бочки в бане. Злые гудки ревуна неслись от шурфа: Старатель бурно возмущался, что полная бадья не уходит вверх. Дед слышал сигналы и злорадно хихикал, показывая дулю ржавой бочке, наполняющейся водой.

К утру пар валил из щелей электробаньки. Что за конец смены без помывки? Уж в ней-то Дед знал толк. У него в мешочке и вехотка знатная — не один десяток на базаре перещупал, пока выбрал, — и мыло с особым духом. Коля намылил жесткий ежик хозяйственным, провел по бокам скрипучим куском поролона, вылил на голову тазов пять горячей воды и схватился за полотенце.

Зевая, из жилого вагончика вышел Лаптев. Дед, вдевая ногу в штанину, высунулся из двери, закричал про выбитые стекла. Лаптев молча протиснулся мимо него в душную, сырую баню, плеснул в лицо водой. Из жилого вагончика потянулась дневная смена. Мастер Касым с припухшим лицом выспрашивал у Коли о забое. Дед громко встревал, высовываясь из сушилки, дергался острый кадык на его шее.

Все расселись в бытовке возле электроплитки, курили натощак, громко швыркая, пили чай — ждали вахтовку с завтраком.

— Касым?! — хохотнул, Шульц. — Что-то у тебя физиономия сикосьнакось. Опять на кочерге летал?

— Не, — мотнул головой мастер, — с тех пор, как от председателя прилетел, — не сажусь. — Взгляд Касыма случайно остановился на Колином распаренном лице с искрящимся крапом пота. Было на нем что-то обещавшее весело скоротать время до завтрака. Он помолчал, даже губы не дрогнули в усмешке, только в уголках раскосых глаз заискрились огоньки.

— Однако, было дело, — вздохнул задумчиво. — Вечером, когда отправил вам экскаватор и подъемный кран, думал, напрямик быстрей долечу, но заблудился… — Мастер не глядел в сторону старателя, но чувствовал, как у того лезут глаза на лоб от возмущения или удивления: — Перед тем, конечно, выпили с баскармой. Я чувствую — хорош, на кочергу — скок! И алга в родной вагончик…

Коля захохотал, обнажив крепкие белые зубы.

— Так прямо и полетел?

— А что, — невинно удивился мастер, — сел и полетел.

— Не свисти, где это видано, чтобы люди летали? — серьезней и громче завозмущался старатель.

Почувствовав игру, дружно вступая в неё, загалдели проходчики:

— С луны свалился? Искони на кочерге летают…

— Не надо пудрить мозги! — уже без улыбки, удвоив громкость, заспорил старатель. — Зачем бы тогда самолет придумывали, если сел на кусок проволоки и лети?

— Во, дает! Чему в школе учили? Хотя, на приисках, в Сибири какие школы? Аз да буки — все науки!

Не смотря на рост, ширь и гору мускулатуры, Коля одним прыжком выскочил из вагончика, вернулся с прокопченной кочережкой.

— Ну, на, полети! Полети! — сунул кочергу мастеру. — В школе не учился?! — затрубил в полный голос. — Не хуже других восемь классов кончил.

Касым осторожно взял кочергу в руку.

— Так ведь без бутылки никак…

— Это почему же «никак»? — съехидничал старатель: — Интеллигент, чего молчишь? Ты — грамотный, не им чета, так скажи…