Сезон

Олег Слободчиков

СЕЗОН

Автобус клонился на крутых виражах, в салоне звенело стекло и слоистые облака табачного дыма томно выгибались в причудливые фигуры.

Остались позади квадраты возделанной земли, цепь фруктовых деревьев вдоль трассы: чем дальше на восток, тем однообразней становилась унылая равнина до горизонта, суровая тоска желтеющих барханов, белые плешины солончаков, призрачная цепь гор на горизонте — пустыня! Темнели островки снега в тени, бугрился потрескавшийся лед в арыках. Но открытое окно салона уже черпало из воздушных струй оттаивающую прель земли, напоминая, что зима на исходе и со дня на день можно ждать весны.

Автобус мчался по бетонке, вдрызг прожившиеся за зиму работяги-сезонщики томились бездельем дороги. Димка-Китаец фатально проигрывал, каждая его битая взятка оглашалась азартным ревом болельщиков.

Длинноносый, лохматый Хохол уже лениво, без былого садизма, бил колодой по его бесчувственным ушам и предлагал закончить игру. Щелки глаз на бледном Димкином лице попыхивали дьявольскими огоньками.

— Сдавай! — снова требовал он.

— Завязываем, — гыкал, скалясь, Хохол. — У тебя уши, как пельмени, вдруг отвалятся! На что походить будешь? На…

— Сдавай! Всю дорогу играть будем! — зло процедил уроженец Харбина, репатриант, потомок белоэмигрантов.

Автобус вздрогнул от рева, и водитель, ругнувшись, крепче вцепился в баранку.

— Хохлу хана! — кричали.

Фортуна потрепала крупные кольца волос игрока и повернулась к нему широкой спиной. Ни одна мышца не дрогнула на приазиаченном лице Димки, только мелко затряслись, забегали пальцы. Хохол невозмутимо запустил неуклюжую пятерню в кудри, с готовностью обнажил ухо. Глубоко запавшие глаза партнёра пуговицами полезли на лоб, челюсть отпала. Он бросил карты на сиденье и визгнул с отчаянием придавленного зверька:

— У него ушей нет!

Маленькие ушные раковины под густыми волосами были словно приклеены к прочному черепу.

— Нет ушей! По носу его! — кричали из салона и топали ногами.

— Не было такого уговора, — ворчали на задних сиденьях. И Хохол неуверенно пробурчал, косясь на кончик своего длинного носа.

— Вообще-то на уши договаривались?!

— Нос! — вскрикнул Китаец, и его мелкие зубы зловеще оскалились.

Спокойно и точно он выдал пятнадцать ударов десятью картами, подобрел, обмяк. Нос Хохла заалел с одной стороны.

— Ну, погоди! — дернулся он, смахивая выступившие слезы.

Можно было проехать в каком-нибудь километре от посёлка геологов и не заметить его среди ложбин и барханов, если бы не труба котельной. Она издали маячила черной дырой прострела, вздымалась над равниной по мере приближения, глумилась над воображением путников причудливыми очертаниями. Трудно было догадаться, что это, пока не появились домики и вагончики. Пронизывающий ветер зализывал надувы песка и снега, холодное солнце невыключенным с ночи прожектором болталось в вышине.

Сюда, как в обычный степной поселок, можно было въехать с любой стороны, но на одной из десятков подходивших к нему дорог стояли ворота, рядом обшарпанное ветрами панно со скалящимся мужиком в каске. Грозное лицо его было рыжим от пятен ржавчины. Внизу еще читалась поблекшая надпись: «Сдадим месторождение в срок».

Два самых больших поселковых барака занимали бурильщики — народ основательный, годами, десятилетиями тянущий лямку в одной бригаде, в одной геологоразведочной партии, по-хозяйски обжившийся в комнатах общежитий, не то, что временщики: шоферы, сварщики, ремонтники, кочегары, уборщицы и прочая сонливая и мобильная до перемены мест братия.

О сезонщиках разговор особый — их ждали к весне, как неизбежного зла. При последних заморозках и первых оттепелях появлялись эти работнички, в городах, тайге, пустыне и, кажется, в самой жизни люди временные. Они не только с поразительным равнодушием принимали неудобства быта, но и с удивительной небрежностью разрушали уют вокруг себя. Если их селили в комнаты барака, то после сезонщиков приходилось ремонтировать общежитие, если в вагончики — от них оставалось лишь металлическое покрытие, да и то не всегда целое.

Эта зима была не совсем обычной: в поселке ждали не только сезонных проходчиков поверхностных выработок — канавщиков — но и две бригады подземщиков. Для защиты месторождения нужны были сотни тонн руды, которых не могли дать буровики. «Покупатель» не хотел верить картам и схемам, он желал потрогать рудное тело своими руками.

В общем-то, добродушные люди, предвидя масштабы близящегося зла, загодя встали плечом к плечу на собраниях партии и экспедиции — не принять сезонщиков не могли, но свести зло к возможному минимуму надеялись и потому, в трех километрах от поселка, туда, где планировалось пробить глубинные шурфы, привезли и поставили три вагончика. Вскоре возле них, на отшибе, начала расти груда механизмов и материалов.

Кончалась зима. Поселок жил привычной размеренной жизнью. Время шло к вечеру, к пересменке, на вышках устало тренькали буровые трубы, буровики степенно смывали с себя вибросмазку. Новая смена возле столовой сыто цыкала и дымила сигаретами. Во все стороны от них, на сколько хватало глаз, развернулась равнина: плоская, как сковорода, изрытая корявой рябью балок и барханов. Из-за горизонта жуком выползла машина, и три десятка скучающих глаз уставились в ее сторону. Запоздалым гулякой мотался серый от пыли автобус. Вот он выкарабкался из-за бархана, мигнул тусклыми лобовыми стеклами и пропылил мимо.

— Чего это он? — приглушенно удивлялся кто-то в толпе. — Заблудился?

— Горняки приехали! — вскрикнул пожилой бурильщик, смешливый и толстый.

— Рано еще, — настороженно отозвался другой голос. — Да и в столовую заехали бы, что они, не люди?

— В свой лагерь прямиком пилят, — провожая автобус взглядом, поддержал толстого бурильщика его помбур. — За тринадцатой бригадой их вагончики.

Тринадцатая бригада стояла в низине, чтобы увидеть вагончики горняков, нужно было подняться хотя бы на конструкцию копра. До того ли сдающим смену? Между тем в скором будущем каждый буровик мог описать приезд подземных проходчиков, будто видел все своими глазами. Когда рассказ этот, сделав круг по буровым, баракам и конторе, дошел до самих горняков, Мишка Лаптев звучно сплюнул, выражая отношение к другим профессиям, а Фокин костяшками пальцев постучал по своей голове, комично похожей на верблюжью.

Рассказывали так.

Заваливаясь с боку на бок, автобус дотянул по бездорожью до трёх вагончиков, ткнулся мотором в песок и зашипел. Из дверей салона кулём вывалился Сашка Шульц, выделывая ногами кренделя, поплелся к запертому вагончику, затарабанил в дверь:

— Па-ачему нет оркестра?.. Касым! Это я, Саня Шнапс! Ты все еще живой, Касым?

Между тем на песок летели портфели, чемоданы, рюкзаки. Скрипели рессоры автобуса, рабочие выгружали свои вещи, а на вечереющее небо засветло выползал косорогий месяц.

— Выходи, Касым, мы приехали! — не унимался Сашка Шульц и колотил каблуком в громыхающую жестяную дверь. Она распахнулась, навстречу приезжим выпал обалдевший от сна и одиночества мастер, раскинул руки для объятий, со счастливой улыбкой на помятом лице, под радостные вопли Шульца, он обнимал незнакомых людей, жал руки, хлопал по плечам. И тут из салона автобуса, как из белой горячки, к нему вышли двое: Китаец с сизыми лопатами ушей и Хохол с вывороченными ноздрями опухшего носа… На мгновение Касым замер с открытым ртом, потом переломился в пояснице и выпрямился, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

Бурильщики в голос утверждали, что в тот миг заскрежетала груда сваленных в кучу лебедок, моторов, тросов, из-под них вылез здоровенный мужик в кирзовых сапогах, с двухнедельной щетиной на опухшем лице, поправил на плече огромную дубину и заковылял к Касыму. На его не по сезону голой груди синела татуировка «Кондрат». Говорили, будто он размахнулся на полный выброс руки и опустил дубину прямо на голову мастера. От такого удара тот бревном рухнул на песок.

— Касыма кондрашка хватил! — закричал, Шульц, размахивая руками.

Рабочие столпились вокруг мастера, поливали его водой, делали искусственное дыхание, влили в рот оставшуюся соточку, он ожил, открыл один глаз, покосился на Хохла с Китайцем, дернул ногой и опять потерял дыхание.

— Чего не бывает от одиночества, — глубокомысленно заявил Фокин и с верблюжьей надменностью задрал нос: — Я в прошлом году целый месяц ждал… Однако, слабоват Касым для мастера…

— Да не кондрашка это, — оборвал проходчика Шнапс, пытаясь поставить товарища на ноги. Кивнул в сторону картежников, выбиравших из общей кучи свои вещи, — Чебурашку с Крокодилом увидел и зашелся. Ну и рожи!

* * *

Павел Максимов — новый начальник подземного участка геологоразведочной партии — получил ключ от комнаты общежития на территории поселка. Она отапливалась котельной, свежая краска дышала душноватым теплом, новый блестящий линолеум был истоптан рифлеными сапогами. Как и проходчики в лагере, Паша в первую очередь занялся благоустройством жилья.

Начинался его первый сезон в геологии. После окончания горного факультета Максимов три года работал в научно-исследовательском институте, слыл неглупым парнем, потому никого из сотрудников не удивил его переход в геологию, да еще на край света, в пустыню. Что могло светить крестьянскому сыну в НИИ? Жалование старшего инженера — когда-нибудь, и сельхозработы до пенсии. А отсюда он мог вернуться с производственным стажем и партбилетом, шутя защитить диссертацию.

Но у Максимова были и другие соображения. На колдобистом аэродроме, еще дурноватый от грохота перелета, Паша посмотрел на полосатую морковку, трепетавшую на ветру, на чуть видневшуюся цепь гор с юга, шмыгнул заалевшим носом и сказал себе: «Уж здесь-то люди должны жить, как люди!»

От поселка к аэродрому шагал парень в поношенной телогрейке, в кирзовых сапогах, с простым лицом. Улыбаясь, Паша протянул руку:

— Скажи, браток, как найти начальника партии?

— Он будет только к вечеру, — сказал парень, отвечая на Пашину улыбку. — А вы откуда?

— Может быть, главный инженер здесь? — опять спросил Максимов.

— Здесь!.. Я и есть — главный! А ты, значит, горняк?

На простецком лице парня была почти та же улыбка, только взгляд стал резче, любопытней — так смотрят на подчиненных и зависимых. Он махнул обветренной рукой в сторону барака с флагом:

— Подожди меня там!

В этом коротком разговоре что-то не понравилось Максимову, но досада была мимолетной, а от раскинувшейся шири, от ощущения большого начала захватывало дух. Паша, улыбаясь, шел по поселку и здоровался с незнакомыми людьми…

Устроился он недурно. Добыл стол и пару стульев, выпросил у кладовщика тумбочку, выкинул из нее перегородки и приспособил под полку для книг.

На другом конце поселка курилась труба бани. Еще утром главный инженер предупредил, что сегодня помывка с настоящим сухим паром. Паша завернул чистое белье в хрустящее полотенце, накинул новенькую телогрейку на голое тело и вышел, не замыкая комнату. Кажется, он пришел первым, хотел уже раздеться, но в предбанник влетел холопского вида кочегар.

— Куда лезешь? — раскричался, напирая. — Начальник партии еще не парился.

Паша с красными пятнами на лице в упор смотрел на чумазого банщика, и машинально застегивал распахнутую телогрейку. Банщик почувствовал молчаливую готовность постоять за себя, прошмыгнул мимо, проворчал, что-то переставлял в углу.

— И когда же он соизволит попариться? — сквозь зубы процедил Паша.

— Начальству видней. Когда захочет, тогда и придет. — Банщик понял, что перед ним новичок, на лице его мелькнула растерянность: кто знает, что за человек? Мягче пояснил:

— Пока начальник не помоется, не положено никого пускать…

Паша развернулся и пошел к себе, распинывая камушки под ногами.

Захлопнул дверь, бросил на койку сверток. За окном не было никаких строений — только равнина до горизонта, редкий низкорослый кустарник, песок. Пустыня! Он читал и слышал о ее недолгом цветении, но сейчас ему показалось, что эта скудная земля неизменна во все времена года, как старик, забывший год рождения, всегда одинаково морщинистый и древний. Что с того, что весной она преображается — лицемерие, свойственное старости!

Паша сбросил телогрейку, прошел из угла в угол, сел за стол. На его участке числились: двадцать один проходчик, четыре горных мастера. Нужно было принять четырех компрессорщиков. В дела его ввели еще в управлении экспедицией.

Фокин зимой, в межсезонье, работал там же. Как только Пашу утвердили в должности — нашел его и обещал подобрать людей. Он метил в бригадиры и был инициативен. Максимову это нравилось. С некоторыми из его людей он познакомился, они работали в экспедиции не первый год и зимой часто отирались при конторе, выпрашивая авансы.

Со второй бригадой было сложней: здесь много было случайных людей, но, судя по документам, есть и опытные ребята.

Повезло Паше — ему удалось не думать о сегодняшнем дне: о бане, главном инженере и начальнике партии. А мысли лезли в голову невеселые, что, скорей всего, здесь, в пустыне, на краю света, — все то, от чего он хотел убежать. За окном темнела унылая равнина, но где-то далеко на юге теплый ветер все настойчивей рвался через горные хребты.

* * *

Компрессор вздрагивал дребезжащим корпусом, жалобно скрипел коленвалом, стрекочущий пускач раз за разом перегревался. Фокин ругал ремонтников и с утробным хеканьем дергал шнур.

— Ремонтная группа называется… Ап! — его плевки с резким чиканьем отскакивали от перегревшегося коллектора.

Наконец компрессор схватил: мелко задрожал, выпустил в хмурое предвесеннее небо сизое кольцо дыма, потом другое, зашипел ресивер, наполняясь воздухом, напряглись резиновые шланги, и возле кучи бревен неуверенно завыла пневмопила. Еще вчера все были просто проходчики подземного участка, порой забывали, кто в какой бригаде, черта, разделявшая их на две половины, была туманна и условна, как линия горизонта в это время года. А сегодня, пока Фокин присматривал в куче оборудования, что получше, другой бригадир, перешептавшись со своими, начал строить баню: когда еще придет бульдозер, когда еще дадут подъемный кран? Только на строительстве бани бригада могла заработать сотни полторы, да эстакада, обустройство…

Касым засобирался в какой-то ближайший совхоз. За мастером увязался проходчик Козоглазов, говорил, где-то поблизости живет свояк, найдем — поможет. Фокинские жались к печке в прокуренном вагончикебытовке, поругивали Касыма и Козоглазова: дело шло к обеду, а бульдозера все не было. Хвостов с Лаптевым — краснорожие, телогрейки нараспашку — стучали топорами… Шульц, шмыгая носом, пилил стояки. Ежась на ветру, фокинские невпопад давали советы и снова возвращались к печке.

К обеду подкатил маленький экскаватор с миниатюрным ковшом, переброшенным через кабину, словно ядовитый хвост скорпиона. Двадцать глоток загалдели виртуозной бранью. Фокинские толпой вывалились из вагончика. Громче всех кричал Мишка Лаптев:

— Говорил же, говорил Касыму — бульдозер нужен, — размахивал руками: — Р-раз — траншею до коренных пород, крепление — бац! — поставили, траншею засыпалии… алга! Делай погонные метры…

Хвостов, попинывая сапогом металлическую пригоршню ковша, плюнул в нее:

— Вручную быстрей отлопатим!

Экскаваторщик, хмурый и мутноглазый, зашел в бытовку, молча выцедил кружку чая, крякнул от его вяжущей крутости и стал собираться обратно в совхоз.

— Не подходит? Забот меньше!

— Ты что, мужик? — сменили тон проходчики. — Копай, если послали!

Через минуту надменный Фокин грудью напирал на ощетинившегося, малорослого Лаптева.

— Доводи до ума свое дело, банщик. Тебе еще на сутки работы хватит.

Хвост сдвинул к переносице штришки бровей, стал заходить сбоку.

Подперев бока руками, здоровенный Крокодил стоял за спиной Лаптева, а Димка-Китаец-Чебурек ушловато зыркал пуговицами глаз, еще путаясь, кто свой, кто чужой. Экскаватор газанул, выпустив густую струю дыма, и пополз к отметке фокинского шурфа. Кто-то смышленый залез в кабину и разом прекратил спор. Угрюмый экскаваторщик часто замигал белесыми ресницами, не понимая, что за сила тянет его машину в гору. Потом подскочил, нахлобучил шапку и затопал сапогами.

Дело было проиграно, и Лаптев, огрызаясь, отступил к своим, а они, помолчав, начали готовить венцовую крепь, застучали топорами возле бани.

Крокодил с Чебуреком перемигнулись, позвенели у вагончика новенькими гаечными ключами и полезли в груду оборудования.

«Скорпион» марионеточно дергался и греб ковшом под себя на фокинской разметке. Бригадир насмешливо поглядывал на Лаптева, сгорбившегося над урчащей пневмопилой.

Среди тех, кто строил баню, самым старшим по возрасту был, не то Иван, не то Степан — все его звали Дедом, с утра он, вроде бы, гоношился, покрикивал, как петух с общипанной шеей, после обеда разомлел и скис, прихрамывая, вертелся то возле Лаптева, то возле Хвостова, ныл:

— Ногу наколол: ни встать, ни сбегать…

— Так ты разве в нашей бригаде? — с серьезным лицом подначивал, Шульц. — С утра вроде у Фокина терся.

Дед плевался: «Пустомеля долгоносый!» Бил себя кулаком в грудь под новой, застегнутой на все пуговицы телогрейкой.

— А ямы под стояки кто копал?

— Так я думал, для согрева, — насмехался Шульц. — А уж если ты полноправный член нашей бригады, надо сходить на станцию за справкой.

Как без справки? Кто поверит, что работать не можешь?

Дед ругался в голос, на ветру разматывал портянку на восковой ступне, тыкал скрюченным пальцем в пятнышко, бывшее якобы ранкой.

— Ты, что ли, бригадир? Чо балдеешь?

— А кто, если не я? — с комичной серьезностью распрямился, Шульц.

Дед ворчал, аккуратно наматывая портянку на ступню, поглядывал на Лаптева и Хвостова. В общем-то, бригадира, как такового, еще не было, но ясно, что им будет не этот хохмач Шнапс.

В сумерках, громыхая стрелой, на площадку приехал подъемный кран.

За четверть часа до этого из поселка привезли горячий ужин в термосах, и проходчики разбрелись по вагончикам. Лишь Чебурек с Крокодилом позвякивали ключами в груде оборудования, монтировали новый шурфовой кран — кэша. Другой был обшарпан, видно, не один год служил шурфовикам.