Хирургия Плоти

— И что ты ответила?

— Ну, я же не дура. Сказала, что она привлекательная. — Мэриэнн засмеялась и добавила — я даже придумала, будто бы партнеры думают так же. До сих пор не могу привыкнуть к её искусственным сиськам. Думает, никто не заметил. Сегодня они у неё висят как оладьи, а назавтра она прямо уже Долли Партон.

— Старая кошелка, — прошептала Ди.

Старая кошелка, да? Джойс снова запылала гневом. Оладьи. Она найдет повод уволить и Мэриэнн уже на следующей неделе. Тогда эти обе маленькие пустоголовые дурочки вместе смогут стоять в очереди для безработных. Посмотрим, как их молодость поможет им раздобыть хлеб. Посмотрим, как большие сиськи помогут платить за жилье.

В ту ночь Скотт устроил для Джойс Липник настоящий банкет. Карнавал страсти. Праздник теплой плоти. Оргазмы обрушивались на неё, каждый из которых, словно обжигающий дух, вырывался на свободу благодаря стараниям её любовника. Теперь так было каждую ночь: любое удовольствие, которое Джойс только могла себе представить, воплощалось в жизнь во тьме запертой комнаты. Ртом, руками, гениталиями — Скотт не оставлял ни одного отверстия брошенным, ни одного желания неисполненным. Время измерялось не минутами, не часами, но повторяющейся пульсацией её блаженства. Его любовь поглощала её, уносила на крыльях ангела во владения страсти и совершенства, которое принадлежало лишь им одним. Она знала, это может продолжаться до конца их жизни. Пока их не разлучит смерть. Заключение Скотта на самом деле было для него спасением, его свободой любить и быть любимым до предела. Что может быть прекраснее или реальнее. чем это?

Позже, они лежали в обнимку, потные, покрытые глазурью удовольствия. Джойс заснула, чувствуя, что она переполнена спермой, ощущая ее привкус во рту. Но также она заснула под его шепот, под его слабую просьбу:

— Джойс, прошу тебя. Выпусти меня.

* * *

Все выходные они посвятили наслаждениям. Лихорадочные приступы любви сменялись обильными трапезами в постели. Как-то Скотт ел стейк по-тартарски, который положив его между грудей Джойс. В другой раз вылил на неё целую бутылку «Мартелл Кордон Блю» и слизал с тела. Они разложили сашими на животах. Однажды Скотт напихал маленьких весткоттовских устриц ей в промежность — доставлены свежими прямиком из Вашингтона — и вытащил каждую языком.

Неужели так плохо, так жестоко разделять с ним все лучшее в жизни? Наслаждаться необузданной развязностью друг друга? Какая разница — закрыта ли дверь или нет?

Они занимались любовью, а потом лениво лежали в джакузи, потягивая шампанское «Кристал Д’Аргес». Водоворот теплых пузырьков ласкал их. Джойс не могла сопротивляться. Любая близость со Скоттом зажигала в ней фитиль похоти, который никогда не догорал до конца. Она частенько ласкала его под водой, нежно поглаживая углубление между его ягодицами. Скотт плескался в роскошном водовороте, тогда как Джойс доводила его своей ручкой до вершины наслаждения и смотрела как завитки спермы смешивались с пеной.

Каждое утро начиналось с банкета.

— Я должна следить, чтобы мой малыш никогда не голодал, — говорила она. — Сегодня тебе потребуется много сил.

Потом он наблюдал, как она принимает душ и одевается, весь в обожании. Это представление заряжало ее бодростью на весь день. Плевать на то, что эти шлюшки думали. Если Джойс не такая уж и привлекательная, тогда почему Скотт так возбуждается? Иногда она занималась с ним любовью прямо перед уходом: полностью одетая, кроме трусиков, скачет на нем верхом, пока его возбуждение не отзовется в ее лоне. Или она обслужит его орально, проглотит его семя.

— Этого тебе хватит до моего возвращения, а?

Этим утром, однако, он повторил свою просьбу прямо перед ее уходом.

Мой любимый фетишист, — подумала она.

— Дай мне что-нибудь, — сказал он.

— Ммм? — застенчиво отозвалась Джойс.

— Лифчик, — решил он. — Дай-ка мне свой лифчик.

— О, лифчик на этот раз?

— Точно. Сейчас же сними его и дай мне. — Его улыбка дразнит её, его красивые грудные мышцы напряжены, так как он лежит на кровати, положив руки за голову. — Тогда я смогу думать, как ты сидишь за столом весь день с голой грудью, которая трется о блузку. Я буду думать о твоих затвердевающих сосках. Я буду думать о том, как целую их, облизываю их весь день напролет.

Джойс покраснела. Она так возбудилась, просто слушая его! Она сняла блузку, бросила ему кружевной лифчик, переоделась. Скотт держал лифчик как икону.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тоже тебя люблю. И я покажу как сильно, как только вернусь домой.

И когда она ушла, заперев за собой массивную дверь, Скотт зажмурился так, что потекли слёзы. Его руки скручивали лифчик, скручивали, скручивали до тех пор, пока не смастерил удавку.

Ближе к середине дня Джойс часто охватывало чувство вины. Поэтому она делала с виной то, что с ней делают все хорошие адвокаты: оправдывала свои поступки до тех пор, пока никто не убедится в невиновности. Только посмотри, от чего я освобождаю его, — твердила она. Случайные связи, ненастоящие отношения, болезни. Все, что она делала, она делала ради любви — величайшей любви, и она знала, что он начал это осознавать. Она спокойно спала с ним в одной постели, не так ли? Разве это не доказательство? На ночь Джойс закрывалась с ним. Она была уязвимой, беззащитной; возникало чувство, что каждую ночь она зависела от его милосердия. Скотт мог бы запросто убить её, если бы захотел. Но никогда не было и намека насилие.

Просто он любит меня, — сказала она, размышляя за столом у себя в кабинете без бюстгальтера. Потому что он наконец-то начал понимать. Он знает, что без меня он бессилен против соблазнов мира сего. Если бы она не приняла соответствующие меры, он бы шлялся здесь, изменяя мне, отравляя свою жизнь, разочаровывая себя самого. Кого-нибудь бы обрюхатил. Подцепил хламидий, герпес, СПИД.

Теперь-то он понимает. Это единственный путь.

Изучая показания, Джойс включила «жучок». Ди и Мэриэнн, сплетницы, как всегда болтали.

— Гэри был просто восхитителен. В смысле, мы были идеальной парой.

— Ди, Гэри был бесчестным кобелем. Он же даже маму твою поимел, Господи Боже.

— Ага, и обеих моих сестренок тоже. Боюсь представить, скольких женщин он прогнал через постель, пока мы были помолвлены.

— Они позволяют себе все, что угодно. В тот момент, когда они находят хорошую штучку, сразу же начинают крутиться вокруг каждой юбки, какую только увидят.

— Мужчины. Иногда их нужно сажать под замок.

Джойс одобрительно кивнула. Леди и джентельмены в суде, вердикт вынесен, принято единогласно. Она думала о Скотте весь день, о своих затвердевающих сосках — постоянном напоминании об отсутствии бюстгальтера. Она представила, как ловкий язык Скотта осторожно, нежно ходит вокруг соска, его прекрасный рот начинает посасывать их. Она представила его руки, очерчивающие контуры её грудей, возбуждая их, покоряя их. Она фантазировала до тех пор, пока желание помастурбировать не переполнило её. Нет! — сказала она твердо. Подожди. Зачем ублажать себя, когда всего лишь через несколько часов ее будет ублажать Скотт?

Раздался звонок от Мэриэнн.

— Мисс Липник? Тут какой-то мужчина хочет с вами увидеться…

Мужчина? Наверняка какой-нибудь придурок с противоборствующей стороны из «Джи-Эй-Экс Авионикс». Хочет договориться теперь на пять или десять тысяч. Не стой как столб, приятель.

— Пропусти его, — сказала Джойс.

Через порог переступил высокий, хорошо сложенный мужчина, одетый в приличный костюм в полоску. Короткая стрижка, волосы песочного цвета, голубые глаза. Красавчик, — подумала она. Но лицо его было каким-то подозрительно вежливым, стоически холодным.

— Мисс Джойс Липник? — неуверенно спросил он. — Меня зовут Спэнс.

Джойс приподнялась, стараясь не хмуриться.

— Итак, чем я могу вам помочь…Спэнс?

— О, прошу меня извинить. Лейтенант Спэнс.

Лейтенант?

— Районный отдел по делам особой важности.

Джойс словно сковало льдом.

Спэнс продолжил:

— Вы аресованы, мисс Липник, по обвинению в преступлении на сексуальной почве первой степени, похищении, заключении в сексуальное рабство, и это только незначительные обвинения.

— Но, лейтенант, — выпалила Джойс. — Что за чушь вы несете?

За спиной полицейского стояли Ди и Мэриэнн, на их лицах читалось неподдельное любопытство. Лицо Спэнса ничего не выражало, и, сделав паузу в ожидании реакции Джойс, он выглядел как хорошо одетый голем. И всё это навалилось на неё. Боже, нет. Скотт каким-то образом…

— Он выбрался, мисс Липник, — сообщил Спэнс. — Он потратил не один час, чтобы зацепиться за замок — он сделал это с помощью двух связанных между собой бюстгальтеров. Затем добрался до телефона и позвонил нам.

Соски Джойс мгновенно обмякли. Она могла лишь стоять, сопротивляясь этому наглому копу, и чувствовала, как кровь отливает от её лица.

— Я… — попыталась было она.

Но слова куда-то испарились. На самом деле, всем своим естеством она ощущала, будто сама испаряется на глазах у всего мира. В конечном счете она лишь выдавила:

— У меня не было выбора. Он мне изменял.

— Что ж, вы позаботились об этом неудобстве. — На мгновение на лице Спэнса появилась скромная улыбка. — И для меня большое удовольствие, мисс Липник, проинформировать вас о том, что вы имеете право хранить молчание, и всё что вы скажете будет…

Дальше Джойс уже не слушала. Вместо этого, бледнея, она подумала с отвращением: Проклятый неблагодарный ублюдок смылся. Мне стоило бы подумать о том, что он может выкинуть такое. Как я могла быть такой глупой?

А что Спэнс сначала сказал?

И это только незначительные обвинения.

А Спэнс, в конце концов, разбирается в законах.

Ди и Мэриэнн были объяты страхом. Джойс побледнела, когда Спэнс защелкнул на ней наручники.

— Хотите что-нибудь сказать, мисс Липник? — спросил полицейский. — По моему опыту, преступники любят сказать пару слов при аресте.

— Я предпочту воспользоваться моим правом хранить молчание, — спокойно ответила Джойс.

— Похвально.

Когда Джойс выводили из здания, её не покидало видение — Скотт титаническими усилиями ползет к телефону в коридоре. Не уходила и мысль: Надо было ему и руки отрезать.

перевод: Амет Кемалидинов

Естественный порядок вещей

До Вашингтона оставалось тридцать два километра. Хогарт был вполне уверен, что способен их преодолеть, поэтому временная задержка его особенно не расстроила, даже несмотря на её довольно нелицеприятную причину — автокатастрофа на федеральной трассе номер пятьдесят. Он прикинул, что пройдёт как минимум час, прежде чем копы и медики уберут с дороги обломки машин и тела. Ему не хотелось торчать здесь всё это время.

Думаю, небольшой крюк роли не сыграет, — решил он и, вывернув руль своего Lincoln Town Car начал медленно съезжать на обочину. Кровь искрилась на асфальте. Сильный северный ветер отпустил температуру до минус двенадцати градусов, превратив капли в блестящие ледышки, больше черные, чем красные, в рванном свете проблесковых маячков полицейских машин.

Внезапно, вечер перестал быть томным. Оторванная женская голова, пробив лобовое стекло своего «Subaru», как посланный из катапульты снаряд, вылетела на дорогу и, скатившись к самому съезду с шоссе, лежала на обрубке шеи. Хогарт рулил «Линкольном» аккуратно объезжая её. Глаза женщины каким-то чудесным образом были широко открыты и словно внимательно следили за ним, пока он проезжал мимо. Ему даже показалось, что она ему улыбнулась.

Тише, тише… Он не хотел стукнуть бампер впереди ползущего автомобиля. Тут становилось тесновато. Хогарт был осторожным водителем.

Слава тебе Господи, — подумал он, когда съехал с шоссе. Ну да, он был осторожен, осторожен, но нетерпелив. Не хотелось стоять в неподвижной пробке. Это заставило бы его чувствовать себя никчемным и уязвимым, поэтому он развернулся и вырулил на магистральную дорогу, ведущую прямо в центр города Анаполис. Просто найду какой-нибудь бар или кафе и посижу там часок, а потом вернусь на шоссе.

Вечер ёжился от холода. Не так много автомобилей в центре, что было как нельзя кстати. Зато очень много покупателей на улицах, замотанных шарфами в надвинутых на лоб шапками, но с радостными улыбками на лицах и пакетами в подмышках. Гирлянды рождественских огней мигали в витринах магазинов по всей Вест Стрит и со всех сторон до него доносилась музыка и звон бубенцов. Это напоминало Хогарту какой сегодня день. Но вспомнив, мгновение спустя, он уже почувствовал внутри себя пустоту. Праздничная благодать, возлюби ближнего своего. Нет, всё это было не искренне, всё искусственно, насаженное подогретой рекламой, чтобы убедить толпу потратить свои деньги. Жадность и меркантильность похоже стали частью естественного порядка вещей.

Нет больше никакой любви к ближнему, — подумал он, искоса поглядывая на руль. — Она вообще когда-нибудь была?

Он проехал мимо гастронома, пивного бара, ресторана с какой-то азиатской стряпнёй. «Погребок» — читалось на следующей вывеске. Вроде бы то что надо. Ирландское кофе будет сейчас в самый раз, чтобы отогнать холод. Он припарковал Линкольн на стоянке, поднял воротник, но на минуту задержался, прежде чем выключить зажигание. Новости, зазвучавшие из радиоприемника, заставили его замереть на месте.

Индекс Доу-Джонса падает третью неделю подряд, растущее число безработных, американские ВВС по ошибке отбомбили осколочно-фугасными лагерь Красного Креста, чеченские боевики распылили самодельный фосген в московском метро. Сто шестьдесят жертв.

Хогарт покачал головой, выключил двигатель и выбрался из автомобиля. Нет больше никакой любви к ближнему, разве это не очевидно. Теперь он знал это наверняка.

«Погребок» был старой таверной ещё времён Гражданской войны и сохранил свои оригинальные толстенные кирпичные стены. Медный колокольчик тренькнул, когда Хогарт переступил порог и облегченно расслабился, чувствуя накатывающее на него тепло.

Да, ирландский кофе будет самое то.

Но когда дверь за ним закрылась, несколько пар глаз уставились на него какими-то странными взглядами. Всего горстка посетители была внутри. Все почему-то сидели за одним большим круглым столом, стоящим перед фальшивым камином.

Тут что вечеринка друзей?

Сидящие за столом люди выглядели слишком разнородными, никакой музыки, никакой болтовни. Только слабый голос диктора местной новостной программы доносился из висящего высоко в углу телевизора. Никто не шелохнулся.

Да что за дела, — подумал Хогарт.

Потом дуло пистолета посмотрело ему прямо в глаза.

Это я удачно зашел, — думал про себя Хогарт. Хотел опрокинуть чашечку ирландского кофе, а вместо этого меня взяли в заложники.

Их было семеро: белый мужчина в очках и с козлиной бородкой, темнокожий парень, еврей, мусульманин, яркая блондинка, брюнетка и Хогарт. Ну и восьмой, реднек с пушкой. Это было здоровенная пушка «Sig Sauer P226» 9 мм. На гномоподобном лице реднека пылал румянец, но не делал его не чуточку добрее. Коренастый, жилистый. Видать, ни один год отпахал на стройке. Конский хвост свисал за потертую кожаную куртку, одетую поверх толстовки с надписью «ZZ TOP».

Да он вмазанный, — определил Хогарт, как только увидел его глаза.

Зрачки неистово танцевали. Видимо всем сидячим было приказано побросать свои кошельки и портмоне на середину стола. Реднек просматривал их. Но похоже его взгляд не мог подолгу фокусироваться на чём-то одном, поэтому он просто выгребал наличные и пихал их себе в карман.

— Я, блядь, не шучу! — объявил он, хотя это и так уже всем было очевидно, — Это не просто ограбление здесь будет массовая казнь! Кто-то из вас верит в Бога? Тогда самое время начать молиться!

Белый мужчина тихо пробормотал:

— Ебать, — и начал шептать что-то похожее на молитву. Мусульманин улыбнулся, в то время как еврей выглядел больше раздраженным чем испуганным.

— Просто решил дать вам немного времени, чтобы вы свыклись с ситуацией, — объяснил реднек.

Он размахивал пистолетом, из-за пояса у него торчали рукоятки ещё парочки стволов. Он запер входную дверь и перевернул табличку надписью закрыто в сторону улицы. Место реднек выбрал правильное: бар-подвал. Прохожие скорее всего ничего и не услышат, даже если он начнёт палить тут со всех своих пушек.

— Никто не выйдет отсюда живым кроме меня! — сказал реднек, — Это, чтобы сразу все въехали! Но сначала мы поиграем в одну весёлую игру.

Хогарт слышал и более ободряющие заявление.

— Зачем вы это делаете? — всхлипнула блондинка.

Она сидела за столом рядом с ним. Девчонка выглядела просто отпад. Соломенного цвета волосы до плеч, бездонные голубые глаза, идеальная грудь. Она была похожа на кого-то, кого Питер Пауль Рубенс[23] мог бы нарисовать будь бы он живым в наше время. Эдакий, слегка небрежный, где-то даже целомудренный портрет молодой женщины в синих фирменных джинсах и в серебристо-белой блузке. Опьянение и страх каким-то образом сделали её ещё привлекательнее.

— Мы ничего вам мне сделали, — продолжала она почти заикаясь.