Новеллино

И после того как кардинал с радостным лицом горячо поблагодарил его за согласие, он удалился. Чтобы не откладывать дела в долгий ящик, он в ближайший же вечер издали завел об этом беседу с женой и, все время прикрываясь как щитом указанием на скудость их достатка, он в заключение сказал, что самый бесчестный поступок, если совершить его осторожно, можно считать как бы несодеянным. Жена его, которая была женщиной в высшей степени честной, не только сочла сказанное ей мужем крайне для себя оскорбительным и докучным, но и воспылала великим гневом и, выругав его самыми бранными словами, объявила, что если он заговорит с ней или хотя бы сам подумает об этом, то она немедленно уйдет к своим братьям. Муж не придал значения ее резкому ответу и, выждав несколько дней, однажды, мило беседуя с женой, в подходящую, как ему казалось, минуту снова заговорил о своем прежнем предложении. Выказав себя суровой, как никогда, она тотчас же ушла к своим братьям и с горечью рассказала им о поведении своего подлого мужа. Выслушав ее, братья сильно прогневались и, немедленно призвав к себе зятя, рассказали то, что им довелось про него узнать, и стали грозить ему и бранить его за намерение совершить поступок, направленный против их чести. Но он, заранее обдумав свой ответ, отнюдь не смутился, а, напротив, почти со смехом сказал им:

— Поистине, братья мои, вы могли бы спросить меня более вежливо, и я рассеял бы все ваши подозрения. Но от близких людей приходится многое переносить, а потому я открою вам правду о том, что рассказала ваша сестра и моя жена. Так вот, узнайте следующее. Я заподозрил, что кардинал, проживающий по соседству от нас, страстно влюбился в мою жену и что он вступил в тайное соглашение с некоторыми из жильцов нашего дома; жена же моя молода и красива, и хотя я считаю ее честнейшей женщиной, но все же, опасаясь женского легкомыслия, я задумал произвести решительный опыт, чтобы, в случае, если увижу ее такой, какой она оказалась на деле, отбросить всякие подозрения и теперь и в будущем; в противном же случае мы бы с вами вместе решили, как следует поступить с ней. Как видите, с божьей помощью я испытал ее добродетель и вполне в ней убедился; теперь всякие подозрения, и прежние и новые, меня оставили, и отныне я буду уважать ее еще больше.

Братья выслушали это объяснение, и оно показалось им правдоподобным; и, поверив, что он действительно поступил так с указанной целью, они весьма похвалили его за с голь благоразумный поступок и после долгих переговоров помирили зятя с женой. Она возвратилась домой, полагая, что муж ее уже не будет больше заговаривать об этом деле. Когда кардинал узнал обо всем этом, его пламенные надежды значительно охладились; однако, побуждаемый своим страстным желанием, он еще более рьяно продолжал свое ухаживание и с помощью знаков, а подчас и слов предлагал молодой женщине без всяких ограничений все, что было в его власти, уверяя ее, что он из-за нее тает, как лед на солнце. Созданная природой из того же металла, что и остальные представительницы женского пола, наша красавица, несмотря на свою испытанную добродетель и честность, поддалась неотступному давлению и, ничем этого не обнаруживая кардиналу, стала им увлекаться. Беседуя с мужем, она отзывалась с величайшим одобрением об изящных манерах и похвальных обычаях этого синьора. Это ободрило опечаленного мужа и послужило ему поводом вновь завести прежний разговор. Улучив подходящее время, когда жена его была в хорошем расположении духа, он сказал ей:

— Милая Джакомина, как ты сама можешь это подтвердить, я нежно и верно любил тебя и люблю за все твои совершенства; если же я обратился к тебе однажды с памятной тебе просьбой, то я не хочу, чтобы ты усмотрела в этом недостаток моего уважения к тебе; нет, две важные причины побудили меня к такому шагу: во-первых, крайняя нужда, ставшая нашим уделом по милости злой судьбы и без всякой вины с нашей стороны, так что я не видел никакого другого способа просуществовать; а во-вторых, и это преисполняет меня не меньшей горечью, мысль о празднике, который в скором времени наша владетельная маркиза намеревается дать всем собравшимся князьям и своим соседям и на котором, как бы мне этого ни хотелось, ты все же не сможешь появиться, так как не имеешь платья, достойного твоей изящной наружности и красоты. Мысль обо всем этом так сильно действует на меня, что, поддавшись ей, я не только вступил на известный тебе путь, но, право же, готов обречь себя на вечные муки и на самую лютую смерть. Но поскольку от этого самого дела нас отвращает лишь боязнь позора, то повторю тебе то, что уже сказал в прошлый раз: поступок, совершенный с осмотрительностью, не может принести ни вреда, ни позора. И если ты хочешь убедиться в правдивости моих слов, обрати внимание на то, что этот синьор, хотя его и снедает любовный недуг, крайне бережно относясь к своей и нашей чести, не пожелал довериться ни одному человеку, за исключением меня одного как лица, которое более кого-либо другого склонно соблюдать тайну, И вот, не видя, что ты еще можешь возразить на это, в заключение скажу: поступай так, как угодно твоей душе, и я удовлетворюсь этим; но должен предупредить тебя, что когда нас одолеет жестокая нищета, то жаловаться нам придется уже не на нашу злую судьбу, а только на тебя самое.

Молодая женщина, беспрерывно подстрекаемая своим гнусным мужем, который прибегал к вымышленным предлогам, чтобы увлечь ее в бездну, знала вместе с тем, что ее превыше всего любит такой милый, богатый, красивый и щедрый синьор. По этой, а также по многим другим причинам она решила разбить цепи добродетели и достичь того, что навсегда бы ее удовлетворило, а вместе с тем доставило бы ее мужу огорчение, к которому он сам стремился. Увидев, что тот замолчал, она ответила ему таким образом:

— Муж мой, если уж братьям угодно было не только в первый раз отдать меня тебе в жены, но еще и вторично, против моей воли, снова отослать сюда, откуда я ушла по законной причине, и раз уж я здесь, то мне приходится не иначе располагать собой и вести себя, чем это делают все добрые жены, всегда угождающие мужьям и во всем повинующиеся им, как своим начальникам. Итак, ясно видя тебя окончательно склонившимся к тому, чтобы чужая рука осквернила меня, я со спокойной душой поступлю согласно твоему желанию и исполню то, к чему ты меня так долго склонял. Однако все же советую тебе зрело поразмыслить об этом деле, чтобы тебе не пришлось каяться в твоем поведении тогда, когда раскаяние уже будет запоздалым.

Муж, крайне обрадованный столь неожиданным ответом, решил, что слова его принесли должный плод, и сказал ей:

— Женушка моя, кто зрело обдумал дело, тому каяться в нем не приходится; впрочем, предоставь заботу об этом мне.

Покинув жену, он пошел к кардиналу и, приветствовав его, сказал с радостным лицом:

— Синьор мой, дело слажено на эту ночь, хотя, по правде сказать, мне стоило большого труда добиться, чтобы она дала свое согласие. Однако я пообещал ей за первый приход к вам триста дукатов, которые она хочет истратить на свой наряд для предстоящего празднества. Итак, теперь уже от вас зависит сделать так, чтобы она осталась довольна.

Влюбленный кардинал, человек бывалый и умный, сразу же понял, что муж его красавицы именно такой дрянной человек, как ему хотелось, и с большой охотой выразил согласие дать не только триста дукатов, которые были для него безделицей, но и все, чем он только располагал; и после множества любезных слов они условились, когда и каким образом приведут эту даму в дом кардинала. Когда же муж вернулся домой и рассказал жене о том, на чем они порешили с кардиналом, то не мог добиться от нее иного ответа, как только:

—. Муж мой, муж мой, подумай хорошенько и пойми, что ты делаешь!

И когда уже наступил назначенный срок и пора было идти к кардиналу, она все еще колола его теми же словами и не переставала даже во время пути повторять ему:

— Боюсь, муженек, что тебе придется раскаяться.

Но он, думая только о трехстах дукатах, так легко ему доставшихся, не обратил на ее слова никакого внимания — до того жадность помрачила его ум. Итак, он отвел жену к кардиналу.

Молодая женщина, придя в его комнату, очутилась в объятиях влюбленного синьора, который не только осыпал ее поцелуями, но и стал расточать ей нежнейшие ласки, свидетельствовавшие о неподдельном чувстве; и прежде еще, чем они приступили к срыванию сладких плодов любви, она окончательно утвердилась в уже принятом ею решении — скорее умереть, чем возвратиться к своему дорогому мужу. Кардинал, вежливо простившийся с мужем, который должен был рано утром прийти за женой, лег вместе с молодой женщиной на сладостное и роскошное ложе; они вкусили высшую усладу любви и, покоренные одним и тем же желанием, всю ночь блуждали по отрадным садам богини Венеры. Молодая женщина, которой еще не перепадали столь лакомые кусочки, поразмыслив, нашла, что в этом и заключается самое высшее блаженство; не желая лишиться его, она обратилась к синьору с разумной и искусной речью и к взаимному их удовольствию открыла ему свое желание и окончательно принятое ею решение, прибавив в заключение, что если кардиналу не доставит удовольствия удержать ее у себя, то пусть он считает ее погибшей, так как для мужа она все равно утрачена навсегда. Никогда еще звук человеческой речи, а тем более смысл слов не был так сладостен кардиналу, который, выслушав молодую женщину, прежде чем дать удовлетворительный ответ, бесчисленными нежными поцелуями успокоил ее относительно своих намерений, после чего сказал:

— Душа моя милая, ничего иного не могу тебе сказать, кроме следующего: раз я отдал тебе свою душу, а ты мне свое прекрасное и нежное тело, то располагай и твоим, и моим, и всем, что у нас есть, по своему усмотрению и желанию; я же буду всем доволен.

Он вновь поцеловал свою красавицу и, так как уже рассвело, велел помочь ей одеться и проводить в другую комнату. А узнав, что муж пришел еще до зари, чтобы отвести жену домой, он приказал одному из слуг позвать его к себе. Когда муж вошел и увидел жену, он с улыбкой пожелал ей доброго утра, а затем, подойдя к ней поближе, сказал тихонько следующее:

— Милая моя Джакомина, будь уверена, я очень раскаиваюсь, что привел тебя сюда, и никогда еще не испытывал таких мук, как в эту ночь; я все думал о тебе и не мог найти себе покоя.

Молодая женщина, заранее приготовившая свой ответ, сказала ему:

— Я тоже, муженек, раскаиваюсь, но только в том, что не дала сразу же свое согласие, когда ты в первый раз предложил мне отправиться сюда, так как за всю жизнь мне уже не вернуть столько сладостных ночей; и, сказать по правде, если ты плохо спал, то я прекраснейшим образом бодрствовала, так как мой синьор расточал мне столько ласк в течение этой ночи, сколько не случилось мне получить от тебя за все время, когда я была твоею. Я вижу, как жестока была ко мне судьба, ибо я убедилась, что доброта синьора, которую ты мне так расхваливал, еще в тысячу раз больше; и, когда я напоследок открыла ему явившееся у меня желанье — остаться у него, он отдал мне ключи от всех своих сокровищ. Возьми же, если желаешь, плату за проданную гобою честь всей нашей родни; и я хочу, чтобы вместе с этим ты перестал думать обо мне и моих делах, ибо знай, я скорее согласна подвергнуться четвертованию, чем возвратиться к тебе.

Огорченному мужу показалось, что небо обрушилось ему на голову; он спросил лишь:

— Красотка моя Джакомина, смеешься ты надо мной или говоришь правду?

Она ответила:

— Да, я смеюсь над тобой и имею на это право. Но ты, может быть, думаешь, что я хочу испытать твою любовь подобно тому, как ты испытывал своим предложением мою верность? (Ведь ты так изобразил дело моим братьям!) Однако я хочу, чтобы, однажды проверив мою верность, ты бы тем и удовольствовался навсегда и уже более не подвергал меня новым испытаниям. Припомни, сколько раз я говорила тебе: «Муж мой, подумай, что ты делаешь», на что ты отвечал мне просьбой предоставить заботу об этом тебе. Так я и поступила и собираюсь поступать впредь: пусть забота об этом будет твоею и ничьей больше. Если сможешь, то найди средство поправить дело; я же, радостная и беззаботная, буду находить все новую отраду в нежных объятиях моего синьора.

И, открыв окованный железом сундук и вынув оттуда мешочек, в котором находились триста дукатов, предварительно отсчитанные ею, она сказала мужу:

— Прими плату за свою жену, которой ты не очень дорожил, и больше тебе здесь делать нечего.

И, уйдя в другую комнату, она промолвила:

— Прощай, муженек, и в другой раз лучше обдумывай свои поступки.

Она заперла за собою дверь, и ей не пришлось увидеть его вновь во всю свою жизнь. Жалкий муж, не видя способа исправить свою неудачную сделку, чтобы потерять возможно меньше, забрал триста дукатов и, обливаясь слезами и тяжело вздыхая, вернулся домой. Боясь в равной мере гнева зятьев и позора, выпавшего на его долю, он вскоре сбежал из города. А о том, что сталось с молодой женщиной и как отлично прожила она остальную свою жизнь, об этом сами можете легко догадаться.

Мазуччо

Дерзкой самонадеянностью было бы хоть как-то порицать молодую мантуанку за то, что она использовала все возможное для наказания злого мужа и ради своего вечного утешения, а также за то, что она не захотела распроститься с теми многочисленными благами, которые нежданно-негаданно и даже вопреки ее воле она обрела и которые, может быть, были изначально предназначены ей ее счастливой судьбой. А кроме того, не должно испытывать сострадания к обманутому, ведь он добровольно заплатил за этот обман. И также никто не может осуждать по заслугам кардинала, который не закрыл дверь перед благосклонной фортуной, сполна вручившей ему единственное, что он так желал; более того, я полагаю, что нам следовало бы его похвалить, ибо, удовлетворив свое желание, он не проявил скупости и не лишил доброго человека обещанных денег, как, может быть, сделали бы некоторые другие. Но поскольку я уже достаточно обо всем этом порассуждал и не стоит уже удивляться тому, что люди не могут уберечься от засад, которые они друг другу расставляют, я хочу в другой новелле рассказать, как двое наших салернитанцев тончайшим образом обманули одного святого и как с большой осторожностью они сумели вытянуть много сотен флоринов у сметливого флорентийского люда.

Новелла шестнадцатая

Светлейшему и преподобнейшему синьору Джованни Арагонскому[147]

Святой Бернардин обманут двумя салернитанцами. Один из них уверяет его, что нашел кошелек с двумя тысячами дукатов, другой же говорит, что потерял его, сообщает приметы кошелька и получает его обратно. Святой призывает флорентийский народ помочь бедности первого из них, собирает много денег и отдает их обманщику, который, сойдясь с приятелем, делит с ним добычу.

Посвящение

Я вспоминаю, светлейший и преподобнейший мой синьор, что прежде чем дойти до конца моего повествования, я много раз решал сам с собой посвятить тебе, наивысшее благолепие и чудеснейшее зерцало последователей Петра, одну из этих новелл приятного и достойного содержания, а затем присоединить ее к другим и обозначить ее соответствующим номером. И, желая претворить эту мысль в действие, я посылаю тебе настоящую новеллу, не менее достоверную, чем приятную, из которой помимо удовольствия ты узнаешь, что не только миряне, но и святые могут быть в этой жизни многократно преданы и осмеяны кем-либо, кто напустит на себя вид притворной добродетели.

Повествование

Анджело Пинто, наш земляк-салернитанец, был в свое время, как рассказывают знавшие его старики, отменнейшим мастером обманывать других разными необыкновенными способами, шутником, подобного которому не сыскать во всей Италии. После того как он долго рыскал как по Италии, так и за ее пределами, всюду совершая свои проделки, он прибыл во Флоренцию в ту пору, когда там проповедовал наш благочестивейший святой Бернардин, за которым бегала толпой почти вся Тоскана вследствие постоянно творимых им явных чудес, а также широкой молвы о его непорочной жизни. И вот однажды среди многочисленных слушателей святого случайно оказался упомянутый Анджело вместе с другим молодым парнем, также салернитанцем, который прозывался Весковоне[148] и был для своих лет довольно способным учеником в мастерстве Анджело Пинто. Они узнали друг друга и, вспомнив о своей общей родине, обменялись всяческими любезностями и многое рассказали друг другу о своих похождениях, после чего Весковоне сказал наконец приятелю:

— Милый Анджело, я остановился здесь для того, чтобы выкинуть хорошую штуку, но не нашел еще никого, кому мог бы довериться и у кого нашлось бы в кармане несколько сот флоринов.

Он открыл Анджело свой замысел, и, так как затея тому очень понравилась, он ответил, что вполне готов помочь ему деньгами и всем своим искусством в выполнении столь замечательной плутни. Без дальних проволочек они раздобыли огромный кошелек с множеством отделений и положили в него пятьсот золотых дукатов, которые оставались у Антонио от значительно большей растраченной им суммы. Они отделили венецианские дукаты от флорентийских и всяких других, разложили их соответственно чекану в разные отделения, подсчитали всю сумму и записали итог для памяти на клочке бумаги, который Весковоне бережно спрятал, чтоб иметь его наготове в случае надобности. После того как они подробно договорились о том, что каждый из них должен был сделать, Анджело на следующий день переоделся паломником и спрятал кошелек у себя на груди; когда же святой Бернардин, окончив проповедь, направился в свою келью, он последовал за ним и бросился к его ногам, умоляя благосклонно выслушать его ради дела, не терпящего отлагательства. Святой добродушно ответил, что готов его выслушать, и тогда Анджело, проливая слезы, заговорил так:

— Отец мой, знайте, что на этих днях я получил в Риме полное отпущение всех моих неотпустимых грехов, и хотя я вернулся в состояние прежней невинности, в котором пребывал при получении святого крещения, однако в воздаяние за мои ужаснейшие злодеяния мне было предписано во искупление моих грехов совершить паломничество к святому Иакову Компостельскому[149]. Я двинулся в путь и вчера утром остановился здесь по дороге, чтобы послушать ваши святые слова; и дьявол, должно быть разгневанный тем, что я ускользнул из его рук, бросил к моим ногам петлю, в которой я мог бы удавиться, а именно этот кошелек, который я держу в руках и в котором находятся пятьсот дукатов. С помощью этого кошелька он представил моему взору всю мою крайнюю нужду и моих трех плохо одетых, хотя и очень красивых, достигших брачного возраста дочерей, наведя меня на мысль о разных опасностях, угрожающих им вследствие недостатка в средствах; такими и многими. другими доводами он стал побуждать меня вернуться домой, чтобы насладиться вместе с моим бедным семейством этим сокровищем, посланным мне Фортуной! Однако, вооружась могучим щитом святого духа, я устоял против этого искушения, рассудив, что самое великое сокровище — ничто в сравнении с нашей душой, которую бог удостоил искупить своей драгоценнейшей кровью. И, придя к вам с таким решением, я умоляю вас господом богом взять у меня эти деньги и завтра во время проповеди объявить о них народу; и я не сомневаюсь, что их владелец найдется и вы отдадите их ему, когда он назовет вам приметы кошелька. И если вы не находите, что я могу взять себе отсюда со спокойной совестью немного денег, чтобы подкрепить себя в пути, я умоляю вас побудить жителей этого города помочь моей бедности тем способом, который покажется наилучшим вашему отеческому чувству.

Достославный святой, выслушав эту речь, украшенную такими цветами благочестия, убедился в том, что деньги, как было сказано, находятся налицо и в полной целости, и, так как Анджело показался ему благообразным старцем, он не только вполне поверил его словам, но и счел неслыханным чудом, что в столь испорченном и развращенном волчьей скупостью мире нашлась такая добрая человеческая душа. И, наградив проявленную Анджело добродетель величайшими похвалами, он сказал ему:

— Сын мой, я могу сказать тебе только то, что если бы даже ты распял Христа, то за одну проявленную гобою добродетель тебе это простилось бы без всякого паломничества. Убеждаю тебя продолжать намеченный тобою путь, и будь уверен, что бог не оставит тебя без воздаяния за твое доброе дело. Я же со своей стороны завтра выполню свой долг, как ты это сам увидишь, и надеюсь, что с милостивой помощью моего создателя ты получишь на этот раз немалую поддержку твоей бедности и сможешь ее принять с более спокойной совестью, чем ту, которую проклятый враг божий уготовил тебе на твою погибель.

Анджело горячо поблагодарил его за милосердие, а еще более за выраженную им готовность разжалобить в его пользу жителей города. И, вручив святому кошелек, наполненный флоринами, он сказал ему:

— Отец мой, укажите мне, как я должен себя вести, ибо предупреждаю вас — не для того, чтобы похваляться, но чтобы сказать вам правду, — я происхожу из благородной семьи и не хотел бы, чтобы меня увидели выпрашивающим милостыню, если есть возможность устроить это дело иначе.

Святой Бернардин, снова поверивший ему, преисполнился к нему еще большего сочувствия и приказал ему не выходить из кельи его послушника. На следующий день святой, согласно своему обыкновению, взошел на кафедру и, изменив избранную им ранее тему проповеди, произнес:

— «Fecit mirabilia in vita sua; quis est iste, et laudabimus eum?»[150],— после чего продолжал: — Синьоры граждане, я только что был свидетелем удивительного происшествия, которое больше походит на божье чудо, чем на дело рук человеческих; и потому я счел приличным отступить от намеченной мною темы проповеди и предложить вам тот текст, который вы слышали. А случилось то, что один бедняк отправлялся для искупления своих грехов к святому Иакову, и позавчера утром в большой толпе ему попался под ноги подброшенный, должно быть, дьяволом кошелек с несколькими сотнями флоринов. Будучи человеком крайне бедным и помышляя о своей оставленной семье, которой он с трудом может обеспечить пропитание, и о других бесчисленных своих нуждах, он испытал ряд искушений и душевных битв; но напоследок, укрепленный любовью к Христу, победил и прогнал их крестным знаменьем и, горько плача, пришел ко мне и принес упомянутый мною наполненный флоринами кошелек, который сейчас находится у меня. И я не думаю, чтобы святой Петр или же наш серафический Франциск[151], единственный презритель земных богатств и подражатель Христу, не желавший иметь никакой собственности, мог сделать в этом случае больше, чем постараться вернуть владельцу найденное сокровище. Насколько же более должны мы восхвалить этого человека, который, будучи связан с миром, весьма беден и обременен дочерьми, но все же настолько благороден, что стыд запрещает ему просить милостыню, проявил здесь такую добродетель! Воистину, мне кажется, что только о нем одном церковь может сегодня воспеть предложенный мною текст, ибо человек этот совершил удивительный поступок.

Затем, возвысив голос, он продолжал:

— Вы же, хищные волки, жадные скряги, блудодеи, запятнанные грязью этого обманчивого мира, вы всякий день стремитесь к лихве, к лживым договорам, к дурным барышам и обманом присваиваете чужое, грабите церкви, завладеваете имуществом слабых, пьете кровь бедняков, не следуете Святому писанию и тысячью других подлейших поступков удаляетесь от Христа, слушаясь учения дьявола!

После этого святой старец, разгневанный и воодушевленный своим милосердием, почувствовав себя несколько утомленным своей речью, немного передохнул, а затем, вернувшись к предмету своей проповеди, прибавил:

— Я не могу ни описать пером, ни вымолвить устами все похвалы, которыми можно было бы наградить этого человека. Я приведу вам только одно доказательство его доброты и чистоты. Беседуя со мной, он настоятельно заявил, что не хочет просить законной награды за найденные им деньги, полагая, что не может их принять со спокойной совестью. И потому, дети мои, пусть тот, кто потерял эти деньги, подойдет ко мне и сообщит приметы кошелька и количество находящихся в нем флоринов, а также их достоинство и чекан, ибо все они разложены порознь; и пусть он возьмет себе этот кошелек с богом, не уплатив ни одного сольдо[152] за находку. Я же не перестану увещевать вас последовать учению нашего спасителя Иисуса, который требует от нас, чтобы мы не только воздавали добром за всякое зло, но и не оставляли без награды ни одного доброго дела. Посему, дети мои, мне кажется справедливым, чтобы этот бедный дворянин получил какую-нибудь награду за проявленную им добродетель. И потому я считаю себя обязанным призвать вас помочь его бедности и прошу всех тех из вас, кто осенен победным знаменем Христова креста, бросить сюда, на этот мой плащ, ту милостыню, на которую его подвигнет бог. И пусть всякий непременно положит хотя бы один сольдо; таким образом из даяний многих тысяч людей, которых я вижу здесь, составится сумма, вполне достаточная, чтобы вывести этого человека из затруднения. Призываю вас к этому и заявляю, что это будет гораздо большим добром, чем если вы поможете нуждам больниц или какого-нибудь другого нищего.

Едва святой, закончив свою речь, бросил на землю плащ, как весь народ устремился к нему такой толпой, какой еще никогда не было видано, каждый с приготовленной милостыней в руках. И в течение всего дня послушники святого Бернардина держали его плащ, принимая приносимые даяния. К вечеру уже стало видно, что набралось больше тысячи флоринов. Между тем Весковоне, предварительно переодевшийся генуэзским купцом (а он превосходно владел этим наречием), выступил вперед и, пробившись сквозь густую толпу, испускавшую громкие крики, со слезами на глазах стал у ног святого и обратился к нему с такими словами:

— Владыка, деньги эти принадлежат мне, и я здесь или в любом другом месте могу вам дать точные их приметы, так как они у меня все записаны.

С этими словами он вынул из-за пазухи запись, которую для этого хранил, и передал ее в руки святому. Святой Бернардин ласково сказал ему:

— Сын мой, ты имел больше удачи в том, чтобы разыскать свои деньги, чем сберечь их у себя. Поэтому иди за мной, и мы посмотрим, принадлежат ли они тебе; если же это так, то ты получишь их, не заплатив ни гроша.

И, благословив народ, святой вернулся в свою келью. Здесь они высыпали деньги и установили их полное соответствие записи Весковоне, после чего святой добродушно вручил их ему. Получив деньги, Весковоне быстро направился в дом, где жили слуги Анджело, после чего они все вместе, как было решено заранее, вышли из Флоренции и стали поджидать Анджело в условленном месте. А тот, чтобы довершить свой обман, обратил все полученные им при помощи святого деньги в золото у его почитателей, набожных банкиров, и затем, простившись со святым и провожаемый его напутствиями и благословениями, поспешил туда, где его поджидали спутники. Все они с величайшим торжеством направились в Пизу и, по-товарищески разделив там свою добычу, разошлись в разные стороны. И можно думать, что они так и окончили свои дни, постоянно живя на чужой счет.

Мазуччо

Рассказанную шутку можно назвать не менее забавной и умело придуманной, чем полезной и плодотворной, потому что простые люди ловко обманули не только проницательного святого, но почти весь хитрейший флорентийский люд. Не меньше смеха вызовет и другой обман, также учиненный двумя невежественными римлянами, о котором я намереваюсь далее рассказать; и хотя он не столь значителен, однако же тем более заслуживает упоминания, что совершен он был в Болонье[153], куда все стремятся, дабы набраться уму-разуму, и откуда каждый приносил бы его полные сумки, если бы при выходе из города не раскрывал рта, как достоверно свидетельствует о том большинство тех, кто возвращается оттуда.

Новелла семнадцатая

Преподобнейшему монсиньору, достославному кардиналу Неаполитанскому[154]

Один ученый-законовед отсылает домой кубок. Два плута замечают это; один приносит жене законоведа рыбу, чтобы та приготовила ее для мужа, и от его имени просит отдать ему кубок; жена отдает его; законовед, возвратясь домой, узнает, что кубок исчез, и уходит в надежде разыскать его; другой мошенник, явившись в дом законоведа, говорит, что кубок найден и что законовед просит прислать ему рыбу. Он сходится с товарищем, и они оба веселятся по поводу удавшейся проделки и полученной прибыли.

Посвящение

Если всегда находятся доводы, преподобнейший Монсиньор, настоятельно побуждающие добровольно давших обещание удовлетворить своих кредиторов, то и я, числящий себя твоим, преподобнейший синьор, должником, пообещав тебе одну из моих новелл, полагаю, что не только доводы эти, но и просто благопристойность побуждают меня выполнить уже сделанное обещание и тем самым освободиться от моего долга. Поэтому из нижеследующего повествования ты узнаешь об одном очень веселом и дерзком обмане, совершенном двумя римскими грабителями по отношению к ученому-законоведу из Болоньи. Он хотя и учил бесчисленных своих студентов торговать своими познаниями, но не сумел научить этому жену, которая ни в первый, ни во второй раз не смогла уберечься от плутней упомянутых римлян.

Повествование

Мессер Флориано из Кастель Сан-Пьеро[155] был в свое время в Болонье хорошо известным и превосходным законоведом. Однажды утром, выйдя из церкви, он прогуливался с другими юристами по главной городской площади. Зайдя в лавку серебряных дел мастера, у которого он заказал себе красивый и роскошный золоченый кубок, и без дальних слов сведя с хозяином счеты, мессер Флориано расплатился с ним. Осмотревшись затем кругом и не видя нигде слуги, с которым можно было бы отослать кубок домой, он попросил серебряных дел мастера, чтобы тот приказал отнести его своему подмастерью, на что хозяин охотно согласился. В ту пору прибыли в Болонью два уроженца Римской области из округа Треви. Они бродили по Италии, обманывая народ фальшивыми монетами и поддельными игральными костями, ставя людям тысячи иных коварных ловушек, чтобы есть и веселиться на чужой счет. Одного из них звали Льелло де Чекко, а другого — Андреуччо де Валлемонтоне. Находясь случайно на площади в то время, когда мессер Флориано отсылал домой свой кубок, они увидели эту драгоценность и решили попытаться, не удастся ли им захватить ее в свои руки. Они хорошо знали дом законоведа, и, когда увидели, что подмастерье возвращается обратно, Льелло, объяснив товарищу, что тот должен делать, пошел в таверну, купил там огромную морскую миногу и, спрятав ее под плащом, поспешно направился к дому мессера Флориано. Постучавшись в дверь, он спросил хозяйку и, когда его провели к жене хозяина, сказал ей:

— Ваш муж посылает вам эту рыбу, чтобы вы тотчас же приготовили из нее вкусное блюдо, так как он придет домой к обеду с несколькими другими законоведами; а кроме того, он просит вас послать ему обратно кубок, который только что принес вам ученик мастера Орсо, так как ваш муж не сошелся с хозяином в цене и хочет еще раз взвесить кубок.

Простушка без труда ему поверила; она отдала кубок и приказала служанкам поскорее приготовить рыбу. Распорядившись, чтобы все было готово к приему гостей, она стала весело поджидать их прихода. Льелло, получив кубок, направился тотчас же в монастырь Сан-Микеле-ин-Боско, приор которого, тоже уроженец Римской области, дружил с ними и был не меньшим ловкачем, чем он сам. Радушно встреченный приором, Льелло рассказал ему о своей проделке, и оба они, порадовавшись приятной добыче, стали ждать Андреуччо, который остался на площади, чтобы разузнать, какой оборот примет дело.

Когда же наступило обеденное время и мессер Флориано, покинув приятелей, возвратился домой, жена, выйдя ему навстречу и видя, что он один, спросила его:

— Мессер, а где же гости?

Муж, удивленный таким вопросом, ответил:

— О каких гостях ты меня спрашиваешь?

— Ты не знаешь, о каких гостях я говорю? — сказала жена. — Что касается меня, то я приготовила обед на славу.

Мессер Флориано, еще более удивленный, сказал:

— Мне кажется, ты сегодня сошла с ума.

На это жена ответила:

— И не думала я сходить с ума. Ты прислал мне большую миногу, чтобы я ее приготовила, так как ты собирался привести с собой еще нескольких законоведов к обеду, и я сделала все, что ты велел передать мне. Если ты потом передумал, мы от этого ничего не потеряем.

Он сказал:

— Не понимаю, о чем ты говоришь, жена. Пусть господь посылает нам и впредь таких благодетелей, которые приносят нам свое добро, ничего не беря взамен из нашего. Но, наверно, здесь произошла какая-нибудь ошибка.

Жена, так неосторожно отдавшая кубок, убедившись, что муж и вправду ничего не знает, с большим огорчением сказала:

— Мессер, мне это дело представляется иначе, так как человек, принесший мне рыбу, потребовал у меня от твоего имени золоченый кубок, который ты незадолго перед тем прислал мне с учеником Орсо. Он описал мне приметы кубка, и я отдала его.

Когда мессер Флориано понял, что от кубка и след простыл, ему стал ясен обман, и он сказал:

— Ах ты, бессмысленная скотина! Ведь тебя надули!

И, выбежав из дому, он направился на площадь и стал расхаживать по ней, сам не зная, чего, собственно, ищет, и расспрашивая всех встречных, не видали ли они человека, шедшего к его дому с рыбой в руках. Он проделывал тысячу других глупостей, вызывавших лишь общие насмешки, и продолжал свои плодотворные розыски с легкой надеждой, что над ним просто хотели подшутить. Андреуччо с видом честного человека стоял на углу площади. Полагая, что и кубок и товарищ его достигли тихой пристани, он досадовал, однако, на то, что изрядно потратился на покупку миноги, которой ему не пришлось отведать, а потому решил, прибегнув к новому обману, столь же необычному, как первый, получить обратно рыбу. И, выбрав время, когда мессер Флориано особенно надсаждался в своих поисках, он поспешно отправился к его дому и, обратясь к хозяйке, сказал с веселым лицом:

— Мадонна, я приношу вам хорошее известие: ваш муж нашел свой кубок, который был похищен его приятелями ради шутки. Он прислал меня сюда, чтобы я отнес ему приготовленную вами рыбу, потому что он хочет полакомиться ею вместе с теми господами, которые стащили у него кубок.

Жена законоведа, весьма опечаленная потерей кубка и мыслью о том, что это случилось по ее вине, крайне обрадовалась, услыхав, что кубок нашелся; она быстро схватила два оловянных блюда и надушенную белую скатерть и, хорошенько уложив в них рыбу, вручила ее доброму Андреуччо. Выйдя из дому, тот спрятал все это под плащом и полетел во всю прыть к монастырю Сан-Микеле. Здесь он нашел приора вместе с Льелло, и, шумно радуясь, они полакомились превосходной миногой. Подарив приору блюдо и тайком продав кубок, оба ловкача без промедления покинули город.

А мессер Флориано, которому за весь этот день так и не удалось ничего разузнать по поводу приключившегося с ним, вернулся вечером домой голодный и весьма рассерженный. Выйдя ему навстречу, жена сказала:

— Слава богу, что ты все-таки нашел кубок, хоть и обозвал меня скотиной.

Он же, разозлившись, ответил ей:

— Убирайся с глаз моих, наглая дура, а то тебе несдобровать! Мало тебе, что я потерпел убыток из-за твоей глупости, ты еще хочешь надо мной потешаться!

Жена, совсем смутившись, робко промолвила:

— Мессер, я вовсе не шучу.

Но когда она рассказала ему о том, как ее вторично одурачили, мессер Флориано так расстроился и так неистовствовал, что чуть было не сошел с ума. Немало времени он потратил на хитрейшие розыски с целью найти обманщиков, но так ничего и не узнал; и долго еще после этого он жил в ссоре и во вражде с женой. А наши римляне, пожав приятные плоды своего обмана, предоставили проведенному ими законоведу тужить о своих потерях.

Мазуччо

Нельзя отрицать, что, хотя обманщикам из рассказанной новеллы и удались обе использованные ими уловки, упомянутые плуты отличались большой дерзостью и потому были очень опасны. И хотя обычно говорят, что большой смех приносит большую выгоду, однако иногда и лисы попадают в капкан, чтобы разом расплатиться за все убытки и выплатить все проценты. Поэтому я бы воздал хвалу таким актерам, которые не стали бы рисковать жизнью из-за небольшой прибыли, а, напротив, брали бы пример с монахов ордена святого Антония[156], в своих проделках не ставящих на кон ничего, кроме слов, из которых они извлекают такую выгоду, что постоянно возвращаются в свои дома здоровыми, уверенными и по уши всем нагруженными, как о том достоверно свидетельствует следующая новелла.

Новелла восемнадцатая

Сиятельному синьору Антонио де Сансеверино[157], первенцу светлейшего князя Салернского

Один монашек ордена святого Антония освященными желудями спасает от смерти двух кабанов. Хозяйка дарит ему кусок холста. Приходит муж, сердится на это и пускается вдогонку за монашком, чтобы отобрать у него холст. Тот, завидев его издали, подпаливает холст и возвращает его хозяину. Холст воспламеняется, все присутствующие кричат о чуде, монашка ведут в деревню, и он собирает там много добра.

Посвящение

Прежде чем, сиятельный и доблестный синьор мой, кропая свои сочинения, я воспою с помощью неумелой и слабой моей лиры все добродетели, что пребывают в твоей юной и редкостной душе как в своем законном доме, я хотел бы послать тебе в качестве небольшого залога настоящую веселую новеллу, из которой тебе по крайней мере полезно будет узнать, как по-разбойничьи расхаживают монахи по свету и сколькими необычнейшими уловками они побуждают дураков самих набивать им кишки флоринами, словно фаршем, и почитать их за святых, как ты узнаешь о том в конце рассказа к немалому твоему удовольствию. Vale.