Помоги проекту - поделись книгой:
— Клянусь тебе, ты не посмеешь сказать ему этого. Довольно будет с него, если ты скажешь ему то, что я поручила тебе передать.
Старуха ответила:
— Прошу тебя, не сердись и не удивляйся моей настойчивости. Клянусь тебе этим крестом, что если я не принесу ему доброй вести, то он убьет себя; как только могу, прошу тебя быть к нему милостивой и, чтобы он поверил благоприятному ответу, который ты мне дала, сделай так, чтобы завтра он мог тебя увидеть в церкви святого Августина; и когда он, погладив себя по носу, тем самым скажет: «Вверяю себя твоей милости», то ты, отстранив от лица прядь своих волос, этим ему ответишь: «А я — твоей». И благодаря этим свиданиям незаметно пройдет время, пока наконец счастье не укажет вам лучшего пути к радости.
Молодая женщина на это ответила:
— Я не буду с ним сурова; кланяйтесь ему много раз от меня и скажите, чтобы он приходил пораньше, так как я не могу долго оставаться в церкви.
На том старуха и ушла. А молодая женщина, оставшись одна, почувствовала, что в сердце ее зашевелилось что-то новое: в нем, благодаря искусным речам старухи, поселился червь, неустанно его грызший. Старуха, тотчас разыскав влюбленного, подробно ему все рассказала, сообщив также о принятом решении. Юноша, крайне обрадованный этим известием, встал рано поутру и, отправившись в назначенное место, нашел там молодую женщину, которая принарядилась, чтобы быть еще красивее, чем создала ее природа, и не только был встречен ею с необычайной приветливостью, но и получил обещанный ответ в виде условного знака, что преисполнило его величайшей радостью. Вскоре затем молодая женщина ушла, а юноша, возвратясь домой, стал размышлять, как бы ему добиться возможности сорвать плод любви. Блуждая мысленно по самым различным путям, к тому ведущим, он остановился наконец на следующем: он во что бы то ни стало решил пробраться в дом возлюбленной и добиться ее согласия на то, к чему он только и стремился, предвкушая это в своих мечтах. Он сговорился с несколькими дворянами из Капуанского замка[122], приехавшими сюда, чтобы повеселиться в доме архиепископа, которому они приходились сродни, и однажды вечером распорядился послать в условленное место лошадей и мулов в достаточном для них количестве. Там наш юноша переоделся благородной вдовой, облекшись в женский дорожный наряд, такой же, как и у двух девочек-подростков, взятых им с собой, после чего, навьючив лошадей, все они с наступлением сумерек двинулись по дороге, ведущей в город.
Доехав до Седжо дель Кампо, они увидели у ворот гостиницы хозяина, который, как всегда водится, вышел им навстречу и сказал:
— Синьоры, не пожелаете ли вы у меня остановиться?
На это один из них ответил:
— Конечно. Но только хорошие ли у вас стойла и постели?
— Да, мессер, — сказал хозяин, — заходите, а я уж вам услужу.
Тогда тот, отведя хозяина в сторону, сказал ему:
— Послушай, хозяин, твоя добрая слава привлекла нас сюда; однако мы хотим сначала увериться на твой счет и убедиться, можешь ли ты доставить нам то, что требуется. Знай же, что с нами едет дочь графа Синопольского, которая недавно овдовела, потеряв своего мужа, мессера Горелло Караччоло, чем она, как ты видишь, крайне опечалена; мы должны проводить ее обратно к отцу, и приличия ради, если только это можно устроить, мы бы не хотели, чтобы ей пришлось ночевать сегодня в гостинице. Итак, мы очень просим тебя найти какую-нибудь честную женщину, у которой она могла бы остановиться на эту ночь вместе со своими двумя служанками, а мы заплатим за это вдвойне.
На это хозяин ответил:
— Синьор мой, в этих местах я не знаю подходящего для вас лица; но я готов предоставить вам то, что имею сам. Домик мой расположен неподалеку отсюда, и там живет моя молодая жена; так что, если вам угодно, ваша дама может остановиться у нее, а заплатите вы мне за это по вашему усмотрению.
Синьор, обернувшись к даме, сказал:
— Видите ли, мадонна Франческа, мне кажется, что вам будет гораздо удобнее остановиться в доме этого достойного человека и быть в женском обществе, чем здесь, вместе с нами.
Та тихим голосом ответила, что согласна, и хозяин, оставив с ними слугу, чтобы он показал им дорогу, сам быстро побежал домой и приказал жене поскорее приготовить комнату, чтобы приютить на эту ночь одну молодую вдовствующую графиню. Жена, не подозревая обмана, простодушно ответила:
— Ты знаешь, муженек, каков наш дом; однако я сделаю все, что смогу.
— В добрый час, — ответил хозяин, — да приготовь ей теплой душистой воды: она, наверное, в этом нуждается, так как вся забрызгана грязью.
Тем временем прибыла дама в сопровождении двух благородных рыцарей. Они помогли ей сойти с лошади, а затем, взяв под руки, отвели ее в комнату вместе с обеими служанками. Войдя туда, она сделала вид, что хочет раздеться, и отпустила своих спутников; тогда хозяин, увидев, что ему тоже неудобно дольше оставаться, обратился к жене и сказал ей:
— Постарайся хорошенько услужить этой даме и приготовь ей самый лучший ужин и мягкую постель; запритесь хорошенько изнутри, а я пойду в гостиницу, чтобы позаботиться об ее спутниках и других приезжих, которые там меня ждут.
Распорядившись таким образом и для верности заперев дверь снаружи, он отдал ключ одному из спутников дамы, а сам вместе с остальными вернулся в гостиницу. Молодая женщина, оставшись с влюбленным юношей и взаправду приняв его за даму, пожелала помочь ему раздеться; и, горя нетерпением узнать, красива ли дама, она сняла с нее головной убор, закрывавший лицо. Пристально посмотрев на ее лицо, она вдруг обнаружила в нем поразительное сходство со своим возлюбленным; испугавшись и застыдившись, она тотчас отскочила в сторону и уже не решалась больше подойти к нему. Он же, видя ее тревогу и опасаясь какого-нибудь опрометчивого движения, на какое часто бывают способны молодые женщины, решил, что пора уже раскрыть обман; и, взяв свою красотку за руку и заключив ее в свои объятия, он обратился к ней со следующими словами:
— Сладчайшая жизнь моя, я — твой верный и постоянный возлюбленный, и пробрался сюда я таким путем потому, что, с одной стороны, безмерная ревность твоего мужа, а с другой — опасность, грозящая твоей чести, помешали мне избрать иной путь; а этот путь был мне указан и открыт владыкой Амуром, внушившим мне великую надежду; и раз уж он привел меня в твои нежные объятия, то, умоляю тебя, будь благоразумна и уступи моим страстным дерзаниям ради нашей общей чести и радости. С полным спокойствием, ничего не опасаясь, награди своим вниманием твоего единственного и усерднейшего слугу, чтобы сорвать и разделить с ним поровну сладчайшие и нежнейшие плоды нашей юности; ибо благоразумнейшая женщина поступила бы именно так.
Молодая женщина была крайне возмущена и несколько раз напрасно напрягала все свои силы, чтобы вырваться из его рук; однако она сообразила, что ее крики могут стать для нее причиной вечного позора, и к тому же юноша ей и раньше очень нравился. Итак, поразмыслив немного, она пришла к решению не отказывать ему в том, в чем, пожалуй, не отказала бы и раньше, если бы только это было в ее власти; и, обратясь к нему, она сказала:
— Раз уж неразумие моего мужа привело вас сюда, то я не стану прогонять вас, так как это грозило бы мне вечным позором; меня отдали вам в руки, и поэтому мне не остается ничего иного, как только просить во имя бога и во имя порядочности, которую вам предписывает благородное ваше происхождение, чтобы, получив удовлетворение вашего желания, вы подумали о моей чести.
Влюбленный, крайне обрадованный этими словами, крепко поцеловал ее и заявил, что ей нечего опасаться, так как для защиты ее чести и доброго имени он готов, если понадобится, дать изрубить себя на куски. И после того как он смягчил ее этими и другими весьма сладостными и вкрадчивыми речами, они тут же на месте отведали первого плода своей любви; затем, слегка закусив, они легли в постель и, охваченные одинаковым желанием, провели всю ночь в любовных утехах, не забыв напоследок сговориться о том, как впредь удовлетворять свои желания более безопасным образом. На заре спутники необыкновенной графини, снарядившись в дорогу, явились за своей госпожой, и, так как она была готова к отъезду, они усадили ее на лошадь и пустились в путь, щедро расплатившись с хозяином. И хотя они направлялись в Калабрию, они в тот же вечер с радостью и торжеством доехали до дому. Любовник, хорошо наградивший ловкую сводню, долгое время наслаждался любовью молодой женщины. Пусть же Амур, исполнив твое сильнейшее желание, доблестный синьор мой, приведет и тебя к столь же счастливой цели.
Шутку, которую сыграли с хозяином постоялого двора из Амальфи, можно назвать выдающейся и безупречной, и проделала ее с отменной вежливостью отъявленная грубость; и я не сомневаюсь, что найдется немало женщин, которые говорят мало и торжественным тоном, дабы казаться очень умными, и они скажут, что, окажись они в таком точно положении, как упомянутая нами девушка, они скорее бы умерли, чем хоть в чем-то уступили желаниям любовника. Поэтому я просто не знаю, что мне следует им теперь ответить, разве что молить бога, чтобы он благоволил не доводить их до того, чтобы они были вынуждены поступить так, как им более всего на свете хочется. Однако их сообразительность и предусмотрительность таковы, что мало кто из них доходит до подобных крайностей и риска; напротив, они сами достигают желаемого результата не без помощи любовника, о чем мы поговорим более подробно в другом месте. Но что можно сказать об удивительном искусстве и изобретательном мастерстве, с помощью которых посланница добилась расположения возлюбленной и тем осчастливила любовника? Вне всякого сомнения, сказать тут можно многое. Но поскольку сегодня искусство сводничества стало вещью общеизвестной, так что не только старики, но, похоже, чуть ли не мальчики даже во сне умеют этим искусством превосходно пользоваться, то мне остается только замолчать и больше об этом не говорить. Продвигаясь дальше, я расскажу о другом огромнейшем обмане, на этот раз совершенном неким юношей из Салерно по отношению к судье из Марки[123]; и это была столь веселая и превосходная шутка, что я сам, описывая ее, никак не могу удержаться от смеха; и все жители, сколько их ни на есть в нашем городе, могут подтвердить достоверность этой истории.
Новелла тринадцатая
Превосходному синьору Бернабо Сансеверино, графу Лаурия[124]
Если я до сих пор медлил написать тебе, превосходный и доблестнейший мой синьор, то лишь потому, что те сюжеты, которые я излагал прежде, не только не доставили бы тебе удовольствия, но, думаю, вызвали бы в твоей душе лишь скуку и досаду. И вот во избежание такой незадачи я нашел в конце концов такой стиль повествования, благодаря которому, я не сомневаюсь, твое врожденное человеколюбие, твоя приязнь и снисходительность по отношению ко мне останутся прежними. Ты прочитаешь о шутке, причинившей величайший ущерб одному нашему судье, ревнивому больше, чем кто бы то ни было, и прекрасно поймешь, сколь опасно и неразумно, будучи плохо вооруженным и с малыми силами, вступать в сражение с ядовитой змеей, которая устоит в самой большой свалке. Конечно, неприступные крепости не взять тем, кто не запасся порохом и каменьями. И хотя совет этот к тебе не относится, ибо, что касается всевозможного вооружения, тут ты превосходно экипирован, и тем не менее тебе не будет неприятным получить тому подтверждение, дабы в будущем знать, как следует действовать, чтобы из-за превратности судьбы с тобой не приключилось того же, что произошло с этим самым судьей.
В обычае нашего князя Орсини[126] было присылать нам стратиков, избирая их из такой породы существ, которой больше подошло бы пасти овец, чем управлять городом. В числе других был им прислан некий уроженец Марки по имени Пандольфо д’Аскари, который не только был скуп, как это в обычае у его земляков, но и был никуда не годным человеком. Он привез с собой беспорядочную толпу плохо вооруженных слуг и новую породу людей, носящих маски; одним из самых почтенных и известных среди них был некий присланный на кормежку седой асессор[127], которому, хотя и был он в преклонных летах, скорее было место за ткацким станком, ибо он был более сведущ в прокладке основы или набивании утка, чем в законах, о которых он имел крайне слабое понятие. Наш стратик приступил к исполнению своих обязанностей весьма бойко; как водится, он издал постановление о том, что воспрещается носить оружие и выходить ночью на улицу, и отдал много других распоряжений. На деле оказалось, однако, что он и его люди не только, как я уже сказал, были плохо снабжены оружием против мужчин, но что и тем, которое требуется для служения дамам, как это всем вскоре стало известно, они были вооружены плохо; и вдобавок еще собственное оружие стратика немало пострадало от некой болезни, и лекари так его обработали, что оно почти никуда уже не годилось. Когда же стратик вылечился, то, несмотря на то что он был стар и неспособен к брачной жизни, это его не остановило, и он задумал непременно жениться. Именно ему случилось влюбиться в одну молодую генуэзку из весьма знатного рода и в высшей степени красивую, только что бежавшую из монастыря, куда по бедности ее отдал отец. Настоятель и монастырская братия прилагали все свои старания к тому, чтобы не утратить достойной добычи, однако видя, что девушка скорее согласится умереть, чем вернуться в монастырь хотя бы на время, и убедившись в бесполезности своих усилий, они, сменив досаду великим гневом и не располагая другим средством покарать девушку, торжественно отлучили ее от церкви. Влюбившись в нее, стратик не подумал ни о своей немощи, ни о молодости девушки, ни о том, что она была монахиней (обстоятельство, которое особенно следовало бы учесть), и по совету некоторых лиц, которыми он пользовался в качестве посредников, решился на опасный шаг и взял эту бедную бесприданницу в жены.
С большой торжественностью ее отвели в его дом и нарядили там, как подобает благородной даме; и хотя, как это бывает со стариками, стратик испытывал такой подъем духа, что, казалось, мог совершить чудеса, однако ночью силы настолько его покинули, что, вместо великих подвигов, он мог только кусать и целовать свою жену; и хотя он старался оправдать себя, выдумывая всякие вздорные объяснения, однако молодая женщина, будучи достаточно в этих делах осведомленной, поняла, какая печальная жизнь ей предстоит. В то время как она вела такое плачевное существование, в нее влюбился один ученый законовед, живший в нашем городе, молодой, красивый, во всех отношениях достойный и из очень почтенного семейства. Перебрав напрасно всевозможные способы для того, чтобы завоевать сердце дамы, и не добившись ничего вследствие необычайной подозрительности ревнивейшего супруга, он решил дать себе передышку и предоставить дело счастливому случаю.
Остановившись на этом решении, он сговорился с одним молодым парнем из нашего города, и ему пришла в голову замечательная шутка, которую он решил сыграть с нашим стратиком, чтобы в присутствии мужа дать понять молодой женщине, каким оружием он обладает для оказания ей помощи в ее крайней нужде. Он видел постоянно, как палатные сбиры[128], совершая обход, забирали оружие у всех, кто его носил, и отводили виновных как пленников к стратику, который всегда сидел у себя в комнате вместе с красавицей женой. Учтя все это, молодой человек послал парня с тайным поручением к одному мастеру-столяру, чтобы тот изготовил в лучшем виде подобие мужского пола, размерами больше натуры, а затем раскрасил и придал ему полную видимость живого, а также приделал к нему рукоятку меча и вложил в длинные ножны. Когда все это было сделано, парень привесил себе этот меч сбоку и отправился вместе с приятелями разгуливать перед дворцовой стражей. Алчные и жаждущие добычи сбиры тотчас же приметили его и задержали, сказав:
— Отдай нам свое оружие и отправляйся с нами к стратику, чтобы уплатить пеню за нарушение его приказа.
Парень с веселым видом ответил, что своего оружия он им не отдаст, но что к стратику он пойдет охотно, чтобы объяснить ему, почему он носит этот меч. Сбиры окружили его со всех сторон и стремительно потащили во дворец. Войдя всей гурьбой в комнату стратика, они застали его играющим с женой в шахматы в присутствии седого старика судьи.
Услышав шум, стратик поднял голову и, увидев вооруженного юношу, тотчас же бросил игру, в которой и играть-то ему было почти нечем, и, рассчитывая хорошенько поживиться, встал и заговорил так:
— Что тебе дало смелость, дерзостный юноша, носить воспрещенное оружие, когда никто в этом городе, как бы знатен он ни был, не решается этого делать?
Парень, приятно улыбаясь, ответил:
— Мессер, это не вредоносное оружие, а предмет, который я ношу согласно благочестивому обету.
Думая, что парень над ним издевается, стратик, придя в бешенство, схватил его одной рукой за грудь, а другой взялся за рукоять поддельного меча, изо всех сил стараясь извлечь его из ножен. Но парень, крепко держа свой меч, воскликнул:
— Мессер, не обижайте меня! Это не оружие. Отпустите меня сейчас же, или я обращусь к синдику![129]
Стратик, все более разъяряясь, твердо решил овладеть мечом, и, призвав на помощь своих людей, он наконец извлек его из ножен. Когда все, в том числе и молодая женщина, увидели этого зверя, на котором, как это бывает, когда он распален, можно было пересчитать все жилки, они расхохотались так, как никогда еще не смеялись во всю свою жизнь. Стратик, сильно разгневанный тем, что нашел совсем не то, что искал, сразу понял, в чем дело. Он так растерялся, что, крепко зажав в руке эту необыкновенную хоругвь, не знал, что с нею делать. Решив жестоко наказать парня за это поддельное оружие, он, обратясь к судье, сказал ему:
—
Баран ответил на собачьем языке:
— Мессер, человек этот поистине заслуживает жестокого и сурового наказания, но
Поздно убедившись в том, что его асессор был глупейшей скотиной, стратик решил самолично и во всех подробностях расследовать причину поведения парня и, обратясь к нему, сказал:
— Клянусь богом, ты не уйдешь отсюда, не рассказав мне волей или неволей все относящееся к этому делу.
Увидя, что добрая судьба благоприятствует ему, помогая шаг за шагом осуществить задуманное, парень немедленно сказал ему в ответ:
— Мессер, раз вы хотите все знать, я расскажу вам это с разрешения присутствующей здесь дамы. Не так давно у одного здешнего ученого законоведа был поражен болезнью его мужской орган, причем ни одно из средств, предписанных врачами, не оказывало никакого действия; отчаявшись наконец в лекарствах, он прибегнул к тому средству, к которому следует обращаться всем верующим христианам, а именно: он принес обет нашим святым и чудотворцам, мученикам Киру и Иоанну, вешать раз в год на раку, содержащую их святые мощи, по восковому слепку больной части своего тела размером не больше и не меньше ее настоящей величины, и чудотворною силой этих святых он стал еще здоровее, чем был раньше. Когда же он пожелал привести в исполнение данный им обет, то не нашел в этом городе ни одного мастера, который захотел бы или смог сделать такой слепок. Пришлось заказать резчику изготовить подобие настоящей его части тела; и он поручил мне и просил меня доставить его в Неаполь и там заказать одному превосходному мастеру, моему большому приятелю, чтобы он сделал с него восковой слепок; я же подумал, что будет нескромным, если повезу этот предмет открыто, а потому превратил его, как видите, в меч. Вот в чем заключается все мое преступление, и если я заслужил за него наказание, то во имя божие я готов принять его.
Дама, тем временем рассмотревшая меч и поверившая, что все рассказанное парнем о ее поклоннике чистейшая правда, перестала смеяться и принялась глубоко вздыхать, видя, что это оружие сильно отличается от обычного ее стрекала. Затем она промолвила с гневом:
— Мессер, бросьте, пожалуйста, эту гадость. Отпустите этого человека с богом и вернемся к нашей игре.
Старик, бесясь на то, что по закону он не мог наказать парня, который каждым своим словом наносил ему новое оскорбление, со злобой швырнул на землю безвредное оружие и, обратясь к парню, сказал:
— Уходи с глаз моих, разбойник и висельник! Таково уж ваше гнусное и зловредное отродье! Но я заслужил и это, и еще худшее. Ведь советовали же мне не приезжать сюда, говоря, что салернитанцы способны надуть самого дьявола! Так нет же, мне захотелось испытать это на себе. Но, клянусь честью, вы меня больше не обманете, так как я уеду в другое место. Проваливай к дьяволу и в течение двух часов освободи этот город от своего присутствия, а не то я дам приказ схватить тебя, как мятежника.
Видя, что дело ограничилось одной бранью и что ему удалось отлично услужить своему другу, парень, крайне этим довольный, поднял с полу свое оружие и, поблагодарив своих судей, покинул их. Затем он обошел весь город, будто жалуясь на постигшее его изгнание, и всюду рассказывал о происшедшем, возбуждая сильнейший смех и веселье слушателей. После этого он отправился в Нолу[132] к названному нами князю и в присутствии его придворных и других лиц, держа свое оружие в руках, рассказал подробно о стратике из Марки и о причинах, вызвавших все это происшествие. Князь долго смеялся по этому поводу, и рассказ так ему понравился, что он заставил парня повторить его еще два раза при всем народе. Таким-то образом парень получил от князя разрешение вернуться на родину, и он не только возвратился в свой город, но, пользуясь милостивым отношением к нему князя, постоянно носил оружие, что делали и все его товарищи; и никто из сбиров не осмеливался отнимать его у них, так как все они боялись повторения старой шутки.
А стратик, увидев, что стал притчей во языцех, жестоко раскаялся как в том, что приехал в Салерно, так и в том, что женился на молодой женщине. По этой причине, а может быть, побуждаемый чрезмерной своей ревностью он, не дождавшись истечения срока своей службы, испросил в виде милости, чтобы его перевели в Сарно[133]. Там от прежних невзгод, от новых тягот или вследствие какой-нибудь другой причины он вскоре заболел и умер. Жена его, не очень этим огорченная, оставшись бездетной и обладая значительным богатством, вернулась в отцовский дом. Помня о долгой и пылкой любви законоведа и об изображении птицы, живой подлинник которой находился у него в клетке, она, видя себя свободной и будучи своей собственной госпожой, с разумными предосторожностями сблизилась с молодым человеком, отнюдь не собираясь вторично выходить замуж. Итак, к великому своему удовольствию до конца дней своих они оба в равной мере старались возместить потерянное время.
Вспоминаю, что я много раз слышал, что обеты даются на этом свете в несчастий, и если почему-либо не могут быть выполнены, то с позволения папы они должны быть заменены на нечто другое. Поэтому я убежден, что знавший об этом доктор-законовед, ввиду того что из-за запрета судьи он не мог написать свой обет на восковом слепке, чтобы раз в году прикреплять его перед святыми мощами, он получил разрешение заменить его на благочестивое дело и сменить слепок на живую осязаемую плоть и пускать ее в ход не только раз в год, а бесчисленное количество раз в месяц, совершая это в святом храме Иосафатской долины[134], может быть, для того, чтобы иметь свидетельство тому в день Страшного суда. Но, оставляя в стороне все эти веселые рассуждения, скажу, что действительно несчастным может считать себя тот, кто терзаем двумя упомянутыми низкими недугами, скупостью и ревностью, ибо, помимо того что его постоянно язвит внутри острое жало, лишая всякой радости, он очень часто терпит урон как раз из-за тех опасностей, которых он больше всего страшится и старается избежать; и этому не приходится удивляться, поскольку все тонкие уловки и изобретения грабителей используются как раз для того, чтобы осторожно обокрасть того, кто особенно осторожен. А в подтверждение правдивости моих слов помимо трех уже рассказанных новелл я продолжу рассуждения на эту тему и представлю далее как еще одно непреложное свидетельство своей правоты рассказ о том, что случилось с одним богатым стариком, очень скупым и невероятно ревнивым, который в одночасье оказался лишенным чести, имущества и радости и из-за своей ревности был, словно рыба, пойман на крючок с приманкою.
Новелла четырнадцатая
Превосходнейшему мессеру Джакобо Солимена, салернскому врачу[135]
Насколько распространилась по всему миру ревнивая и хищная алчность вместе со всеми сопутствующими ей отвратительными пороками и как она терзает и захватывает в плен волю тех, в кого она вцепилась когтями, ты, новый Эскулап, можешь представить себе без большого труда с помощью твоего проворного воображения. А также, поскольку я ранее недостаточно касался последствий ревности, то, продвигаясь дальше, кажется мне необходимым сказать, что эта страсть не всегда бывает вызвана чрезмерной любовью, в большинстве же случаев несомненно проистекает из-за величайшего малодушия, ибо большинство ревнивцев или стары, или уродливы, или бессильны, или же действительно столь малодушны, что искренне полагают, будто любой появившийся человек сможет лучше и в большей степени, нежели они сами, удовлетворить жену. А поскольку я знал тебя с юных лет как одного из самых великодушных и щедрых людей и как замечательного врача, способного исцелить любой недуг, то я решил, посылая тебе следующую новеллу, просить тебя поделиться с твоим Мазуччо всеми ведомыми тебе сведениями о целебных средствах, помогающих от одной и от другой страсти, чтобы я, наставленный тобою, смог с полным правом донести до потомков твою удивительную науку.
Мессер Томазо Мариконда[136], мой дед и твой свояк, как тебе небезызвестно, был весьма достойным и видным рыцарем и в свое время пользовался в нашем городе немалой славой и уважением; когда же он достиг преклонного возраста, то ему, по стариковскому обыкновению, доставляло большое удовольствие рассказывать без конца весьма достойные внимания истории, которые он излагал с большим красноречием, передавая подробности, свидетельствовавшие об изумительной его памяти. Среди других слышанных мною в детстве рассказов его, за достоверность которых он ручался, помню я один случай, относящийся к тому времени, когда в королевстве нашем после смерти Карла III[137] возникла великая и длительная война, вызванная притеснениями со стороны Анжуйского дома[138]. В ту пору проживал в Неаполе один рыцарь родом из Мессины, по имени Гиффредо Саккано, который был верным сторонником дома Дураццо. Однажды, разъезжая по обыкновению своему верхом по городу, он заметил в окошке очень красивую девушку, дочь старого торговца, имени которого я не могу припомнить. И эта девушка так ему понравилась, что он тут же страстно в нее влюбился. По-видимому, добрая судьба пожелала устроить их обоюдное счастье, и хотя Кармозина (так звали девушку, полюбившуюся рыцарю) не знала до сих пор, что такое любовь, и почти не встречалась с мужчинами, случилась вещь почти небывалая: в одно и то же мгновение одинаковое пламя запылало с равной силой в двух сердцах, так что расстаться казалось обоим немыслимым; однако через некоторое время, побуждаемые чувством приличия и страха, они распростились, оба глубоко и в равной степени огорченные.
Мессер Гиффредо, убедившись в том, что любовь одним нежданным ударом поразила их обоих и что только внешние преграды мешали осуществить им согласные желания, по обыкновению влюбленных все свои старания направил на то, чтобы узнать, кто такая и чья дочь эта молодая девушка. Разведав в скором времени, кто ее отец, рыцарь узнал также, что он не только стар, но и необычайно ревнив и скуп до такой степени, что, боясь, как бы кто-нибудь не посватался к его дочери, держит ее постоянно взаперти и обращается с ней хуже, чем с последней служанкой. Разузнав обо всем этом в подробностях, рыцарь, желая иметь какой-нибудь предлог для посещения этой части города и возможность видеть если не самую девушку, то хотя бы стены ее дома, начал притворяться влюбленным то в одну, то в другую из ее соседок. Вследствие этого все о нем судили не иначе как о большом ветренике, и его тонкая хитрость возбуждала лишь насмешки всяких глупцов. Мало о том заботясь, он, следуя своему замыслу, близко сошелся с отцом девушки, который был купцом. Достиг он этого тем, что часто и без всякой надобности покупал его товары по очень дорогой цене и сверх того, чтобы лучше приручить старика, почти ежедневно приводил к нему в лавку других придворных, позволяя ему таким образом постоянно загребать денежки; и так как купец получал большой барыш от рыцаря и его приятелей, то он так с ним сдружился, что все этому прямо дивились. Рыцарь же, помышлявший о том, как бы ему приступить к окончательному выполнению своего замысла, заперся однажды с купцом в его лавке и обратился к нему со следующими словами:
— В делах моих понадобились мне совет и помощь, и, кроме вас, я не знаю никого, к кому бы мог обратиться. Вас же за доброту ко мне я люблю и почитаю, как отца. Вот почему я не боюсь открыть вам все мои тайны. Итак, знайте, что уже много лет прошло с тех пор, как, покинув моего отца, я проживаю здесь, и до сих пор не доводилось мне отсюда выбраться, так как меня удерживала любовь к королю и необходимость быть на месте, вызванная военным временем. Но вот уже с некоторых пор мой отец не перестает посылать мне письма и гонцов, убеждая приехать к нему, так как он хотел бы посмотреть на меня прежде, чем окончатся годы его старости. Сыновнее почтение не позволяет мне противиться просьбам отца, и я решил поехать к нему; но пробуду я там очень недолго и затем сразу же вернусь на службу к моему государю и королю. Не имея, однако, никого, кому бы я мог довериться больше, чем вам, я хочу дать вам на сохранение до моего возвращения некоторые из моих вещей; но больше всего этого заботит меня мысль об одной моей рабыне, так как она очень хорошая служанка, и мне тяжело было бы продать ее. Однако в то же время я имею крайнюю нужду в тридцати дукатах, и так как честь не позволяет мне просить у друзей даже эту безделицу, то, ища выхода из своего затруднительного положения, я решил обратиться к вам и побеспокоить вас просьбой одолжить мне эти деньги. В виде залога я оставлю вам мою рабыню; и если за это время вы до моего возвращения найдете случай продать ее за те шестьдесят дукатов, которые она мне стоила, то поступайте так, как если бы она принадлежала вам.
Старик, жадность которого была сильнее его рассудка, думая только о барыше от этой услуги и не предполагая с другой стороны возможность обмана, не стал долго раздумывать и ответил рыцарю:
— Моя любовь к вам, мессер Гиффредо, такова, что ни на одну вашу просьбу я не мог бы ответить отказом, если бы только в моей власти было ее исполнить. Итак, я с охотой готов услужить вам деньгами, в которых вы нуждаетесь, а рабыню я буду держать у себя, чтобы вам не пришлось ее продавать; когда же вы вернетесь для уплаты, то, если она окажется для меня подходящей, я рассчитаюсь с вами так, как если бы вы были моим родным сыном.
Крайне обрадованный полученным ответом, рыцарь сказал ему:
— Я не ожидал от вас другого и не знаю, как благодарить вас. Но если бог мне поможет, то я, совместив наши интересы, отплачу вам так, что вы оцените плоды нашей взаимной дружбы.
Заключив этими словами свою речь, рыцарь сел на лошадь и по своему обыкновению направил путь мимо дома возлюбленной. Случайно или, быть может, такова была воля судьбы, заботившейся об их общем счастье, рыцарю удалось увидеть молодую девушку, которая показалась сначала в окне, а потом, отойдя немного, словно застыдившись, послала ему ласковый и полный кроткой нежности взгляд. Тогда рыцарь осмотрелся кругом, и, увидя, что никого поблизости нет, он, не имея времени на произнесение более длинных речей, сказал ей только:
— Утешься, Кармозина, я нашел средство извлечь тебя из тюрьмы, — и поехал себе с богом.
Девушка, хорошо понявшая слова возлюбленного, была ими немало обрадована, и хотя в мыслях у нее не умещалось, что из этого может выйти что-нибудь хорошее, однако в ней пробудилась сладкая надежда: Кармозина надеялась на что-то, а на что — сама того не знала. Рыцарь же, вернувшись домой, позвал рабыню и сказал ей:
— Милая Анна, мы уже переговорили и условились с тобой обо всем; и все-таки я повторю тебе еще раз: сделай свое дело с толком.
Хотя рабыня была и очень ловка и изворотлива, он все же несколько раз повторил ей намеченный план действий. Затем через несколько дней, приведя в порядок все свои дела, рыцарь пришел опять к старому купцу и сказал ему следующее:
— Как печалит меня мысль о продолжительной разлуке с вами, видит тот, кому ведомы все наши тайны! Однако я должен выехать сегодня в ночь, так как для путешествия моего все уже готово; и вот я пришел проститься с вами, взять у вас деньги, о которых просил, а также сказать вам, чтобы вы послали кого-нибудь для известного вам дела.
Старик, только и моливший бога об этом и уже начавший было опасаться, как бы рыцарь не раскаялся в своем решении, чрезвычайно обрадовался такому известию и, тотчас же отсчитав рыцарю тридцать дукатов, послал за рабыней, которая отправилась в дом нового хозяина с кое-какими пожитками рыцаря.
Когда же настал вечер, рыцарь в сопровождении купца и других друзей направился к морскому берегу и там, обнявшись с провожавшими его и сказав им последнее прости, сел на корабль, отплывавший в Мессину. Но едва корабль немного отошел от гавани, как рыцарь, заранее сговорившись о том с хозяином, велел посадить себя на небольшую лодку и отвезти в Прочиду[139], где он остановился в доме одного из своих друзей и пробыл там два дня. Когда подошел срок, о котором рыцарь условился с рабыней и с некоторыми из своих приятелей-сицилийцев, смелых в деле и готовых пойти на самую большую опасность, он отправился в Неаполь и, тайком пробравшись в город, спрятался вместе с товарищами в одном доме, находившемся рядом с домом купца и оставшемся в этом году без жильцов вследствие невзгод, причиненных войною. Там переждали они спокойно до следующего дня. Смышленая рабыня, придя в дом купца, была принята Кармозиной с большой радостью, и так как девушка знала, кому принадлежит рабыня, то она очень скоро с ней близко сошлась. Краткость времени заставляла рабыню спешить; пустив в ход всю свою ловкость и красноречие, она открыла девушке истинную причину своего прибытия в их дом и все то, о чем она сговорилась с рыцарем. Шаг за шагом выставляла она все новые доводы, уговаривая девушку решиться на это предприятие и мужественно действовать заодно с рыцарем, чтобы им обоим добиться возможности в полном спокойствии насладиться счастьем. Девушка, которая имела достаточно оснований хорошо относиться к рыцарю, не заставила рабыню терять много лишних слов и сказала, что по первому же знаку готова исполнить все приказания владыки своего сердца, любимого ею не меньше собственной жизни. На это рабыня ответила ей:
— Дочь моя, если ты собираешься взять с собой какие-нибудь вещи, то уложи их, так как все должно произойти сегодня ночью. И знай, что мой хозяин вместе со своим рабом и товарищами находятся, как я в этом убедилась по данному ими знаку, в соседнем доме, в который нам нетрудно попасть с нашего двора.
Узнав, что до бегства ей осталось ждать так недолго, девушка сотню раз поцеловала рабыню и ответила, что своего она брать ничего не будет, но зато хочет захватить вещи своего скупого отца и возьмет гораздо больше, чем сколько он счел бы достаточным для ее приданого.
Остановившись на этом решении, они дождались полуночи и, когда старик и все другие в доме заснули, открыли один из его сундуков и забрали оттуда драгоценностей и денег больше чем на пятьсот дукатов; крадучись, они прошли через двор и пробрались туда, где находился рыцарь. С великой радостью он заключил в объятия девушку и горячо поцеловал ее, но этим только и ограничился, так как большего не допускало их ненадежное убежище; затем они все вместе вышли на улицу и направились к морю. Проскользнув незаметно через проход, находящийся за мясным рынком, они вышли из города и нашли свой баркас не только оснащенным и готовым к быстрому плаванию, но, казалось, способным к полету. Все уселись, спустили весла на воду, и через несколько часов они были уже в Искии[140]. Когда рыцарь со своими спутниками явился к правителю этой местности, одному из лучших своих друзей, которого он заранее предупредил о своих намерениях, то все они были приняты с большим радушием и почетом. И так как рыцарь считал, что теперь он уже находится в безопасности, то они здесь вкусили первый нежный плод своей взаимной любви, одинаково радуясь своей добыче.
Вы легко можете себе представить горе, слезы и гнев старого отца, когда, с наступлением светлого дня, он не нашел ни своей дочери, ни оставленной ему в залог рабыни и недосчитался своих драгоценностей и денег, что доставило ему не меньшее огорчение; нет ничего удивительного и в том, что в своей ярости он не раз готов был повеситься; удрученный своими потерями и стыдом, он заперся у себя в доме и не переставал плакать. Влюбленная же пара пребывала в радости на Искии, и от постоянного их общения молодая женщина забеременела; рыцарь, крайне этим обрадованный, пожелал совершить благородное и доброе дело: удовлетворяя одновременно требованиям божеским и человеческим и вместе с тем исполняя свое собственное желание, он послал, прибегнув к посредничеству правителя Искии, за отцом и родственниками Кармозины. Когда те приехали и после некоторых переговоров заключили с ним условие, рыцарь, с милостивого разрешения короля, к общему удовольствию и радости всех неаполитанцев, сделал Кармозину своей законной женой. Перейдя от воровских любовных утех на путь брачной жизни, они возвратились в Неаполь и до конца жизни наслаждались счастьем; таким-то образом уладились дела ревнивого, скупого и неразумного старика после всех пережитых им огорчений.
Не сомневаюсь, что счастливый конец рассказанной новеллы послужит для многих поводом для одобрения и для того, чтобы в бесчисленных похвалах воздать должное сообразительности девушки, которая, видя, как плохо с ней обходятся и почитают хуже служанки, сама раздобыла себе столь достойного возлюбленного и, взяв себе из имущества скупейшего отца более, чем ей полагалось в качестве наследства, в конце концов с честью и радостью стала женою своего избранника. Но все это следует приписать не столько ей, сколько Амуру, который пробудил ее дремлющий ум и заставил ее с большой проворностью следовать тому, чему он сам ее учил; однако не буду восхвалять это и не посоветую никакой даме дать себя увлечь обещаниями возлюбленного, какими бы заманчивыми они ни были; и хотя с нашей Кармозиной все обошлось благополучно, однако не у всех мужчин душа наделена теми же качествами и обращена к ближнему; и то, что молодой человек поступил именно так по врожденной своей доброте и свойственной ему добродетели, другие, может быть, сочли бы порочным и дурным; ведь в сходных обстоятельствах они справедливо посчитали бы, что они учинили величайшее испытание, когда похитили у своих возлюбленных цвет их девственности и при этом обокрали их и затем бросили их осмеянными. И пусть бы каждая из них была уверена, что все произойдет в соответствии с ее намерениями, я счел бы более благоразумным поступить противоположным образом, ибо намного лучше вовсе не подвергаться смертельной опасности, нежели испытывать себя в борьбе с нею. И кроме того, я убежден, что никто не станет отрицать, будто чрезмерная ревность вместе с врожденной скупостью старого купца послужили причиной шутки, нанесшей ему такой большой урон. И даже если за шуткой, что с ним сыграли, воспоследовало благополучное завершение этой истории, то произошло это совсем не потому, что достойным всяческого порицания порокам не удалось принести своих ядовитых плодов, столь обильных и ужасных, что я с содроганием прерываю о них разговор. И поскольку в следующей новелле мне предстоит говорить о вещах довольно отличных от ревности и даже ей противоположных, я оставляю на некоторое время рассуждения об этом низком недуге, но не буду покидать госпожу Скупость и расскажу об омерзительной проделке одного скупого ревнивца, что поможет понять, насколько этот порок подчиняет себе разум и завладевает всеми способностями, радостью и честью.
Новелла пятнадцатая
Достойнейшему мессеру Антонио Панормита[141] из Болоньи
При одной лишь мысли о желании писать тебе, знаменитому и прославленному поэту, светочу и славе нашей италийской нации, я чувствую, что мой ум и мой язык, моя рука и мое перо оказались так запутаны и перепутаны, что никто из них не может обратиться к своему привычному делу. Однако мне пришло на память, что тебе доставляют немалое удовольствие (я сам это видел) глуповатые рассуждения и грубая речь простого народа и ради них ты откладываешь в сторону достойные и изысканные сочинения, как если бы какой бы то ни было высокий риторический стиль не только не вызывал твоего, о новый Аполлон, восхищения, но и не доставлял тебе хотя бы самого малого удовольствия. И вот все это придало мне отваги и помогло поднять оружие, валявшееся на земле, и посвятить все-таки тебе нижеследующую новеллу. В ней ты узнаешь о странном договоре, вернее, о необычной сделке, заключенной между одним мантуанцем, настоящим олухом, и новоявленным фарисеем, который, вероятно полагая, что он должен стать наследником славнейшего нашего апостола Петра, и вознамерившись не уступать пасторской власти представителям чужих наций, сохранив ее в пределах своего рода, умудрился произвести на свет ребенка. И подобно тому как они самовластно определили себе носить красные мантии и головные уборы в память об алой крови Христа, пролитой им на кресте, точно так же они истолковывают и слова бога «плодитесь и размножайтесь» как разрешение им иметь детей. Но коль скоро мой сокол не позволяет себе летать столь высоко, я замолкаю и прекращаю порицать их за их жизнь и обычаи и сразу перехожу к обещанной тебе истории.
Думаю, что уже всей вселенной известно о святом и великом соборе, назначенном и созванном блаженным папой Пием II[142] в городе Мантуе[143] для устройства всеобщего похода против турецкого султана[144]. Отправившись туда с полным составом своих кардиналов, он поджидал там съезда князей и властителей христианских, дабы дать указания относительно всех необходимых приготовлений, требуемых столь высоким предприятием. В числе других находился там один кардинал[145], о котором, не называя его имени, скажу только, что хотя он и занимал при апостольском дворе самые высокие должности, однако не вышел еще из цветущего возраста, будучи притом одарен от природы весьма привлекательной наружностью[146]. Не буду останавливаться на описании его пышных одеяний, на сбруе его превосходных коней, на его достойных слугах и приближенных, на роскоши и великолепии его царского житья. Но что сказать мне о его великодушном нраве? В противоположность другим священникам он был щедр на милости и восхищался и благоговел перед всем достойным и прекрасным, вследствие чего его считали самым изящным и любезным синьором, какого только можно найти во всем христианском мире. Он поселился во дворце одного из видных граждан. Поблизости проживало много красивых женщин, среди которых одна, несомненно, превосходила своею прелестью всех остальных красавиц этого города. Синьор кардинал видел ее не раз, и она необыкновенно ему понравилась. Как бывалый охотник, весьма падкий на такого рода добычу, он решил ни перед чем не останавливаться, лишь бы добиться в этом славном предприятии желанной победы. Благодаря тому что дом молодой женщины находился очень близко от его дома и окна их были расположены прямо друг против друга, он, имея, таким образом, полную возможность смотреть сколько вздумается на свою красавицу, начал свое искусное ухаживанье. Но, увидя, что она превосходит своей честностью остальных женщин и что, несмотря на все примененные им тончайшие и разнообразные приемы, ему невозможно добиться от нее хотя бы одного благосклонного взгляда, он осадил немного назад свои преждевременные надежды.
Однако яростное жало любви побуждало его к действию. Зная, что без тяжких трудов не обходится ни один славный подвиг, а легко дающаяся победа не имеет большой цены и вскоре сменяется скукой, он обдумывал всевозможнейшие способы, пока наконец не остановился на следующем. Он решил попробовать, не удастся ли ему поймать мужа красавицы на золотой крючок, так как знал, что тот очень беден и крайне скуп. Он немедленно послал за ним. Тот сразу же пришел и был проведен в комнату кардинала, который, приняв его любезно и запросто и усадив рядом с собой, обратился к нему со следующей речью:
— Любезный мой, я знаю, что ты человек рассудительный, и потому, полагаю, мне нет нужды в долгих речах: ты и без них прекрасно поймешь, что мое предложение может дать тебе прочное спокойствие и избавить тебя сейчас и в будущем от всяких хлопот и забот. Так вот, поразительная красота твоей честнейшей жены так пленила меня, что я не владею собой и не могу найти покоя. И хотя я ясно сознаю невозможность какими-либо доводами и рассуждениями оправдать то, что я за такой услугой обращаюсь к тебе, ее мужу, однако, решив, что по соображениям чести и супружеской любви никто другой не выполнил бы этого с таким же успехом и не стал бы соблюдать большей тайны, я воспользовался этим выходом и вместо какого-нибудь иного посредника предпочел ввести в дело тебя. И я обращаюсь к тебе с просьбой: соблаговоли принести мне этот столь желанный мною дар как ради моего удовлетворения, так и для твоей пользы и выгоды. И хотя столь высокий предмет нельзя купить, ты увидишь, однако, что услуга твоя все же не будет мне подарком и я хорошо заплачу за нее, так как хочу, чтобы с первого же дня вы сразу вступили во владение: она — мною, а ты — всем моим имуществом. И если ты на это согласен, то скажи мне об этом сейчас же без проволочек, и ты немедленно убедишься на деле, что я хочу тебе добра и желаю тебя обеспечить.
Человек этот, как я уже сказал, был беден и чрезвычайно жаден. Выслушав крайне выгодное предложение, исходившее от человека, известного ему в качестве большого богача и притом еще очень щедрого, и видя поэтому, что дело принесет ему немалый барыш, он учел также рассудительность кардинала, который крайне скрытно повел бы свои шашни. Всех этих соображений оказалось достаточно, чтобы ослепить его, и он решил пожертвовать своей супружеской любовью, презреть доброе мнение людей и поразить столь гнусным оружием себя самого и свое вечное спокойствие. Не размышляя долее, он в кратких словах дал такой ответ:
— Монсиньор, я готов служить вам в том, чего вы от меня требуете; ваше дело — приказывать, мое — повиноваться; постараюсь исполнить все ваши желания и удовлетворить вас.
Поделиться книгой: