Помоги проекту - поделись книгой:
После того, как не без телесного утомления и немалого духовного напряжения я вывел свою ладью из бушующих морей и избавился от яростных ветров, веявших в этих отвратительных и ужасных повествованиях, с божьей помощью достигнув желанной гавани спасения, в которой дал отдых усталым костям и изнуренным членам своим; после того, как я починил разорванный парус мой и наладил прочие морские снасти, видя, что погода переменилась и утихшее море предлагает мне вместе со свежим и ласковым зефиром спокойные борозды своих волн и что сверх того все планеты и ясное небо дружественны и благосклонны ко мне, я решил и полагаю отныне своим долгом, распустив среди этого благодатного покоя паруса, направить свою ладью в иные, веселые и отрадные края и, прибыв в милую и приятную страну, развеселить слушателей, чтобы иными забавными и любезными рассказами заслужить их благодарность. Памятуя о них и первым делом о моей ясной Звезде[112], с помощью которой я надеюсь достроить свое здание, я расскажу десять новых новелл, которые составят вторую часть моего
Новелла одиннадцатая
Славнейшему принцу дону Федериго Арагонскому, второму сыну короля
Хотя, прекраснейший государь, многие поэты описывают ревность как любовную страсть, возбуждаемую нежным, сладостным и всеохватным пламенем любви, однако, из-за плачевных результатов, которые она постоянно, как мы видим, приносит, болезнь эту почитают непереносимым мучением, сопровождаемым величайшими страданиями души и тела; поэтому-то столь тверды и терпки на вкус плоды, которые приносит это ядовитое растение, а его горечь столь резка и сильна, что никогда бы не нашелся или нашелся бы очень редко такой человек, пораженный этим недугом, который бы считал, что ему удалось избежать буйных водоворотов Харибды и не погибнуть в клокочущем зеве Сциллы. Поэтому в следующей новелле ты услышишь о новом виде ревности и о странной предусмотрительности одного безумного ревнивца, который, полагая, что его жене следует остерегаться не только ухаживаний любовников, но и попросту того, чтобы кто-либо увидел ее в женском наряде, сам стал причиной того, что однажды, почти на его глазах, плотски познал ее один рыцарь.
Переходя к предмету обещанного повествования, скажу, что во времена славнейшего моего государя, герцога Филиппо-Мария Висконти[114], проживал в Милане изящный и благородный рыцарь по имени мессер Амброзио дель Андриани, молодой, богатый, красивый и в приличиях изощренный. Вследствие возвышенности своего благородного ума он пожелал увидеть порядки и деяния христианских князей и посетил многие страны в пределах и за пределами Италии. Услышав наконец о пышной и великолепной жизни, которая установилась в Неаполе благодаря вечной памяти деду твоему королю Альфонсу, молодой рыцарь решил удовлетворить свое желание и посмотреть на нее; и потому, положив в кошелек тысячу флоринов и обзаведясь лошадьми, слугами и приличными его званию одеждами, он отправился в Неаполь. Осмотрев различные части города, достойные своей славы, а также поразительные его окрестности, рыцарь решил про себя, что действительность ни в чем не опровергла дошедшей до него молвы. По этой причине, а также ради приведшей его сюда цели он решил, не торопясь и наслаждаясь, остаться в Неаполе, пока хватит ему взятых с собой денег. Он близко сошелся с несколькими благородными капуанцами, и те водили его по празднествам, по церквам и турнирам, где женщины собирались толпами. Присмотревшись к ним, наш рыцарь заметил однажды своим друзьям, что неаполитанские женщины, по его мнению, более обладают женской грацией и прелестью, чем телесной красотой.
При этом разговоре присутствовал один из его самых близких друзей, юноша по имени Томмазо Караччоло, который, подтвердив правильность этого замечания, прибавил однако:
— Если бы судьба позволила тебе увидать одну молодую женщину из Нолы[115], жену сапожника Джоанни Торнезе, то не сомневаюсь, что, подобно всем другим, ты все же признал бы ее самой красивой женщиной из виденных тобою в Италии. Но это представляется мне почти невозможным, так как муж держит ее взаперти. И поступает он так по причине своей неслыханной ревности, а также потому, что опасается синьора герцога Калабрийского[116], который, якобы прослышав о такой красоте, хочет испытать ее на деле; вот почему никому, даже из самых близких, никогда не случается не только видеть ее, но даже помышлять об этом; и если правда то, что утверждала одна из ее соседок, находящаяся у меня в услужении (не знаю, верить ли этому), то вы услышите нечто необычайное. Чтобы не оставлять жену одну дома, Джоанни всюду, куда только сам идет, берет ее с собой переодетою мужчиной; таким образом он избегает подозрений и живет в свое удовольствие, как никто из нашего народа. Но если ты хочешь, пойдем туда и попытаемся ее увидеть.
И, не тратя лишних слов, они сразу же направились к лавке сапожника; подойдя к ней, Томмазо сказал:
— Хозяин, нет ли у вас пары хороших сапог для мессера Амброзио?
На это тот отвечал:
— Конечно, есть для вашей милости.
И, пригласив рыцаря войти и усадив его, он стал примерять ему сапоги. Томмазо же, желая выиграть время, обратился к ним и сказал:
— Ну а я зайду здесь поблизости по одному делу, пока вы будете выбирать сапоги.
И, удалившись под этим предлогом, он оставил хозяина, начавшего обувать рыцаря. Сапожник, как это всегда делается, наклонил голову, а мессер Амброзио, поверх его головы, стал поглядывать во все стороны, занятый одной только мыслью — не увидит ли он где-нибудь красавицу; и наконец, когда он устремил взор на маленькую подъемную дверцу, ведущую в подвал, ему посчастливилось заметить женщину, которая стояла внизу и глядела на него. Увидев ее и рассмотрев очаровательную, неподражаемую прелесть ее лица, он пришел к заключению, что красота ее еще более совершенна, чем говорил ему Томмазо. Пока хозяин долго возился, стараясь его как следует обуть, он имел возможность не только хорошенько разглядеть молодую женщину, но и выразить ей, при помощи нежных и любовных знаков, как сильно воспылал он к ней страстью. Молодая женщина, будучи неглупой, понимала, что вследствие чрезвычайной бдительности мужа ей никак невозможно удовлетворить блестящего рыцаря, и, хотя ей было весьма приятно, что она ему понравилась, она решила ничем не проявлять своей благосклонности и не выражать согласия. Когда наконец обуванье кончилось и рыцарь заплатил хозяину двойную цену, он сказал ему с веселым лицом:
— По правде сказать, я еще никогда не носил сапог, которые были бы мне так по ноге. Делайте мне каждый день еще по паре, и я вам буду всегда платить столько же.
Обрадовавшись такой удаче и считая большим счастьем, что в его лавку зашел такой любезный и щедрый рыцарь, хозяин, в надежде поживиться на его счет, ответил:
— Да благословит вас бог, а я обещаю, что всегда буду служить вам, как только смогу лучше.
Встретившись затем со своим Томмазо, ликующий мессер Амброзио в точности рассказал ему о том, насколько с самого начала была к нему благосклонна судьба. Он заявил, что лицо молодой женщины так прекрасно, что ему никогда еще не приходилось видеть ничего подобного; однако полного суждения высказать он не может, пока не увидит остального. Он просил также приятеля, чтобы тот в этом деле не поскупился на мудрые советы. Хотя Томмазо не питал никаких надежд, все же, будучи истинным другом и желая услужить мессеру Амброзио, он навострил свой ум, и тут же на месте, не уклоняясь от обсуждаемого вопроса, они перебрали все пути и способы, какие только могли прийти в голову пылкому любовнику; наконец, остановившись на одном решении, они согласились выждать, пока время и место позволят им его осуществить. И так как рыцарь продолжал ежедневно покупать сапоги по условленной цене, то сапожник, чтобы приманить его окончательно, начал ухаживать за ним и даже несколько раз за перегородкой своей лавки угощал его по утрам легким завтраком, что доставляло рыцарю немалое удовольствие; и так продолжалась их дружба.
В день святой Екатерины[117], когда народ, собираясь кучками, отправляется в Формелло[118], рыцарь, прогуливаясь перед королевским замком, неподалеку от которого он проживал, решил посмотреть, не отправится ли на праздник и Джоанни Торнезе вместе со своей женой. Прождав немного, он завидел издали Джоанни, направлявшегося в его сторону под руку с молодым студентом, и тотчас же понял, что его предположения оправдались. Но когда к сапожнику по дороге пристал один из его близких друзей и кумовьев, спросивший его, кто этот юноша, то Джоанни ответил ему, как отвечал уже многим другим, что это его свояк, родом из Нолы, студент-медик, приехавший сюда, чтобы повидать свою сестру. Разговаривая таким образом, они подошли к тому месту, где прогуливался рыцарь, и, сняв шляпы, поздоровались с ним. На их приветствие рыцарь ответил таким же образом. Он посмотрел в упор на студента и, с уверенностью признав в нем ту, которую ждал с таким нетерпением, спросил их, весело улыбаясь, куда они идут. Те ответили, что держат путь к церкви святой Екатерины. Мессер Амброзио, словно желая прогуляться, пошел с ними рядом и по дороге сказал:
— Я тоже собирался пойти туда и, будучи совсем один, поджидал здесь слугу или какого-нибудь человека, знающего дорогу, чтобы он проводил меня; но так как никто не явился, то я пойду с вами.
На том они и порешили, и когда прибыли туда, где происходило празднество, то рыцарю, благодаря тому, что там была большая толпа, удалось не раз пожать руку новичку студенту и показать ему этим, что он признал его. Молодая женщина, хорошо понимавшая, в чем дело, отвечала ему тем же, и рыцарь, начавший надеяться на удачу, испытал от этого крайнее удовлетворение. Еще с утра он заблаговременно предупредил своего хозяина, что тот должен был отвечать и делать для содействия его замыслам, а также наказал своим слугам, чтобы они не появлялись до самого вечера. Дождавшись вместе со своими спутниками конца праздника, рыцарь вернулся с ними домой; и, подходя уже к своей гостинице, он взял Джоанни за руку и заговорил так:
— Дорогой хозяин, вы столько раз меня угощали и оказывали мне почет в вашем доме, что я считаю вполне уместным, хоть я и иностранец, чтобы вы с вашим приятелем остались сегодня поужинать со мной.
Джоанни, который, как сказано, был крайне ревнив и боялся не то что людей, а даже птиц[119], подумал, что водить жену ужинать по гостиницам — дело опасное и что тут не поможет и переодевание. Он несколько раз отнекивался и отказывался от приглашения, но, не смея огорчить друга и подбодряемый милым кумом, который пришпоривал его своими уговорами, побуждая принять приглашение, он решил не отказываться долее. Когда они поднялись на балкон, где стоял роскошно накрытый стол, рыцарь тотчас же позвал хозяина и, спросив, куда девались его слуги, услышал в ответ, что они пошли на рынок покупать овес и солому. Притворившись раздраженным, рыцарь сказал:
— Если бы даже их всех повесили, мы все же добьемся своего; позаботьтесь, чтобы нас хорошенько накормили.
На что хозяин, как ему было заранее приказано, ответил:
— Мессер, у нас нет ничего готового из тонких блюд, желательных для вас.
— Как так нет? — вскричал рыцарь. — Бездельник, негодяй, я сейчас выколю тебе глаза! Я истратил здесь более двухсот флоринов, и теперь, когда я привел с собой моих друзей, оказавших мне тысячи любезностей, ты не посовестился сказать мне, что у тебя ничего нет?
Хозяин притворился, что оробел, и ответил:
— Не волнуйтесь, мессер; будь здесь даже сам король, ваши желания все же были бы исполнены.
Обернувшись к нему, рыцарь гневно промолвил:
— Теперь ступай, скотина, и зажарь мне самых лучших каплунов.
Хозяин, торопясь выполнить приказание, удалился, а рыцарь все еще продолжал бушевать, меж тем как гости кротко успокаивали его, заверяя в своей преданности ему в качестве самых верных его слуг. Поблагодарив их, рыцарь добавил:
— Кроме того что я желаю хозяину разориться, я хотел бы еще, когда слуги вернутся, повесить одного из них за то, что они, как вы видите, оставили меня совсем одного.
Джоанни, не подозревавший ловушки, желая смягчить рыцаря и выказав ему свою готовность услужить, сказал:
— Нет ли у вас какого-нибудь желания? Еще раз повторяем, что мы — ваши покорные слуги.
На это рыцарь ответил:
— Вы для меня — родные братья; но мне хотелось бы раздобыть немножко горчицы, без которой я не смогу сегодня есть жаркое; один из моих слуг знает, где можно купить отличную, хорошо приготовленную горчицу; кажется, это на старом рынке; и вот, так как мне некого послать за ней, я, понятно, сержусь.
Джоанни уже раскаялся в сделанном им предложении, так как он не мог на столь долгое время оставить жену, не испытывая сердечных мук; он решил поэтому промолчать и не предлагать больше своих услуг. Видя это, рыцарь обратился к нему и сказал:
— Ах, милый хозяин, если вам не слишком трудно, возьмите на себя труд и сходите за горчицей; а тем временем подоспеет и ужин.
Несчастный Джоанни был весьма мало этим обрадован, однако, полагая, что будет очень невежливо, если он откажет рыцарю в столь незначительной услуге, и не находя приличного предлога, чтобы увести с собой жену, он подумал, что, быть может, хоть кум его спасет. Подойдя к нему, он шепнул, чтобы тот присмотрел за студентом, а затем, взяв мисочку, отправился за горчицей.
Когда сапожник ушел, рыцарь, обратившись к студенту, сказал:
— Вот досада, я забыл самое главное.
— Чего же вам недостает? — спросил тот.
Рыцарь сказал ему:
— Мне бы хотелось несколько апельсинов, и, как на грех, я забыл сказать об этом Джоанни.
На это кум сапожника, ни в чем не усумнясь, ответил:
— Давайте я мигом принесу их вам; у меня в кладовой есть отличные апельсины, только вчера полученные мною из Салерно.
И он тотчас же отправился за ними. А мессер Амброзио, оставшись, как он рассчитывал, наедине с молодой женщиной, решил, что не следует терять времени даром, и потому, взяв ее за руку, сказал:
— А тебе, мессер медик, я изложу тем временем по секрету мою сердечную болезнь.
Он увлек ее в комнату, и, подведя к постели, невзирая на ее слабое сопротивление, обычное даже со стороны тех женщин, которые сами жаждут уступить, он на быстрых крыльях совершил весьма удачный полет. Только он его окончил, как возвратился с апельсинами кум; найдя комнату запертой, он крайне тому удивился и, приложив глаза к щели, увидел рыцаря, который, после того что сделал, заключил молодую женщину в объятия, осыпая ее сладкими поцелуями. Это пришлось куму не по вкусу, и он с возмущенным лицом отошел от двери, решив, что вверенный его охране студент послужил для удовлетворения похоти рыцаря, одержимого постыдным пороком. Он спустился вниз к выходу как раз в то мгновение, когда подошел возвратившийся Джоанни. Не видя с кумом жены, сапожник был этим поражен и, не владея собой, тотчас же спросил, где его свояк-студент.
Кум ему ответил:
— Лучше мне было откусить себе язык, когда я советовал тебе остаться здесь на ужин! Я потерял всякую веру в этого рыцаря, твоего милого приятеля; вместо человека, украшенного всеми добродетелями, он оказался величайшим развратником.
— Беда мне! — воскликнул Джоанни. — А что же здесь произошло?
— Да покарает его господь! — ответил кум. — Прибегнув к той же самой хитрости, как и для того, чтобы удалить тебя, он послал меня за этими апельсинами; когда же я возвратился, я увидел, что рыцарь с твоим свояком заперся в комнате, и разглядел через щелку двери, что он поступил с ним не иначе как если бы тот был красивой и прелестной женщиной.
Услышав эту наихудшую для себя весть, Джоанни обмер на месте; потеряв голову и не владея собой, он поднялся наверх и увидел рыцаря, который сидел за столом и как ни в чем не бывало разговаривал со студентом. Тогда, вне себя от ярости и отчаяния, он заплакал и надорванным голосом произнес:
— Поистине, мессер, с вашей стороны это была чисто миланская вежливость. Но раз уж вы отведали мяса, не дождавшись горчицы, то теперь вам придется есть одну горчицу, а этого мясного блюда вы уж никогда больше не попробуете.
И, швырнув мисочку на стол, он схватил жену за руку и со злостью крикнул:
— Ну, вставай, черт побери! Идем домой! Нам не евши пришлось расплатиться, а я еще, на грех, доставал вам горчицу!
И, грубо понукая жену, он быстро потащил ее за собой.
А кум, не догадывавшийся о тайной причине его огорчения, спускаясь с ним по лестнице, принялся укорять сапожника за то, что он ради какого-то мальчишки осрамил столь высокую особу.
— Что за беда? — сказал он ему. — Или ты боишься, что он забеременеет? Уж раз дело сделано, не к чему было заводить ссору, рискуя потерять такого друга из-за пустяковой неприятности.
Джоанни, быстро шагая, думал только о том, как бы поскорее отвести жену домой; и тайное бешенство его было так велико, что мешало ему ответить куму. А тот все твердил свои попреки, советуя как-нибудь загладить его промах, вызванный столь ничтожной обидой. Наконец Джоанни потерял терпение и, весь трясясь от гнева, сказал:
— Ох уж, кум, заставишь ты меня сегодня произнести хулу на бога и на всех его присных в раю! Разве ты не видишь, что это моя жена?
— Да возможно ли это? — спросил тот. — К чему же ты водишь ее с собой в таком виде?
И когда сапожник, плача, поведал ему причину, то мудрый кум, сначала сильно разбранив его, прибавил:
— Милый мой Джоанни, ты поступил очень глупо и за неразумие свое подвергся заслуженному наказанию; ты хотел удрать со сковородки, но попал на угли. Ах, бедняжка, почему ты не подумал о том, как испорчен и развращен теперь свет; ведь гораздо труднее теперь уберечь мальчишку, чем женщину. А особенно трудно охранять ту, которая для любовников — все равно что призывной свисток для соколов. Я уже утром удивлялся тому, как ее тысячу раз не вырвали у нас из рук. Но раз уж так случилось и раз сетовать тебе приходится только на самого себя, то примирись уже как-нибудь со своей невзгодой, а вперед будь умнее и осторожнее; и если бог дал тебе в жены женщину, то не превращай ее в мужчину; я не говорю, что не надо ее оберегать, так как вообще следует присматривать за красивыми и молодыми женами; но делать это следует иначе, не таким неслыханным и небывалым образом; но в конце концов, здесь ничем не поможешь, и если уж жене захочется провести мужа, то никакая человеческая сила этому не помешает. Помни о том, что ты не первый и не последний, кому приходится это терпеть. Бери пример с людей мудрых: они тоже частенько попадают в эти силки, но, не желая прибавлять к горю вечного позора, они по мере возможности благоразумно скрывают это.
И, стараясь успокоить сапожника этим и многими другими утешениями и рассуждениями, он проводил его до дому и распростился с ним; а затем, не желая тоже попасть в число одураченных, он поспешно возвратился в гостиницу и, найдя там рыцаря вместе с его милейшим Томмазо, присоединился к их обществу; и все они вместе приятно провели время, вспоминая о ловкой проделке и наслаждаясь хорошим ужином. Джоанни долго оплакивал свое горе, пока наконец не умер с тоски, и тогда его жена с легким сердцем вторично вышла замуж. Она нисколько не изменилась и, сохранив всю свою красоту, наслаждалась своей цветущей молодостью.
Эта шутка Джоанни Торнезе с переодеванием жены из женской в мужскую одежду побуждает меня к начатому в таком духе повествованию добавить рассказ о еще одном изобретательном обмане, содеянном одним жителем Салерно по отношению к хозяину постоялого двора, очень ревновавшему свою жену; и как в вышерассказанном случае, любовник переоделся из мужчины в женщину; поскольку у него не было иного способа выполнить свое намерение и удовлетворить свое вожделение, он пустил в ход всю свою удивительную находчивость и добился того, что сам муж уложил его в кровать со своей столь строго охраняемой женой, где он не встретил никакой кручины, которая могла бы довести его до смерти, как это случилось с несчастным Джоанни, потерявшим из-за срама и саму жизнь.
Новелла двенадцатая
Превосходнейшему синьору Инико д’Авалос[120], достойнейшему графу и камергеру.
Убеждаюсь я, превосходнейший и доблестнейший синьор мой, в том, что все философствующие исследователи высшего смысла движения небес и порядка планет, а также хорошо разбирающиеся и все понимающие, благодаря всяческим доказательствам и рассуждениям в любом предмете, произведенном природой, каждый в отдельности и все вместе никогда не обладали столь проницательным умом и тонкой изобретательностью, какими господин Амур в одно мгновение наделял и продолжает наделять большую часть тех страстно влюбленных, которые с честью несут его победное знамя. И если хорошенько поразмыслить, то не меньшее удивление вызывают столь поразительные и непредсказуемые хитрости злонамеренных женщин, кои они употребляют, дабы обмануть своих ревнивых мужей; и из этого можно сделать вывод, что там, где соединяются ловкость изобретательного любовника и испорченность на все готовой женщины, любые ухищрения и опытность будут бессильны, и ты, мой осторожнейший синьор, прекрасно это понимаешь и можешь поведать об этом всему роду человеческому в качестве самого достоверного положения.
В те годы, когда наш город Салерно находился во власти славного папы Мартина V[121], в нем велись большие торговые дела, и бесконечное число товаров постоянно стекалось сюда из разных стран; потому приезжали сюда и поселялись здесь во множестве иностранные ремесленники целыми артелями, и в числе других прибыл в Салерно с целью открыть тут гостиницу один добрый человек из Амальфи, по имени Трифоне; заняв весь постоялый двор на улице Седжо дель Кампо, он нанял еще другой дом вблизи Новых Ворот, стоящий в приличнейшем месте и выходящий в тупик, так что никто без уважительного предлога не мог здесь прохаживаться. После того как он поселил в этом доме жену с домочадцами, случилось, что в молодую женщину влюбился один из городских дворян, происходивший из очень почтенного рода, имя которого я по веским соображениям решил не называть. Пылко влюбленный, он, в силу особенностей местоположения, не находил способа, каким бы мог добиться желаемого, и вследствие бдительной охраны крайне ревнивого мужа не осмеливался вступить в заговор с красавицей; по этой причине он решил прибегнуть к посреднице и воспользоваться хитростью одной знакомой ему женщины, которая, продавая разные женские вещицы, бродила по всему городу. Однажды он открыл ей свое желание и, надавав широких обещаний, сказал, что ей надо было сделать; женщина, крайне довольная тем, что он прибегнул к ее услугам, тотчас же отправилась в путь; побродив по разным частям города, она добралась наконец до того места, где жила красотка. Она стала предлагать ей то ту, то другую из своих вещиц, а затем подошла к двери, у которой та стояла, и, убедившись, что никто больше ее не слышит, сказала молодой женщине:
— Вот ты, красавица, не покупаешь моих хорошеньких вещиц, а про себя я знаю, что если бы я была такой молодой да хорошенькой, как ты, так каждый день покупала бы новые вещи и к тому, что сделала природа, присоединила бы искусство, так что никто бы не мог со мной сравниться.
— Ах, — сказала молодая женщина, — ты смеешься надо мной!
На это старуха отвечала:
— Клянусь господом, я говорю истину и могу тебе сообщить, что по всему краю разнеслась молва о тебе: все утверждают, что ты самая красивая женщина во всем королевстве; правда, в одном месте повстречались мне благородные дамы, которые лишь из зависти и не имея к тому разумного основания, а желая лишь поставить на первое место свои собственные прелести, презрительно отзывались о твоих; они говорили, что твоя кровь не благородная, и другие подобные вещи, какие обыкновенно говорятся в таких случаях, так как, право же, глаза у них готовы лопнуть, если одна из нас оказывается действительно красива. Однако один молодой человек знатного рода — не знаю, знаком ли он тебе, — дал им ответ, какого они заслуживали, и в заключение сказал им, что ни одна из них недостаточно хороша, чтобы разуть твои ноги.
Молодая женщина ответила:
— Да сохранит господь его и его дом! И если можно, я хотела бы узнать, кто эти благородные дамы и кто тот благородный юноша, который за меня вступился.
Старуха, искусно выводившая основу своей ткани, ответила:
— О дамах я сейчас умолчу, чтобы не говорить зла о других, но кто был этот юноша, скажу охотно.
И, не дожидаясь ответа, она назвала его имя, а затем прибавила:
— О том, что он сказал еще кроме этого, я не стану тебе рассказывать, пока ты не поклянешься мне, что сохранишь это в тайне.
Молодая женщина, как водится, захотела узнать все и обещала, что никому этого не откроет. Тогда старуха с большим искусством начала так свою речь:
— Дочка моя, я бы не посоветовала тебе ничего такого, что не послужило бы на пользу твоему доброму имени; а все же не следует обращать внимание на людские толки. Он говорит мне, что любит тебя больше себя самого и так тобой очарован, что, как он клялся мне, он не только потерял сон, но и не может ничего есть и тает, как зажженная свеча. И хотя я тебе сказала, и еще раз повторю, что ты должна соблюдать свою честь и доброе имя, так как у нас нет большего богатства в этом мире, однако не умолчу и поведаю тебе, что, по-моему, было бы самым великим грехом, какой только можно совершить на земле, если бы ты допустила, чтобы этот превосходный юноша умер в такой беде, а особенно если принять во внимание, какого он похвального и приятного нрава: он вежлив, щедр и честен; и он хотел дать мне хорошенькое колечко, которое я должна была передать тебе от его имени. Не зная, как ты к этому отнесешься, я не захотела на этот раз взять его; но я уверена в том, что если бы ты знала, чего он от тебя желает, то легко и без ущерба для твоей чести могла бы его удовлетворить. Он говорит, что ничего другого не хочет, как только знать, что его любовь тебе не противна и чтобы в награду за нее ты бы также питала к нему некоторую нежность и, когда ему случится послать тебе какой-нибудь подарок, удостоила бы его принять и носила бы ради его любви. Все это, дочка моя, кажется мне делом вовсе не трудным, и ты, и всякая другая должны были бы поступать так, чтобы не прожить жизнь, не сорвав по крайней мере цветов юности, раз уж честность ваша запрещает вам вкушать ее сладкие плоды.
Молодая женщина выслушала все эти ласковые речи мудрой посланницы, заранее опровергнувшей все возражения, и, несмотря на то что по природе своей она была самого честного нрава, она все же почувствовала себя как бы обязанной полюбить своего поклонника со всей верностью, решив, однако, ни в чем не преступать границ, положенных ее врожденной честностью. Обратившись к старухе, она сказала:
— Теперь ступайте, мадонна, вернитесь к этому юноше и скажите ему, что из любви к его достоинствам я охотно соглашаюсь считать его моим единственным поклонником; но пусть он не ждет от меня ничего большего; и скажите ему, чтобы он соблюдал полную тайну и не впал бы в грех, свойственный большинству юношей, которые в кругу друзей хвастаются не только своими действительными поступками, но и тем, чего и в глаза не видали; объясните ему, что для меня было бы хуже смерти, если бы мой муж узнал о наших отношениях, так как он ревностью превосходит всякого другого ревнивца.
Старуха решила, что уже первым своим нападением она добилась немалого. Считая дело хорошо налаженным, она ответила так:
— Дочка моя, ты говоришь разумно, но да будет тебе известно, что помимо других замечательных достоинств он отличается большой скромностью; и — это так же верно, как то, что я молю бога о добром конце, — когда он открыл мне свои дела, то, несмотря на данное мною обещание все сохранить в тайне и стократные клятвы, к которым он меня принудил, он все же дрожал, как щенок, и цвет лица его менялся тысячу раз; а потому пусть твое последнее соображение не удерживает тебя от любви к нему; и несомненно, наступит время, когда ты сама будешь гордиться тем, что тебе служит самый красивый, самый скромный и всеми достоинствами наделенный дворянин, подобного которому нет ни у одной женщины на свете. И хотя, разрешив ему любить тебя, ты сделала немало, однако не премину тебе напомнить, что не следует тебе так безжалостно губить твою цветущую молодость, и если судьба и твои родители были причиной, что у тебя такой дурной и незавидный муж, то не будь по крайней мере сама себе врагом, но научись пользоваться жизнью, так как нет большей печали, чем каяться в старости.
А потом она еще прибавила в виде шутки:
— Знаешь ли, что я скажу ему от твоего имени? Что его будет вина, если он не сумеет найти способа свидеться с тобой.
На эти слова молодая женщина с негодованием ответила:
Поделиться книгой: