Помоги проекту - поделись книгой:
Пьетра-пульчина — местечко, расположенное в Беневентской долине[103] и обитаемое грубыми людьми, способными разве что к занятию скотоводством, но отнюдь не к торговле или другим более выгодным промыслам. В наше дни туда прибыл один молодой, недурной собою священник. Умея немного читать, он с помощью мадонны Санта Кроче, единственной заступницы невежд, был назначен главным священником названного местечка; и, несмотря на то что был он скорее лесным бандитом, чем пастырем душ человеческих, он все же приступил, как умел, к отправлению церковных треб, и не только в самом скором времени покумился с большинством мужчин и женщин названного местечка, но в положенное время или когда была особая в том нужда приобщал каждого таинствам духовным. Он был из тех, что не постесняются при случае запихнуть куда следует святого Иоанна, и, часто заглядываясь на свою куму, молодую женщину редкой красоты, которую звали Лизеттой, он кончил тем, что страстно в нее влюбился. Была эта молодка женой одного парня, по прозванию Венецианец, который служил во время последней войны в пехоте, а затем вернулся на родину, чтобы пожать плоды, которые обычно мирное время дарует солдату; ковыряя землю мотыгой и плугом, он честно, в поте лица своего зарабатывал пропитание себе и своей жене.
Молодая женщина заметила, что в нее влюбился кум, которого она считала, благодаря новому его сану, первым человеком на земле, и, сочтя это величайшим для себя счастьем и часто с гордостью о том помышляя, она была готова вполне удовлетворить его желания; так бы оно и случилось, если бы только не муж, малый не промах, который так ревновал свою молодку, что, отправляясь в поле на обычную работу, постоянно брал ее с собой. Но однажды случилось, что молодка, плохо себя чувствовавшая, должна была остаться дома, и муж отправился один со своими волами. Проведав об этом, наш священник решил изведать любовь своей кумы и, подойдя к ее дому, промолвил:
— Добрый день, кума!
На его голос она с радостной улыбкой выглянула из окна и, как следует ответив на приветствие, спросила, куда он направляется в такой ранний час. Ухмыляясь, священник ответил ей:
— Я пришел нарочно, когда кума нет, а ты дома, попросить у тебя кобылу, чтобы доехать до виноградника. Ведь он такой скряга, что не то что прокатиться на ней, а даже посмотреть на нее не позволит.
Лизетта, будучи женщиной неглупой, отлично поняла, о какой кобыле идет речь, и потому с улыбкой ответила ему:
— Милый кум, вы задумали это сегодня неудачно, так как пришли в такое время, когда я при всем моем желании сделать этого не могу. У кобылы до того стерта спина, что нельзя ее вывести из конюшни, так что даже мой муж, решивший было на рассвете прокатиться верхом, должен был по этой причине отказаться от своего намерения.
Священник, хорошо уразумев природу лошадиной болезни, сказал:
— Это нам только на пользу, и все выходит очень кстати, так как я собираюсь дать кобыле столько овса, что она от этого поправится, и буду так умело ею править, что, уверен, другой раз ты одолжишь мне ее с большой охотой.
— Ах, — сказала молодка, — какие вы все самонадеянные хвастуны! Мне не приходилось еще видать больной кобылы, которая бы от этого хоть чуточку поправилась.
— Пустяки! — ответил он. — Помолись богу, чтобы он помог мне, и действие лекарства покажет, насколько оно хорошо.
На это молодка сказала:
— Уходи себе с богом, кум, а дня через четыре или пять, надеюсь, можно будет ее оседлать; тогда мы и попробуем.
На этом они расстались; и по прошествии указанного срока кобыла настолько оправилась, что могла вынести самую тяжелую работу. Поэтому молодая женщина, желавшая исполнить свое обещание, однажды осталась под вымышленным предлогом дома, когда Венецианец отправился на свою обычную работу. Узнав об этом, священник не мешкая направился к дому молодки и, войдя туда никем не замеченный, нашел кобылу в полном здравии. Без лишних слов, подтянув поудобнее стремена, он вскочил на нее и пришпорил вовсю; и так, не отымая шпор от ее боков, он в кратчайшее время проскакал две с половиной мили, и если бы животное не спотыкалось под ним от быстрого бега, то он без труда, как намеревался, одолел бы и третью милю; а чтобы дело не расходилось со словами, он через каждую милю кормил кобылу овсом. И так к величайшему своему удовольствию проездили они целый день, сделав уж не знаю в точности сколько там миль. Когда же наконец приблизился час, когда Венецианец должен был возвратиться домой, священник, вежливо распростившись, оставил кобылу в ее стойле почти загнанной, но все же готовой скакать дальше. Случилось затем, что муж молодки, потому ли, что ревновал ее без причины, или потому, что и впрямь что-то подметил, запретил ей впредь, если только не хочет она смерти, хотя бы словечком перемолвиться со священником. Молодка хорошо помнила, как обильно кормил кобылу овсом ее кум — совсем не так, как муж, от которого едва приходилось ждать по небольшой мерке в неделю; и потому она чуть не умерла от огорчения. Она дала знать обо всем священнику, который тоже крайне пожалел об этом, как никогда. После долгих переговоров, которые велись ими через верную посредницу, они остановились на выдумке более забавной, чем опасной.
И, чтобы, не откладывая, осуществить задуманное, как-то раз воскресным утром, выходя из церкви, наша Лизетта прикинулась перед всем честным народом одержимой и начала корчиться, ломая руки, кривя рот, закатывая глаза и вопя так, что все присутствовавшие разбежались в страхе, словно молодая женщина и впрямь была одержимой. Муж, любивший ее больше жизни, при виде такого неожиданного несчастья готов был умереть от тоски и горько плакал. Огорчение пересилило его ревность, и, когда жену отнесли домой, он тотчас же послал за священником и стал слезно молить его, чтобы он заклял духа и изгнал из нее святой молитвой. Священник степенно подошел и, начав свое заклинание по положенному обряду, спросил духа, кто он; молодка, отвечая так, как между ними было условлено, сказала:
— Я — дух отца этой бедной молодой женщины; я обречен терпя муки, скитаться десять лет.
Венецианец, услышав, что это его тесть, подошел и сказал:
— Прошу тебя, во имя божье выйди из своей дочери и не мучь ее больше.
Дух в ответ ему сказал:
— Через несколько дней я выйду отсюда, но предупреждаю, что затем вселюсь в тебя и останусь в тебе во искупление моих грехов в продолжение всего указанного мною времени. И это тебе за то, что ты радовался моей смерти.
Несчастный Венецианец при этой ужасной вести забыл о страданиях жены и, объятый страхом перед предстоявшей ему бедой, сказал:
— Ах я горемычный! Неужели же нельзя ничем здесь помочь и добиться милостыней или другими добрыми делами отмены этого приговора?
— Можно, — ответил дух, — если ты только захочешь.
— Как тут не захотеть? — ответил Венецианец. — Я готов продать для этого все, даже моего осла.
Тогда дух сказал:
— Тебе следует отправиться на сорок дней в паломничество и посетить сорок церквей, в каждой из которых ты закажешь заупокойную мессу во отпущение моих грехов; и попроси твоего кума-священника, к которому ты несправедливо приревновал свою жену, чтобы он тем временем отслужил здесь такое же число месс и ежедневно читал ей на ухо церковные часы[104], ибо он человек добродетельный и живущий лишь духом, а потому его молитвы особенно угодны богу; и кроме того, выказывай ему впредь полнейшее доверие и почтение; и я не только уповаю молитвами его снискать себе прощение, но и полагаю, что бог благодаря им приумножит твой достаток.
Венецианец, услышав, что есть средство против бед, неминуемо, казалось, грозивших ему, ответил, что он немедля сделает все это; и, обратившись к своему святому куму, он тут же попросил его исполнить все сказанное, предложив для уплаты треб продать своего великолепного борова. Вскоре затем он отправился в путь; священник же, глаза которого притворно плакали, между тем как сердце смеялось, сразу приступил к исполнению возложенных на него обязанностей и вступил снова во владение женой Венецианца и ее небольшим имуществом; и можно считать несомненным, что, пока муж находился в святом своем паломничестве, они, с целью изгнать из больного тела одну страждущую душу, к великому своему удовольствию вселяли в него не одну сотню блаженных. К тому времени, когда были закончены неначатые обедни, Венецианец вернулся из паломничества, Лизетта избавилась от страданий, а душа ее отца очистилась от грехов. Венецианец чувствовал себя теперь настолько обязанным своему святому куму за все его благодеяния, что никогда уже больше не ревновал к нему своей красавицы жены. Она же в течение своей болезни, как это бывает с одержимыми, разболтала все тайны мужчин и женщин, причинивших ей какие-либо неприятности, что ей было нетрудно сделать, так как, по подлому обыкновению своего гнусного сословия, священник предоставил в ее распоряжение все, что слышал от них на исповеди.
Из рассказанной новеллы о том, как конь на третьей миле споткнулся, из чего худой всадник никакого поучения не вывел, любезный читатель, без сомнения, получил незлобивое увеселение. Между тем дурные страсти и достойное хулы поведение не только сельского архипастыря, но и всех иных монахов, священников и служителей церковных должно предать осуждению и осмеянию. Сии наставники совести бессовестно таинство святого крещения предают поруганию, а тайну святой исповеди разглашению, что составляет лишь малую часть их злонравных бесчинств. Когда же какой из них другому в таком бездельстве и беззаконии признается, то тот ему наложит епитимью — прочитать единожды «Отче наш», точно как дело не о преступлении закона божьего идет, а о малом прегрешении, вроде как плюнуть в церкви. Когда ж случится им мирянина в лапы зацапать, то тут каждое лыко в строку, тут бедолагу без промедления еретиком ославят и наказанию надлежащему предадут. А что это есть сущая правда, в том читатель благонадежное найдет уверение в десятой новелле, где повествуется об одном старом исповеднике, который вовсе не в глуши сельской, а в самом святом граде Риме бесчинства свои чинил. Ради удовольствования своего сребролюбия он под защитой самого святого Петра доверчивым простакам царствие божие по сходной цене сбывал, точно царствие это — его собственность, в чем от очевидных свидетелей благонадежное имею уверение.
Новелла десятая
Благородному и родовитому мессеру Франческо Арчелла[105]
Достойнейший мой Арчелла, если мы, смертные, захотим серьезно подумать о том, сколь возвышенным и огромным было милосердие и сколь обильной благодать великого бога по отношению к роду человеческому, перед нами отчетливо откроется, что с самого начала нашего создания он не только сотворил нас по образу и подобию своему, но и соблаговолил даровать нам власть над морем и сушей, горами и равнинами и над всеми видами неразумных тварей, нам подчиняющихся и служащих нашему пропитанию. И хотя наши прародители из-за своих дерзких наклонностей устремлялись к неизбежной и вечной гибели, и для себя самих и для всех тех, кто за ними последует, однако, проявляя в каждом своем действии огромную снисходительность и величайшую любовь к нам, он соблаговолил для нашего спасения послать своего единородного сына на тягчайшие страдания и смерть на крестном древе, незамедлительно отверзшую запертые врата рая. И сверх того, неустанно продолжая являть нам истинную нежность своей милующей любви, сын божий, захотев вернуться к отцу, откуда он пришел к нам, оставил нам своего достойнейшего наместника, славного первосвященника святого Петра, наделив его величайшей властью, а вслед за ним и весь священнический чин в качестве своих заместителей, которые могут и хотят даровать нам при нашем желании сам райский град. Но с еще большим восхищением подобает воспринимать бесконечное терпение, с каким бог-творец переносит существование на земле некоторых из вышеупомянутых заместителей, которые, исповедуя данной им властью, продают рай как свою собственность тем, кто полагает, что его можно купить; и в соответствии с возможностями покупателя и количеством полученных ими денег они даруют более или менее высокое место в раю, обделяя тем самым великого бога, и при этом не делают различия между убийцей или порочнейшим преступником и человеком скромным, чья жизнь украшена добродетелями и похвальной размеренностью, лишь бы их алчные руки были умащены деньгами. И хотя я решил не оскорблять их более уколами моего пера, я все-таки приведу здесь многочисленные и разнообразные старые и заслуживающие доверия примеры, которые вызовут у тебя, да и у многих других величайшее изумление, что божественная справедливость не испепелила их всех разом и не отправила их в самую глубь преисподней. Однако далее я покажу тебе, что проделал ради получения денег один старый монах, который продавал рай бесчисленному множеству невинных христиан и отворял для всех его двери; когда же он сам стал умирать, двери эти по заслугам захлопнулись у него перед носом. Vale.
Во времена Евгения IV[107], достойнейшего из князей церкви Христовой, был в Риме преклонного возраста монах, которого считали правоверным католиком и человеком добродетельной и святой жизни. Звали его брат Антонио из Сан-Марчелло, и принадлежал он к ордену слуг господних. Много лет он состоял в числе исповедников храма святого Петра, и, исполняя эту должность, он не поступал так, как это в обычае у некоторых, именно не приставал к людям с ножом к горлу, но привлекал их ласковым обхождением и приятными манерами; он убеждал каждого идти к нему на исповедь, доказывая, что, подобно воде, гасящей раскаленное железо, святая милостыня с помощью правдивой исповеди очищает грехи и в этой жизни, и в будущей. И приди к нему какой угодно злодей, совершивший все преступления и непростимые грехи, на какие только способна душа человеческая, если только рука грешника зажимала что-либо иное, а не просто воздух, он единым махом способен был посадить его рядом со святым Иоанном Крестителем[108]. Так-то он в течение долгих лет зарабатывал уйму денег и считался всеми чуть ли не святым; и не только большинство иностранцев, но и итальянцы ни за что не соглашались исповедоваться у другого священника, ежедневно наполняя то большим, то меньшим количеством денег его мошну. Он накопил таким образом много тысяч флоринов, делая вид, что тратит их на постройки, производимые в его монастыре; однако на самом деле так малы и редки были его траты, что по сравнению с огромным его доходом это было все равно, как если бы из Тибра зачерпнуть стакан воды.
Около этого времени прибыли в Рим двое молодых феррарцев, одного из которых звали Лодовико, а другого Блазио. Как это в обычае у людей их ремесла, они с помощью фальшивых монет, поддельных драгоценностей и разных других мошеннических штук надували всех, с кем имели дело, и таким-то образом странствовали по свету. Они прослышали о великом богатстве брата Антонио и заметили также, что он скупее всех других стариков монахов: ведь в должности исповедника он оставался не по какой другой причине, а только из закоренелой своей жадности; и исповедальне его, в которой он постоянно торговал местами на небесах, вполне подошло бы название конторы таможенных сборов. Они подметили также, что этот славный монах постоянно имел сношения и вел какие-то дела с менялами, которые, владея разными языками, вечно околачиваются около храма святого Петра, предлагая свои услуги по размену денег всяким чужеземным паломникам. Однако эти люди не только меняли монаху попадавшие к нему в руки иностранные монеты на итальянские, но и помогали продавать подносимые ему драгоценности. Разузнав все подробности относительно дел этого монаха, наши феррарцы решили присоединить его к числу людей, одураченных ими. Для этого Блазио, хорошо говоривший по-испански, чтобы выдать себя за испанского менялу, повесил себе на шею лоток и, как это делают другие, расположился с утра перед собором святого Петра; и всякий раз, когда брат Антонио входил или выходил, он снимал перед ним шляпу, приветствуя его веселой улыбкой.
Так продолжалось несколько дней. И однажды монах, пожелав познакомиться с ним поближе, ласково подозвал его и спросил, как его зовут и откуда он родом. Блазио, весьма обрадовавшись тому, что рыбка, как видно, клюнула, вежливо ответил так:
— С вашего разрешения, мессер, меня зовут Диэго из Медины, и нахожусь я здесь не столько для размена денег, сколько для того, чтобы купить какой-нибудь красивый драгоценный камень в оправе или без нее, если такой мне попадется. С божьей помощью я большой в них знаток, потому что я долго жил в Шотландии, где ознакомился с разными тайнами этого ремесла. Во всяком случае, я весь к вашим услугам, отец мой, и, видя в ваших руках испанские монеты, я готов служить вам за самый ничтожный барыш как из почтения к вашему сану, так и ради того удовольствия, которое доставляет мне это новое, крайне лестное для меня знакомство с вами.
Монах, заключивший из ловкой речи шарлатана, что тот — большой знаток в драгоценных камнях, был немало этим обрадован и счел за большое счастье приобрести такого друга, а потому с приятной улыбкой ответил ему:
— Послушай, Диэго, ты, конечно, знаешь, что всякая истинная любовь должна быть взаимной. Так вот, приняв во внимание, что я обладаю особой властью, и, может быть, большей, чем остальные исповедники этого храма, не поленись, если встретишь кого-нибудь из своих земляков или какого другого иностранца, послать его ко мне, и из любви к тебе я отнесусь к нему с доверием. И это будет для меня основанием оказать и тебе какую-нибудь услугу.
Итак, обменявшись изъявлениями благодарности и решив помогать друг другу, как отец сыну, каждый из них вернулся к исполнению своих обязанностей. Лодовико, нарядившись, как у него было условлено с Блазио, провансальским матросом, бежавшим с галеры, расхаживал по храму святого Петра, прося подаяния; и так как он был искусным плутом, то, получая милостыню от каждого и не упуская в то же время своего настоящего дела, он набрал изрядно деньжат; бродя по церкви, он не сводил глаз с вымпела, и, улучив минуту, когда брат Антонио не был занят исповедью, он медленным шагом смиренно приблизился к нему и попросил его выслушать. Кошель монаха был пригоден для всяких денег, а потому святой отец не пренебрег и этим человеком, которого он по виду принял за бедняка. Лодовико стал на колени, потом поднялся и, осенив себя крестным знамением, начал так:
— Отец мой, хоть и велики грехи мои, я пришел, однако, сюда не столько для исповеди, сколько ради того, чтобы открыть вам величайшую тайну, и именно вам, а не кому-либо другому, потому что в вас, как мне кажется, я вижу величайшую доброту и преданность служению богу; и я не знаю, что за дух побуждает и принуждает меня открыться исключительно вам — мне ли на счастье, вам ли на пользу; и потому прошу вас и умоляю, ради истинного бога и во имя святейшего таинства исповеди, соблаговолите соблюсти все это в тайне, ибо это, как вы увидите, необходимо.
Брат Антонио, заключивший из таких слов, что можно будет извлечь какую-то выгоду из этого человека, быстро повернулся к нему и, внимательно осмотрев его, добродушно ответил:
— Сын мой, если ты хочешь мне довериться, то нет препятствий к выполнению велений твоего духа; но я должен тебе еще особо напомнить, что ты можешь свободно открыть мне все свои тайны без малейшего опасения, так как следует тебе знать, что ты их поведаешь не мне, а богу и что самая позорная смерть (если бы не то, что за ней последует вечное осуждение) была бы недостаточным наказанием для священнослужителя, разоблачившего хотя бы малейший пустяк, доверенный ему на исповеди.
Лодовико, который был большим ловкачом, сделал вид, что прослезился, и так ответил монаху:
— Мессер, я верю тому, что вы говорите, но все же продолжаю бояться, так как дело это очень страшное и грозит мне большими неприятностями и даже опасностью для моей жизни.
А жадный монах, со своей стороны силясь разгадать, в чем дело, не переставал убеждать его самыми вразумительными доводами, чтобы тот вполне ему доверился. Долго промучив монаха разными хитрыми проволочками и убедившись, что любопытство его разгорелось до крайности, Лодовико начал наконец с застенчивым видом рассказывать, как он был в неволе на каталонской галере и как к нему попал в руки карбункул, которому цены нет. Он-де украл его ночью у одного своего товарища по галере, грека, умершего от заразной болезни; Лодовико один знал, что эта драгоценность была зашита у грека на груди; а грек похитил карбункул вместе с другими драгоценными предметами, когда, прибегнув к хитрейшей уловке, сообща с одним немцем ограбил сокровищницу собора святого Марка; и вот на беду свою попали они все на эту злосчастную галеру, а когда она потерпела крушение в Мессинском заливе, Лодовико со многими другими бежал с нее и добрался до Рима.
Закончив свое складное вранье, Лодовико, роняя слезы, прибавил:
— Отец мой, я хорошо понимаю, что если буду держать его при себе в продолжение такого долгого пути, как отсюда до моего дома, то могу попасть из-за него на виселицу; а потому я готов сбыть его по значительно более низкой цене, чем его настоящая стоимость. Как видите, сам бог направил меня прямо к вам, пожелав, наверное, чтобы в награду за все творимое вами добро, о котором я столько наслышался, это несравненное сокровище лучше досталось вам, чем кому-нибудь другому. Ввиду всего, что я рассказал вам, умоляю вас взяться за дело так, чтобы не вышло мне беды. Я покажу вам этот драгоценный камень, и, если он вам подойдет, вы мне дадите столько, чтобы, возвратившись домой, я мог выдать замуж моих трех дочерей, которые, как я узнал сегодня, живы, но впали в крайнюю нищету. Ничего иного за свое сокровище я от вас не потребую.
Брат Антонио, выслушав заключение его складной басни, не только поверил ему, но так обрадовался, что, казалось, готов был лопнуть от восторга. Пустив в ход все свое красноречие, он стал уверять Лодовико, что сохранит все в тайне, а затем попросил его показать драгоценный камень. Лодовико, продолжая побаиваться, уступил наконец настояниям монаха и, почти дрожа от страха, вытащил из-за пазухи кусок хрусталя с подложенной красной фольгой, так искусно вделанный в золотую оправу, что он казался настоящим карбункулом изумительной величины и красоты; и так хорошо он был завернут в шелковую тафту и искусно уложен, что поистине никто, кроме настоящего мастера, не мог бы узнать подделку. Положив камень на ладонь и прикрыв его другой рукой, Лодовико, озираясь по сторонам, показал его, наконец, жадному волку. Увидев камень, монах пришел в восторг, так как стоимость карбункула показалась ему еще большей, чем он предполагал. Но тут ему пришло на ум сначала посоветоваться со своим приятелем-испанцем, и, обратившись к Лодовико, он сказал ему:
— Камень кажется мне действительно очень хорошим; но все же возможно, что твой товарищ тебя обманул; и чтобы рассеять сомнения, если ты ничего не имеешь против, я тайно покажу его одному знатоку, моему хорошему приятелю. И если камень таков, каким он выглядит, я дам тебе не только просимое тобою, но все, что будет мне по средствам.
На это Лодовико сказал:
— Не надо, не делайте этого; ведь меня могут осудить как вора.
Монах ответил:
— Право же, не бойся; я тебе обещаю, что не выйду из этой церкви, а только подойду к главным воротам, где находится один испанец, большой знаток драгоценных камней, очень порядочный человек и мой духовный сын; я покажу ему камень с большими предосторожностями и тотчас же возвращу его тебе.
В ответ на это Лодовико сказал:
— Увы мне, боюсь я, как бы не стать вам сегодня виновником моей смерти; если бы было возможно, то я бы не согласился. Но во всяком случае прошу вас хорошенько подумать: почему это вы так доверяетесь испанцам? Ведь они всегда были людьми ненадежными.
Монах ответил ему:
— Предоставь заботу об этом мне. Если бы он был самым плохим человеком на свете, то и тогда бы он меня не обманул, так как он питает ко мне не меньшую любовь, чем к себе самому.
И, покинув Лодовико, монах отправился туда, где с большим нетерпением поджидал его Диэго. Последний, завидев брата Антонио, приветствовал его, как полагается, а монах, ответив на приветствие, отвел феррарца в сторону и, показав тайком свою великую драгоценность, попросил его, ради любви к нему, сказать, сколько она на самом деле стоит. Посмотрев на камень, Диэго сначала выказал изумление, а затем с улыбкой сказал:
— Мессер, вам угодно надо мной смеяться? Ведь это карбункул самого папы!
Монах радостно ответил:
— Не заботьтесь о том, кому он принадлежит; скажите мне одно: сколько, по-вашему, стоит этот камень?
Феррарец, продолжая улыбаться, сказал:
— Да зачем это? Вы и сами знаете это лучше меня. Но, должно быть, вы хотите испытать мои познания, и потому, раз вам этого хочется, извольте, я скажу: только один папа или Венецианская республика могли бы его купить за настоящую цену[109].
На это монах ответил:
— Если ты дорожишь своей душой, скажи мне по правде, какая ему цена.
— Увы! — сказал Диэго. — Хотя нынче драгоценные камни и очень упали в цене, я при всей моей бедности предпочел бы этот карбункул тридцати тысячам дукатов.
И, снова посмотрев на камень, он поцеловал его и прибавил:
— Да будет благословен край, произведший тебя!
Затем, отдавая камень монаху, он спросил его:
— Скажите по правде, ведь он принадлежит папе?
— Да, конечно, — ответил монах, — однако нельзя его никому показывать, так как его святейшество желает, чтобы камень увидели только на его митре, и я иду для того, чтобы его туда вставили.
С этими словами монах распрощался с менялой, с радостью в душе вернулся к Лодовико и сказал ему:
— Сын мой, камень очень хорош, но все же не такого высокого качества, как ты думал; я все-таки куплю его, чтобы вставить в одно из распятий нашей церкви. Сколько бы ты желал получить за него?
Тот ответил:
— Не говорите так, ибо я хорошо знаю, что это за вещь; и если бы я мог сохранить ее при себе, не подвергая свою жизнь опасности, то, конечно, я бы крайне разбогател; но я предпочитаю спокойно отделаться от нее здесь, чем продавать ее где-нибудь в другом месте, подвергая себя опасности; и для того чтобы вы мне помогли в моей нужде, я отдаюсь в ваши руки; поступите же так, как велит бог и ваша совесть, раз уже вы предназначаете этот камень для вашей церкви.
Монах сказал ему:
— Будь благословен, сын мой! Но, принимая во внимание, что мы, бедные монахи, не имеем других доходов, кроме милостыни, получаемой от благочестивых людей, да и ты тоже беден, мы не должны обижать друг друга; и чтобы показать тебе пример, я дам тебе сейчас двести дукатов, и, когда тебе случится затем снова быть здесь, я приобщу тебя к милостям божьим, посланным нам за это время.
Лодовико снова заплакал и сказал:
— Мессер, вы человек божий, а не стыдитесь назначать такую ничтожную цену! Да не допустит бог, чтобы я дал такой промах!
На это монах ответил:
— Не волнуйся, милый человек, и не плачь без нужды; скажи мне, сколько бы ты хотел получить?
— Сколько бы я хотел? — сказал Лодовико. — Я полагаю, что сделаю большее пожертвование для вашей церкви, чем те, кто ее основали, заложив первый ее камень, если продам вам эту драгоценность за тысячу дукатов.
Брат Антонио, в котором боролись злейшая скупость и желание получить редкостную драгоценность, начал подтягивать парус вверх, в то время как Лодовико тянул свой конец вниз, пока наконец после долгого спора они не сошлись на середине, то есть на пяти сотнях дукатов. И, направившись вместе в собор святого Марка[110], они вошли в келью. Здесь, спрятав рубин в свою шкатулку, монах отсчитал Лодовико пятьсот дукатов чистым золотом; тот, получив деньги и зашив их с помощью монаха в свое платье, распростился с ним и, напутствуемый его благословением, быстрее ветра направился к собору святого Петра. Там он дал знак поджидавшему его с тревогой товарищу, и немного погодя они сошлись в условленном месте, а затем распустили по ветру паруса — и лови их, брат Антонио, где знаешь! Монах, крайне довольный своей покупкой и полагавший, что он стал богачом, задумал при посредстве одного ювелира, своего друга и кума, перепродать драгоценный камень самому господу богу; позвав ювелира к себе и с большими предосторожностями показав ему редчайший камень, он спросил его:
— Что скажете, кум? Неплохое приобретение для монаха?
Кум, посмотрев на камень, рассмеялся; увидев это, монах, продолжая улыбаться, спросил, над чем тот смеется, на что кум ответил:
— Я смеюсь над нескончаемыми и разнообразными плутнями, к которым прибегают мошенники, чтобы надувать неосторожных людей; могу вам поручиться, что мало кто признал бы этот камень поддельным.
— Как так? — вскричал монах. — Разве он не настоящий? Какая ему цена? Рассмотрите его как следует, ради бога!
Но кум ответил:
— Я его уже хорошо рассмотрел и уверяю вас, что эта вещь стоит ровно столько, сколько стоит золото оправы; а цена ему — меньше десяти дукатов; а чтобы вы сами могли судить, я покажу вам, в чем дело.
И, взяв ножик, он ловко вынул камень из оправы, а отодрав фольгу, показал монаху прозрачнейший хрусталь, который в солнечных лучах загорелся, как огонь. Монаху, узревшему обман, показалось, что небо обрушилось ему на голову и земля уходит из-под ног; в дикой ярости и безмерном отчаянии он схватился за голову и стал раздирать себе лицо старческими ногтями. Кум, дивясь этому, спросил:
— Что с вами, кум?
— Увы, сын мой! — отвечал монах. — Смерть моя! Ведь я заплатил за него пятьсот золотых флоринов; но, ради бога, проводите меня до собора святого Петра, где находится один разбойник, испанский меняла, посоветовавший мне купить этот камень как настоящий. Конечно, он сговорился с продавцом.
Кум потешался над всем этим, но все же захотел услужить монаху, и, сев на лошадей, они весь день искали прошлогоднего снега; не найдя же его, благочестивый брат вернулся домой скорбный и печальный. Там он слег и, плача, ударяя себя в грудь и колотясь головой об стену, вызвал этим у себя такую горячку, что, не вспомнив даже о святых таинствах, в скором времени распростился с этой жизнью. Таким образом, те большие богатства, которые он приобрел от продажи небесного отечества, стали для него (и поделом!) причиной вечного оттуда изгнания, и в последний свой путь он не мог захватить даже столько, чтобы ему хватило заплатить великому перевозчику Харону за переправу на противоположный берег в город Дите[111]. От подобной переправы избави, господи, меня и всех верных христиан! Аминь.
Так многочисленны скрытые издевательства и коварные обманы, к которым прибегают монахи в их сношениях с несчастными мирянами, что не приходится удивляться, если и сами они в свой черед попадают впросак благодаря ухищрениям ловких людей; а так как они не привыкли, чтобы их обманывали, и самонадеянно полагают, что никто не сумеет их провести, то, когда кому-нибудь из непосвященных мирян удается их надуть, они приходят в отчаяние, приводящее их к смерти, как это изображено в предыдущей новелле. Но, твердо решив впредь не писать более об этом зловредном и гнусном отродье, хотя написанного мною о нем далеко еще не достаточно, я, чтобы раздосадовать их еще больше, на будущее время налагаю сам на себя запрет молчания, оставляя нераскрытыми бесчисленные их тайны, которые известны только очень немногим мирянам. Я не дам себя увлечь, сколько бы ни тянуло меня мое перо, и не буду рассказывать о дикой, смертельной вражде и о гнуснейшей зависти, которые наблюдаются не только между различными орденами, но и в пределах какого-нибудь одного монастыря, очень похожие на распри между придворными великих государей; но что еще хуже, так это то, что они вовлекают неразумных мирян в свои раздоры, так что те и дома и на улице публично о том спорят, становясь на сторону то францисканцев, то доминиканцев. Умолчу также о тысяче других глупостей. Однако, оставив их в покое и предоставив им без помехи владеть тем, чем они пользовались в течение стольких столетий, продолжим наше приятное путешествие, направившись в другие края; а кто пожелает и впредь продолжать с ними водиться, пусть делают это на свой страх и ответственность.
Я же должен ясно и открыто заявить, что всюду, где я изображал поведение монахов, — будь то в десяти предыдущих новеллах или в каком-либо другом месте — я делал это без всякого намерения чернить тех из них, которые неукоснительно исполняют достойные и святые правила; хотя такие монахи встречаются редко и потому судить о них трудно, тем не менее они — несомненные светочи и устои нашей христианской веры. И человек, здраво рассуждающий, не должен особенно удивляться тому, что среди несметной толпы монахов есть бесчисленное множество порочных негодяев: ведь и сонмы ангелов всемогущий и великий бог сотворил добрыми и совершенными, однако же среди лучших из них нашлось немало злых, которые и были низвергнуты божественным правосудием с неба в самые глубины бездны; и то же самое относится к Христу, истинному спасителю нашему, принявшему человеческую плоть во искупление грехов наших прародителей, ибо и в малом избранном им стаде нашелся бессовестный Иуда, продавший его коварным иудеям. Однако ни грех ангелов, ни грех Иуды не могли никоим образом запятнать добродетель устоявших. Отсюда мы должны заключить, что безмерные пороки плохих монахов не могут очернить добродетель и совершенство добрых и вмениться им в вину; скорее наоборот: чем более тяжки преступления злых, тем более ярким светом будет отмечена непорочность добрых; и подобно тому, как рядом с черным вороном белоснежный голубь становится еще белее, точно так же и возмутительные поступки и явное поругание вечного бога, чинимое этим зловредным отродьем, лишь являются постоянным утверждением славной жизни добродетельных; но так как трудно, пожалуй, с уверенностью отличить ныне добрых от злых, ибо последние, как было о том сказано, превратившись из пастыря в волка, кутаются в шкуры кротких агнцев, то я, прежде чем закончить свои обличения, замечу еще, что для тех, кто хочет жить, не подвергая себя соблазну и позору, было бы удобнее и полезнее, если бы их духовные начальники, которые лучше всего знают свою же монету, выбили на них какое-нибудь новое и особенное клеймо и чтобы всякий, как при первом взгляде на отмеченных знаком евреев, мог обнаружить обман. Но так как такое предложение нужно внести на рассмотрение главных монашеских капитулов, а я занят другими делами, то оставлю уж мир таким, каким его нашел. И, положив радостный конец этой первой части, с помощью творца и к удовольствию слушателей перейду ко второй.
Пролог
Поделиться книгой: