Новеллино

Повествование

Как всякому должно быть известно, жители Сполето[158] и Черрето[159] в качестве монашков ордена святого Антония постоянно бродят по Италии, ища и собирая дары согласно обетам, принесенным ими святому Антонию, и под этим предлогом произносят проповеди и творят мнимые чудеса; и с помощью всяких ловких надувательств, на какие они только способны, они плотно набивают себе карманы деньгами и другим добром, после чего возвращаются домой бездельничать. Таких монахов ежедневно появляется в нашем королевстве больше, чем в какой-либо другой области Италии; особенно же часто они направляют свой путь в Калабрию и Апулию, где находят много подаяния и мало ума в головах. Таким-то образом, в январе месяце прошлого года прибыл в Чериньолу[160] один из этих черретанских монашков; за ним следовал осел, нагруженный котомками, и пеший мальчик-прислужник, собиравший подаяние и заставлявший коня склонять колени в знак почтения к мессеру барону святому Антонию, как они это любят делать. Въехав в деревню, монашек увидел около дома одного очень богатого хозяина двух огромных кабанов; так как хозяина не было дома, то хозяйка подала монашку милостыню с большим усердием, нежели другие, вследствие чего тот решил, что ему удастся здесь поживиться. Прикинувшись преисполненным любви к ближним, он обернулся к своему слуге и тихим голосом, но все же так, чтобы женщина слышала его, сказал:

— Какая жалость, что такие прекрасные кабаны должны вскоре внезапно околеть!

Услышав эти слова, женщина насторожилась и сказала:

— Мессер, что вы говорите о моих кабанах?

Монашек ответил:

— Я говорю только, что большая ошибка природы — допустить, чтобы эти кабаны через несколько часов околели, не принеся никакого барыша.

Весть эта поразила женщину в самое сердце, и она сказала:

— Умоляю тебя, божий человек, открой мне причину этой напасти и скажи, нет ли способа предотвратить ее!

На это монашек ответил:

— Добрая женщина, я могу тебе только сообщить, что существует один верный признак, которого ни один живой человек не может рассмотреть, кроме нас, монахов, обладающих благодатью нашего барона, мессера святого Антония. И помочь этому можно было бы только в том случае, если бы у меня был здесь хоть один из наших освященных желудей.

Женщина сказала:

— Посмотрите, ради бога, не найдется ли у вас хоть одного из них, потому что я хорошо заплачу вам.

Монашек обернулся к своему слуге, который был хорошо обучен этому искусству, и сказал:

— Мартино, посмотри, не осталось ли в наших котомках желудей.

Слуга ответил:

— Мессер, осталось только два, что я приберег для нашего осла, который так часто заболевает.

Тогда монах сказал:

— Пожертвуем их этой женщине, чтобы не погибли эти прекрасные кабаны. Ведь она не будет неблагодарной и не оставит без попечения нашу больницу, но даст нам немного холста на простыни для наших больных.

Женщина воскликнула:

— Заклинаю вас святым крестом господним, спасите моих кабанов от такой злой участи, и я подарю вам кусок нового тонкого холста, из которого вы сошьете не одну, а целых две пары простынь для вашей больницы!

Монашек тотчас же приказал Мартино подать ему упомянутые желуди, велел принести сосуд с водой, положил в него порядочно отрубей и, смешав с ними освященные желуди, поставил их перед кабанами, которые, будучи голодными, тотчас же сожрали все дочиста. Тогда монашек, обернувшись к женщине, сказал:

— Теперь вы можете считать своих животных спасенными от угрожавшей им жестокой смерти. Будьте же добры помнить об оказанном мною вам благодеянии и отпустите меня поскорее, ибо я тотчас же собираюсь отправляться с богом восвояси.

А спешка эта была вызвана опасением монаха, чтобы тем временем не вернулся муж и не ускользнула добыча, на которую он рассчитывал. На это женщина любезно дала ему обещанный кусок холста, получив который монашек тотчас же сел на лошадь и, выехав из деревни, направился по дороге Трех Святителей, чтобы затем поехать в Манфредонию[161], где он каждый год находил хорошее пастбище.

Вскоре после отъезда монашка вернулся домой с поля хозяин. Выйдя ему навстречу, жена с веселым лицом сообщила ему новость о том, как его кабаны были спасены от внезапной смерти с помощью освященных желудей святого Антония, а также о холсте, который она пожертвовала больнице для бедных, чтобы вознаградить монаха за столь великое благодеяние. Муж, с удовольствием выслушавший весть о том, как его кабаны были спасены от большой опасности, был весьма опечален, узнав, что его холст переменил владельца; и, если бы он не спешил вернуть его обратно, он бы хорошенько отлупил жену по спине дубовой палкой. Но так как дело не терпело промедления, то он только спросил у жены, давно ли уехал монашек и по какой дороге он направился. На это жена ответила ему, что это случилось менее четверти часа тому назад и что монашек поехал по направлению к Трем Святителям. Тогда этот славный человек взял с собой шесть вооруженных молодых людей, и все они с величайшей поспешностью пустились по следам монашка. Не успели они пройти и мили, как издали увидели его и начали свистать и громким голосом приказывать ему остановиться, в то же время не переставая за ним гнаться. Обернувшись на крики и увидав, что все эти люди с гиканьем мчатся за ним, монашек сразу понял, в чем дело, и решил пустить в ход свои обычные штуки. Он тотчас же велел Мартино дать ему холст, положил его впереди седла и, повернувшись спиной к своим врагам, взял огниво, ловко высек огонь, поджег им кусок трута и, когда преследователи были уже совсем близко, сунул зажженный трут в складки холста. Затем он обернулся к своим врагам и сказал им:

— Что вам угодно, добрые люди?

Хозяин кабанов выступил вперед и сказал:

— Подлый трус и мошенник, мне очень хочется проткнуть тебя этой пикой за то, что ты не постыдился войти в мой дом и обманным способом похитить у моей жены холст, чтобы тебя собаки загрызли!

Монашек, не говоря ни слова, бросил ему холст на руки и сказал:

— Бог да простит тебя, добрый человек! Я не похищал этого холста у твоей жены; она сама по доброй воле принесла его в дар беднякам нашей больницы. Но бери свой холст, во имя бога! Я же полагаюсь на нашего мессера барона святого Антония, который в скором времени явит тебе очевидное чудо, спалив огнем не только этот холст, но и все твое остальное имущество.

Получив обратно свой холст, крестьянин не обратил никакого внимания на ругню и проклятия монашка и повернул обратно домой. Но не успел он проехать даже расстояние, на которое можно бросить рукой камень, как услышал запах горелого и увидел дымящийся холст; и то же самое увидели и услышали все его спутники. С величайшим страхом, какой он когда-либо испытывал, он бросил холст на землю и, раскрыв его, увидел, что он весь охвачен пламенем. Пораженный ужасом и опасаясь худшего, он призвал монашка, заклиная его любовью божией вернуться обратно и помолиться своему чудотворцу святому Антонию, дабы тот снял с него суровый приговор, который так быстро осуществился. Монашек, не желая сжигать холст до конца, не стал дожидаться долгих уговоров и быстро вернулся обратно; приказав Мартино потушить вспыхнувшее пламя, он тотчас же бросился на землю и, притворно заплакав, сделал вид, что усердно молится. Исполнив это и успокоив хозяина насчет других последствий совершенного им проступка, он вернулся вместе с ним в деревню. Здесь, услышав новость о совершившемся чуде, весь народ, мужчины, женщины и даже дети, взывая о милосердии, вышли ему навстречу, и он въехал в деревню с не меньшей славой, чем Христос, вступивший в Иерусалим. Ему поднесли столько подарков и приношений, что десять ослов не могли бы их свезти, и он, обратив большинство этих вещей в звонкую монету, богатый и радостный, уехал, чтобы уже больше не возвращаться туда для наполнения своей котомки.

Мазуччо

Многочисленны и разнообразны способы, с помощью которых смертные пытаются заполучить большую добычу, не очень-то себя физически утруждая, как это доподлинно показали три рассказанные новеллы; и можно с уверенностью сказать, что уловки эти были в самом деле забавными и применялись с большой хитростью и изощренными приемами. Но тот способ, о котором я намереваюсь рассказать далее, будет не менее веселым, чем другие, и тем более достоин смеха, что те, кто его применили, получили прибыль без всякой ловкости и мастерства, не очень утруждая себя или вовсе без всякого труда.

Новелла девятнадцатая

Доблестному и великолепному мессеру Бернардо де Роджери[162]

Два каванца[163] направляются в Неаполь; один из них, выбившись из сил, остается в Торре-дель-Греко[164], другой в поздний час прибывает в Понте-Ричардо[165] и здесь ночует. Некий амальфиец выходит отсюда ночью; он пугается, видя повешенных, и обращается к одному из них с речью. Каванец, думая, что его зовет товарищ, спешит к нему. Амальфиец бежит и, видя, что его преследуют, бросает свой мешок. Каванец подбирает мешок, сходится с приятелем и возвращается домой.

Посвящение

Желая вспомнить в моем повествовании наиболее достойнейших друзей моих и запечатлеть их имена в моем сочинении и тем самым сохранить о них память и будучи побуждаем подобным долгом, должен я, прежде чем двигаться вперед, вспомнить о столь совершенном и редкостном друге и посвятить тебе эту новеллу столь веселого содержания, от которой ты получишь удовольствие, а кроме того, в самом начале ее узнаешь кое-что о происхождении почти что наших сограждан, жителей Кавы, с тем чтобы ты, в настоящее время их осторожнейший подеста и правитель, мог вынести достоверное суждение о том, должны ли были современные жители отклоняться от пути древних.

Повествование

Кава, весьма древний и вернейший город, в недавнее время отчасти возведенный в дворянство, как известно, всегда изобиловал отличными мастерами — каменщиками и ткачами. И это искусство или мастерство их так пошло на пользу горожанам и они настолько обогатились деньгами и прочим движимым и недвижимым имуществом, что во всем нашем королевстве только и было разговора, что о богатстве каванцев. И если бы дети пошли по пути отцов и по следам предков, то не впали бы в ту крайнюю и необычайную бедность, в которой ныне живут. Но, видимо, они презрели богатства, приобретенные таким утомительным ремеслом, и, ни во что не ставя преходящие дары Фортуны, в поисках доблести и благородства как благ неизменных и пребывающих, захотели стать они новыми законоведами, врачами, нотариусами, а иные — воинами или рыцарями, так что в тех же самых домах, в которых прежде не найти было ничего, кроме ткацких станков или орудий каменщиков, теперь взамен того можно видеть по всем углам стремена, шпоры и золоченые пояса. По какой из двух указанных дорог следовало им идти и какой следовало избегать, о том предоставляю судить не только тебе, но и всякому, кто в часы досуга прочтет эту новеллу, которая поможет ему прийти к правильному выводу.

Продолжая свое повествование, скажу, что в те времена, когда знаменитый зодчий Онофрио де Джордано[166] начал свои удивительные сооружения в Новом замке[167], большинство мастеров и подмастерьев Кавы отправилось в Неаполь для работ на этой постройке. В числе их было и двое парней из поселка Приато. Раз в воскресный день они отправились в Неаполь вместе с одним из мастеров, привлекаемые еще в большей мере желаньем увидеть город, в котором им еще не приходилось бывать, нежели соблазном заработка. Шли они с другими каменщиками из Кавы, толпа которых растянулась по дороге, и случилось, что, непривычные к долгим переходам, порядком поотстали; не зная дороги и бредя по следам товарищей, они так устали, что лишь к ночи добрались до Торре-дель-Греко, где один из них, уставший больше остальных, предложил заночевать. Другой же, набравшись бодрости и полагая, вероятно, что ему удастся нагнать товарищей, стал ускорять свой шаг, но это оказалось напрасно, и на полпути между Торре-дель-Греко и Неаполем его настигла темная ночь. Очень раскаиваясь в том, что бросил товарища, он все же продолжал трусить рысцой, не зная сам куда держать путь, и пришел наконец в Понте-Ричардо. Увидя стены и ворота города, он подумал, что найдет здесь приют. Одолеваемый усталостью и желая укрыться от моросившего дождя, он подошел к городским воротам. Он долго стучал в них камнем, но никто ему не отвечал. Вынужденный быть терпеливым, парень сел на землю, прислонил голову к воротам и, решив обождать здесь товарища до утра, забылся легким сном.

Случайно в этот самый день из Амальфи вышел в путь один бедняк портной, взваливший себе на спину мешок, набитый кафтанами, которые он собирался на следующее утро продать на рынке в Неаполе. Ночь и усталость также настигли его вблизи Торре-дель-Греко, и он остановился там, решив рано утром прийти на место, чтобы вовремя сбыть свой дешевый товар. Едва успела пройти полночь, как он уже проснулся. Обманутый луною и полагая, что близок рассвет, он двинулся дальше в путь. Так шел он, не замечая наступления дня, пока не достиг прибрежных песков. Здесь, пройдя Орти[168], заслышал он звон, призывавший монахов к заутрене. Из этого портной заключил, что ночь далеко еще не прошла, и тут вспомнились ему повешенные в Понте-Ричардо.

А так как он был родом из Амальфи, жители которого по природе смирны и не обладают мужеством, то им овладел сильный страх, и, подвигаясь медленным шагом, бедняк не решался пройти мимо этого места, в то же время боясь повернуть обратно. Разум его был затуманен страхом, и при каждом шаге ему мерещилось, что один из повешенных приближается к нему. Когда же он подошел к месту, вызывавшему в нем такой ужас, и несмотря на то, что находился против виселиц, не заметил, чтобы кто-нибудь из повешенных шевелился, он решил, что главная опасность миновала. Пожелав тогда подбодрить себя, он сказал:

— Эй, ты, повешенный, не хочешь ли отправиться в Неаполь?

Каменщик-каванец, недавно прилегший и спавший легким сном, уловил сперва звук шагов и подумал, что это его товарищ; когда же он услышал, что его приглашают идти в Неаполь, то убедился в этом окончательно и тотчас же ответил:

— Ладно, иду сейчас.

Когда амальфиец услышал этот ответ, он решил, что с ним заговорил повешенный, и от этого был до того поражен страхом, что чуть не упал на месте замертво.

Однако, придя немного в себя и видя, что заговоривший подходит к нему, он решил, что медлить не приходится, и, бросив свой мешок, пустился бежать во всю прыть по направлению к Маддалене[169], беспрерывно призывая жалобно Христа. Каменщик-каванец, заслыша крик и видя столь поспешное бегство, подумал, что на товарища кто-нибудь напал; он побежал за ним вслед, крича:

— Вот я бегу к тебе! Подожди меня, не бойся!

Слова эти были для убегавшего лишь причиной нового страха. И тут гнавшийся каменщик вдруг наткнулся на мешок, брошенный портным. Подняв этот мешок, с виду наполненный чем-то ценным, и припомнив, что у его товарища такого мешка не было, он понял, что убегавший — не тот, за кого он его принял. Не заботясь ни о чем, каменщик вернулся со своей находкой на то неудобное место, где проводил ночь, и, присев там, стал дожидаться, чтобы с наступлением дня товарищ или кто-нибудь другой проводил его до Неаполя.

А портной-амальфиец, крича и стеная от ужаса, добежал до таверны, что у моста, где встреченные им таможенные спросили о причине его криков. В ответ им он заявил, что ясно видел, как повешенный сорвался с виселицы и потом гнался за ним до самой реки. Ему без труда поверили, и таможенные, испугавшиеся не менее его самого, впустили его к себе; после этого, заперев двери на засов и беспрерывно крестясь, они не выходили из дому до самого рассвета. Когда второй каменщик-каванец вместе с другими своими земляками с наступлением дня добрались до Понте-Ричардо, его товарищ, услышав его голос, вышел к ним навстречу и рассказал о своем приключении. Вновь пришедший, будучи хорошо знаком с этой местностью, сразу сообразил, как все это могло произойти; и, чтобы не потерять добычи, они решили возвратиться по дороге, идущей на Сомму[170]. Так они и сделали и, поделившись доставшимся им добром, вскоре затем возвратились в Неаполь. Весть о случившемся через несколько дней распространилась по всей стране, и повсюду рассказывали как несомненную истину, что повешенные ночью гоняются за одинокими путниками, проходящими мимо Понте-Ричардо, и сочиняли по этому поводу разные басни, вследствие чего не было в тех краях крестьянина, который, проезжая через это место до наступления дня, не осенил бы крестным знамением себя и животное, на котором ехал; да и другие люди проезжали по этой опасной дороге с большой осторожностью.

Мазуччо

Самым разнообразным и необычным бывает страх, который мертвые имеют обыкновение внушать живым, как это видно из ежедневного нескончаемого нашего опыта; случается иногда, что, когда кто-нибудь идет ночью и бывает охвачен таким чрезмерным страхом, что начинает видеть все таким образом, что одну вещь принимает за другую, он потом сочиняет об этом самые необычайные, чудесные и совершенно неслыханные сказки, о чем отчасти было рассказано в прошлой новелле. Она напомнила мне и побудила описать далее другой вид страха, полностью отличающийся от уже описанного, и рассказать, как некто, будучи очень напуганным, но пришпориваемый горячим пламенем любви, добровольно пошел навстречу тому, что внушало ему такой страх, в результате чего последовало много замечательных и забавнейших вещей, о которых и сообщит следующий рассказ.

Новелла двадцатая

Почтенному Джоан-Франческо Караччоло[171]

Джакомо Пинто любит одну вдову. Мессер Анджело обещает, что при помощи чернокнижия даст ему возможность овладеть ею. Он ведет его в одно место, уверяя, что там будет говорить с ним сам дьявол; тот верит этому, бросает дьяволу несколько животных и в страхе убегает. Случай разглашается; Джакомо поступает на военную службу и там образумливается и обогащается.

Посвящение

Зная всю глубину твоего ума, доблестнейший Джоан-Франческо, я совершенно убежден, что ты легко сможешь понять, сколь трудно познать могущество великого господина Амура и как часто под его влиянием безумцы становятся мудрыми, а рассудительные безрассудными, отважные трусами, а робкие смелыми; кроме того, почти как вершитель всеобщих судеб, он низводит богатых до крайней нищеты, а бедным иногда возвращает благоприобретенное когда-то достояние. А поскольку я полагаю, что нет нужды приводить тебе, следовавшему с юных лет за всемогущественным Амуром, новые подтверждения его власти и рассказывать, как часто многие проницательные и осторожные мужи и дамы, подогреваемые его горячим пламенем, собственными руками предавали себя суровой и жестокой смерти, то в настоящей новелле я покажу тебе лишь еще одно проявление его власти над одним нашим благородным горожанином, не слишком мудрым и не слишком смелым, который, будучи пронзен любовью, стал необыкновенно рассудительным и более отважным, чем это можно было бы требовать от обычного человеческого сердца, и вследствие этого, будучи крайне бедным, он сумел обогатиться с достойной похвал славой и доблестью и извлечь удачу из своих многочисленных горестей. Valete[172].

Повествование

Несколько лет уже прошло с тех пор, как в Салерно проживал один юноша благородного и древнего рода, по имени Джакомо Пинто. Хотя он и проживал в Седжо-ди-Портанова[173], месте, считаемом нами обыкновенно академией здравого смысла в нашем городе, однако более подходящим для него местожительством была бы деревня Монте, обитатели которой, как говорят, того же происхождения, что и наши предки. Будучи скудно наделен имуществом и небогат разумом, но обладая некоторым душевным благородством, он влюбился в одну вдову, молодую и очень красивую женщину, доводившуюся свояченицей одному из наших стратиков. Не имея никакого опыта в любовных делах, он повел себя так искусно, что любой ребенок в Салерно заметил бы это, вследствие чего все мужчины и женщины с превеликим удовольствием болтали и острили на его счет. Но, пораженный неведомой ему раньше стрелой, он не обращал внимания на эти подтрунивания и тщетно тратил силы, страстно преследуя намеченную цель.

В числе жителей того же квартала был один человек, которого дурачества Джакомо беспрерывно увеселяли. Звали этого синьора Лоизи Пагано; был он человеком большого ума, приятный, хорошо воспитанный, и только ему одному доверялся Джакомо, беседуя с ним о своей безудержной страсти. С каждым часом все более убеждаясь в том, что мозги синьора Пинто не совсем в порядке, Лоизи решил подшутить над влюбленным и одновременно проучить некого нового Гонеллу[174], тоже салернитанца, по имени мессер Анджело, никем еще не наказанного, несмотря на бесчисленные его проделки, который то под видом врача, то под видом купца (хотя был он на самом деле всего лишь кузнецом) бродил по всей Италии и часто возвращался домой с плотно набитым кошельком. И однажды, когда Джакомо толковал с Лоизи по обыкновению о своих чувствах, последний сказал:

— Милый Джакомо, видно, что ты не очень-то желаешь избавиться от своих страданий, если не прибегаешь к средству, которым легко мог бы воспользоваться. Знай, что мессер Анджело — самый великий чернокнижник, какого только можно сыскать на земле, и я могу подтвердить это, так как он помог мне одержать победу в различных любовных приключениях; а ведь со стороны своей матери он приходится тебе родственником. Почему бы тебе не пойти к нему и, подольстившись, не попросить, чтобы он помог своим искусством в твоем деле? Несомненно, что, если он только захочет, ты будешь вполне удовлетворен; а если бы случилось, что мессер Анджело вздумает занести тебя в список других, уже обманутых им, то дай волю рукам, чтобы в случае, если ему придет еще раз охота надуть благородного дворянина, ему пришлось бы вспомнить о тебе.

Услышав это, Джакомо, которому показалось, что он уже добился полного исполнения своих желаний, очень обрадовался и, горячо поблагодарив друга, обещал поступить так, как ему было сказано. Лоизи, с трудом отделавшись от него, быстро направился к мессеру Анджело и рассказал ему о шутке, которую он затеял с целью вволю позабавиться. Мессер Анджело, не подозревая ничего о намерениях Лоизи, в одинаковой мере желавшего и того, чтобы мессер Анджело был хорошенько избит, и того, чтобы Джакомо оказался в дураках, крайне обрадовался, что ему дают в руки зверя для новой травли. И прежде чем разойтись, они условились о том, что каждому из них надлежит делать. Вскоре затем Джакомо призвал к себе мессера Анджело и, почти плача, втайне поведал ему о своей всему миру уже известной страсти, а затем прибавил:

— Свояк, нужда рождает друзей. Недавно узнал я о том, что ты великий чернокнижник, и я не сомневаюсь, что с помощью твоей науки ты, если только того пожелаешь, избавишь меня от моих мучений. Так вот, во имя бога, прошу тебя, соблаговоли оказать мне содействие в моей нужде, дабы я мог сказать, что ты не только помог мне овладеть дамой, но вместе с нею подарил мне и жизнь.

Мессер Анджело с любезной улыбкой ответил, что со своей стороны вполне готов к услугам, а затем, поговорив немного об этом предмете, наконец сказал:

— Милый Джакомо, я не знаю, насколько могу на тебя положиться, так как для этого дела необходимо обладать величайшим мужеством.

Джакомо сказал:

— За этим дело не станет. Знай, что я готов отправиться в самый ад: такую отвагу вселил в меня Амур!

Тот ему ответил:

— Дело обстоит еще хуже, так как придется вести разговор лицом к лицу со злейшим дьяволом, именуемым Барабасом[175], которого одного я могу подчинить своей власти.

Джакомо сказал:

— Я готов говорить с самим сатаной, который сильнее его, если такова будет твоя воля или если нужда того потребует.

— Да поможет тебе бог, — ответил чернокнижник. — Но как раздобудем мы вещи, необходимые нам для этого? Так, например, нам нужна шпага, которой был убит человек.

Джакомо немедленно ответил:

— У меня есть такая шпага. Она принадлежала моему брату, который убил ею более десяти человек.

Тогда Анджело сказал:

— Итак, у нас есть то, что, по-моему, труднее всего было бы раздобыть; остальное мы достанем без труда; тем не менее позаботься теперь же, чтобы у нас был наготове, когда я того потребую, большой черный баран и четыре жирных каплуна. Мы дождемся, когда луна будет на ущербе, — и тогда уж предоставь дело мне: я устрою так, что добыча попадет прямо в твои когти и эта женщина станет твоей женой или любовницей, как ты того пожелаешь.

Джакомо, крайне обрадованный этим предложением, сказал, что приготовит все к назначенному сроку; а мессер Анджело, уйдя от него, зашел к Лоизи и рассказал ему, о чем они сговорились с Джакомо. И чтобы не произошло между ними какого-нибудь недоразумения, они не раз еще сходились вместе, прежде чем наконец приступить к исполнению столь забавно окончившейся проделки. По прошествии нескольких дней, в течение которых Джакомо не переставал приставать к мессеру Анджело с просьбами о помощи, тот сказал ему:

— Я-то, свояк, уже давно готов; но раздобыл ли ты то, о чем я тебе говорил?

— Да, конечно, — ответил тот, — и судьба была ко мне в этом весьма благосклонна, так как у моей свояченицы нашлись превосходнейшие в мире каплуны, и я приказал принести ко мне четырех самых лучших; а кроме этого мне случайно достался баран величиной с быка, необыкновенно черный и с четырьмя рогами — прямо страшно на него смотреть.

Мессер Анджело в полном восторге ответил ему:

— Свояк, с некоторых пор ты кажешься мне совсем другим человеком: видно, любовь обострила твой ум настолько, что ты мог бы научить рака таблице умножения! Кто бы другой разыскал все это в столь короткий срок? Теперь будь готов: в эту же ночь я приду за тобой.

И, выйдя от него, он уговорился с Лоизи, чтобы тот, когда, по его мнению, наступит надлежащее время, поджидал его в условленном месте. С наступлением же ночи он направился к Джакомо и сказал ему:

— Не пойти ли нам? Уже пора.

Тот ответил:

— Я готов, мессер.

Тогда мессер Анджело взял отмеченную убийством шпагу, взвалил на спину Джакомо барана, дал ему в руки по паре каплунов, и они отправились в одно место, где находились разрушенные хижины, в одной из которых спрятался с несколькими людьми Лоизи, пожелавший поделиться с ними своей веселой забавой. Прибыв туда, мессер Анджело сказал, обратясь к Джакомо:

— Знай, свояк, что мы пришли в такое место, откуда не можем уйти обратно, не подвергаясь большой опасности; однако мужайся; и я не премину тебе сказать: что бы ты ни увидел и ни услышал и сколь бы ни было это устрашающим, не произноси имени божьего или имени богоматери и не осеняй себя крестным знамением, не то мы будем ввергнуты в пасть Люцифера[176]. Если же ты, как бывает в таких случаях, почувствуешь робость, то поручи себя той поклаже, которая была на осле, шествовавшем в Египет[177], так как на нем сидели святая матерь с сыном, и таким образом мы надуем проклятого богом беса.

Джакомо сказал, что непременно так и сделает.

— Итак, начнем, — сказал чародей. — Повторяй за мной мои слова. Когда же мы окончим наши заклинания и Барабас закричит: «Подай мне хвостатых!», сейчас же бросай ему каплунов; и так же поступи с бараном, когда он потребует рогатого.

Джакомо опять подтвердил, что непременно так и сделает. После этих наставлений мессер Анджело обнажил шпагу и провел ею большой круг на земле, а внутри его начертил какие-то письмена; затем с помощью принесенного с собой огня и склянок со зловонным веществом он произвел ужасный смрад и, словно пробормотав какие-то заклинания, сопровождаемые странными движениями головой, губами, руками и ногами, сказал наконец Джакомо:

— Ступи левой ногой в круг и скажи мне, хочешь ли ты увидеть его перед собой во всем его ужасном безобразии или предпочитаешь услышать, как он будет говорить с тобой из этой хижины, находящейся напротив?

Несчастный молодой человек, которого любовь и глупость заставили храбро прийти сюда, видя, что уже начало этой игры так ужасно, оробел и ответил чернокнижнику, что на первых порах готов удовольствоваться одним голосом дьявола. Он ступил все же одной ногой в круг и, весь дрожа, позабыл об иерусалимской ослице, но зато не оставил ни одного святого на небесах, к которому бы не обратился с мольбой о помощи. Видя, что Джакомо словно перенесся в иной мир, чародей сказал ему:

— Призови трижды Барабаса.

Джакомо, оробев еще больше, призвал Барабаса в первый раз. Тогда Лоизи, нарядившись дьяволом, с помощью аркебузы[178] произвел такой гром и молнию, что от них поистине задрожало бы всякое человеческое сердце. О том, как захотелось Джакомо в эту минуту быть дома, и говорить не приходится. Однако, побуждаемый чародеем, он призвал Барабаса вторично, и дьявол произвел еще более сильный гром, испугав беднягу сильнее прежнего. Чародей, видя, что скотинка стоит ни жива ни мертва, не переставал ее ободрять, приговаривая:

— Не бойся, свояк, мы его так связали, что он не сможет причинить нам зла. Ну же, призови его в третий раз.

Джакомо, неохотно ему подчиняясь, призвал беса в третий раз, но так тихо, что его еле можно было расслышать.

Тогда Лоизи, метнув третью молнию, закричал так ужасно, что Джакомо едва не свалился замертво на месте. Чародей сказал ему:

— Будь спокоен и не бойся: ведь он — наш пленник. Но все же помни, что необходимо произнести заклинание: повторяй за мной громко то, что я буду говорить шепотом.

И, сочинив свое заклинание, он стал побуждать Джакомо произнести его. Повинуясь чародею, Джакомо хотел было открыть рот, но у него только зубы застучали и так сильно затряслись колени, что он с трудом устоял на ногах. Мессер Анджело, испугавшись, не без причины, за жизнь Джакомо и решив, что на этот раз с него будет довольно, сам начал заклинать Барабаса.