Коллонтай

С 1 по 15 марта 1913 года Коллонтай провела в Швейцарии по приглашению левого крыла социал-демократической партии. Как всегда, очень успешно.

Александра Коллонтай и Клара Цеткин добились решения праздновать 8 марта как день солидарности всех женщин в борьбе за свои права. Такое решение в 1910 году принял Второй интернационал.

В нашей стране Международный женский день давно воспринимается с немалой долей иронии и стал поводом для шуток и анекдотов. Но для Коллонтай и ее единомышленниц это была мечта — хотя бы раз в год заставить общество задуматься о женских проблемах.

Коллонтай написала статью под названием «И в России будет Женский день»:

«В 1910 году на второй женской конференции в Копенгагене было вынесено решение ежегодно в каждой стране проводить социалистический женский день. Этот день должен быть демонстрацией солидарности пролетарок, проверкой их готовности к борьбе за лучшее будущее. В то время нам казалось, что осуществить это решение в России невозможно. Это было самое тяжелое время всеобщей депрессии. Разбушевалась мстительная, торжествующая реакция. Рабочие организации были разбиты…

Когда социал-демократическая партия решила в 1913 году провести свой первый женский день, работницы решили взять это дело в свои руки. Первый женский день в России был политическим событием. Все партии, все общественные слои высказали свое отношение к этому событию: одни с ненавистью и насмешками, другие с сомнениями…

Результатом этого первого внушительного опыта работниц России громогласно заявить о своих требованиях были аресты и тюремные приговоры. Но русские работники знают, что все эти жертвы не напрасны… Мы хотим делать наше дело так, чтобы Женский день приблизил нас к главной цели — неизбежной, страстно желаемой социальной революции».

В ноябре 1913 года она писала из Висбадена Щепкиной-Куперник: «Я здесь вся живу своей работой, даже на улице думаю только о ней, почему творю непозволительные рассеянности. На днях шла к источнику минеральной воды и несла в одной руке свою кружечку, а в другой пакет писем для отправки заказным на почте. Зашла на почту, встала в очередь, а сама додумываю наиболее совершенный тип касс страхования… Дошла очередь до меня, тогда я молча ставлю перед почтовым чиновником мою кружечку… «Что вы хотите этим сказать?» — изумленный возглас добросовестного немца…»

Она стала заметным в России человеком.

Составительница «Первого женского календаря. Справочной настольной книги для женщины (матери и учащейся)» на 1914 год Прасковья Наумовна Ариан попросила Коллонтай написать автобиографию. Коллонтай охотно откликнулась:

«Отец — генерал Генерального штаба М. А. Домонтович, мать — финляндская уроженка, из крестьянской семьи… В 1898 году, разойдясь с мужем — инженером, я уехала в Цюрихский университет заниматься политической экономией и статистикой у проф. Геркнера… В 1899 году я вернулась в Петербург уже определившейся марксисткой и сошлась с друзьями одного со мной политического мировоззрения.

Первые мои литературные работы касались воспитания и педагогики. Моя первая статья «Взгляды Добролюбова на воспитание» появилась в сентябрьской книжке «Образования» 1898 года…

Угнетение Финляндии и стойкая борьба этого мужественного народа, с которым у меня всегда были тесные связи и по крови, и по симпатиям, толкнули меня на изучение рабочего вопроса в Финляндии. Итогом моих трехлетних изысканий явился первый том моего политико-экономического исследования «Жизнь финляндских рабочих»…

С 1900 года по 1908 год работала в различных областях с целью организации женщин одного со мной направления… Говорю я свободно только на четырех языках: французском, немецком, английском и русском, немного по-шведски и фински…»

Коллонтай постоянно думала о сыне. Они с мужем разошлись, но отношения остались хорошими. Она беспокоилась не только о мальчике, но и о его отце.

В феврале 1914 года писала сыну из Берлина:

«Дорогой мой мальчик, тяжело думается о тебе, о папочке эти дни… Хочу теперь ускорить свой переезд в Россию. Мне кажется, что надо ближе к тебе, надо быть там, чтобы помочь тебе вести жизнь. Ведь я знаю, как твое сердце болит за папу и как ты живо воспринимаешь все его неудачи и невзгоды…

Хохлинька, дорогой мой! Напиши мне про все дела папины и про всё, что знаешь, невольно мучаюсь за всех вас. И так, так больно за папочку! Но верь, что если у него есть враги, то есть и друзья, которые и ценят, и уважают его.

И ведь враги-то у папы потому, что кругом старый бюрократический мир с его глубокой порчей. Папина честность и благородство им бельмо на глазу…»

Она хотела вернуться. Пожить в Финляндии, чтобы видеть Мишу.

В апреле 1914 года сообщила сыну:

«Милый, родной Хохленыш!

От тебя давно что-то нет вестей. А я начала с этой недели готовиться серьезно к отъезду. Понемногу убираю, укладываю вещи… Не тороплюсь очень только из-за погоды, боюсь попасть в Куузу, когда там еще холодно и не установилась весна, чтобы не расхвораться. Ведь мой противный ревматизм себя постоянно дает знать.

На прошлой неделе у меня был «чай со знаменитостями»: съехались на деловое совещание все самые знаменитые социалистки из Англии, Швейцарии, Австрии, Голландии и т. д. Было очень оживленно и весело. Потом мы примирились с Кларой Цеткин, с которой у меня испортились отношения после выхода моей книги. Сейчас у меня много мелких статей на душе и куча запущенных домашних дел: покупка сапог и чулок, разборка книг…»

Но ее планы не осуществились. Весной 1914 года из Грюнвальда она жаловалась Щепкиной-Куперник, которую называла «нежно любимой сестричкой»: «Знаешь ли, а ведь я была на волоске от того, чтобы приехать в Финляндию. Шла уже брать билет и через день должна была выехать… Но обстоятельства круто повернули мое решение. Против меня возбуждено новое преследование… Мне всё снится Кууза, и тоска по родине, та тоска, которую я не знала все эти годы, окрашивает все мои деловые заботы, переживания…»

Коллонтай сообщили, что возбуждено уголовное дело в связи с ее статьей «За что борются работницы», опубликованной в «Северной рабочей газете» 23 февраля 1914 года. Это оказалось слухом. Но в Россию она не вернулась. А тут началась война, ставшая мировой. И о возвращении на родину пришлось забыть, потому что Александра Михайловна принадлежала к тем немногим социал-демократам, кто решительно выступил против участия в войне.

Нежелательная иностранка

Двадцать восьмого июня 1914 года в городе Сараево в австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда стрелял восемнадцатилетний боснийский серб по имени Таврило Принцип.

Франц Фердинанд наследовал бы австро-венгерский престол после своего тяжелобольного дяди, императора Франца Иосифа. Женатый на чешке, эрцгерцог был расположен к славянам. Сторонник предоставления больших прав всем народам империи, он хотел покончить с «приниженностью славян» в Австро-Венгрии. Убивать его было не только преступно, но и глупо. Но на Балканах эмоции часто берут верх над разумом.

После убийства наследника австрийского престола Вена обвинила Сербию в покровительстве заговорщикам. Потребовала разрешить представителям австрийской полиции принять участие в расследовании. Белград ответил отказом.

Сербский принц-регент Александр Карагеоргиевич телеграфировал Николаю И:

«Мы не можем защищаться. Посему молим Ваше Величество оказать нам помощь как можно скорее…»

«Ваше высочество, — ответил Николай II, — может быть уверенным в том, что ни в коем случае Россия не останется равнодушной к участи Сербии».

Эти слова дорого обошлись нашей стране. Стоило ли обрекать на смерть миллионы людей ради того, чтобы не позволить австрийским полицейским участвовать в расследовании убийства эрцгерцога Фердинанда?

Решение, которое определит судьбу не только династии Романовых, но и всей Российской империи, далось Николаю II нелегко. Император колебался. Понимал, какая ответственность лежит на нем. Сказал министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову:

— Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей. Как не остановиться перед таким решением?

«Я сидел против него, — вспоминал министр, — внимательно следя за выражением его бледного лица, на котором я мог читать ужасную внутреннюю борьбу, которая происходила в нем в эти минуты… Наконец, государь, как бы с трудом выговаривая слова, сказал мне: «Вы правы. Нам ничего другого не остается делать, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба мое приказание о мобилизации».

Николай II подписал манифест о вступлении в войну с Германией и Австро-Венгрией:

«Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно… Ныне предстоит уже не заступиться только за несправедливо обиженную, родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целостность России и положение ее среди великих держав».

В Зимнем дворце устроили прием в честь офицеров Петербургского гарнизона. После молебна царь дал клятву не заключать мира до тех пор, пока хоть один вражеский солдат остается на земле России. Указом от 31 августа 1914 года Петербург переименовали в Петроград — на русский манер.

Британский министр иностранных дел Эдвард Грей печально произнес:

— В Европе гаснут огни. Мы больше никогда в нашей жизни не увидим их зажженными!

Первая мировая война стала катастрофой для Европы. Если бы не война, не случилось бы революции в России, наша страна развивалась бы эволюционным путем и миллионы людей не погибли бы во имя социализма.

Но кому дано предвидеть собственное будущее? Летом 1914 года ни одна сколько-нибудь значительная сила не выступила против начала Первой мировой войны. Даже влиятельная партия немецких социал-демократов, считавшихся противниками военных конфликтов. 4 августа 1914 года в рейхстаге предоставили слово депутату Гуго Гаазе от социал-демократической фракции.

— Нам грозят ужасы вражеского нашествия, — говорил он. — В случае победы русского деспотизма, запятнавшего себя кровью лучших сынов своей страны, наш свободный народ может потерять многое, если не всё. Мы должны подкрепить делами наши слова о том, что в минуту опасности мы не бросим нашу родину на произвол судьбы. При этом наши действия не противоречат принципам Интернационала, всегда признававшего право каждого народа на национальную независимость и на самозащиту. Мы надеемся, что жестокие страдания военного времени вызовут у миллионов людей нового поколения отвращение к войне и они проникнутся идеями социализма и мира. Руководствуясь этими принципами, мы голосуем за военные кредиты…

В Германии патриотический подъем в 1914 году был таков, что говорили о горячке или «мобилизационном психозе». 2 августа молодой человек без определенных занятий по имени Адольф Гитлер пришел на мюнхенскую площадь Одеон-платц, чтобы услышать объявление войны России. В тот день мюнхенский фотограф Генрих Гофман сделал панорамный снимок. Среди других лиц он запечатлел счастливое лицо Гитлера.

— Вы вернетесь домой раньше, чем листья упадут с деревьев, — напутствовал кайзер Вильгельм II своих солдат.

Русские эмигранты в Европе попали в трудное положение. В странах Антанты они рассматривались как враждебные антивоенные агитаторы. А в государствах Четверного союза их просто арестовывали как подданных противника.

Первого августа 1914 года Александра Коллонтай приехала в Берлин из Тироля и была 3 августа арестована как российская подданная берлинской полицией. На следующий день ее отпустили. Ей и другим русским социал-демократам помог депутат рейхстага Карл Либкнехт. Выданный ей мандат на III Международную конференцию социалисток доказал немецкой полиции: «Русская социалистка не может быть другом русского царя».

Из Берлина она дала знать Щепкиной-Куперник: «Только что вырвалась из немецкого плена. Пришлось пережить много ужасов и тяжелого. Даже не верю, не верю, что вырвалась…»

Шестого сентября она через Данию отправилась в нейтральную Швецию. В конце сентября из Стокгольма сообщала Щепкиной-Куперник: «Здесь такая тишина!.. И жизнь точно переносит тебя на многие десятилетия назад. Пусть дома и в стиле модерн, пусть налицо все удобства XX века — Швеция еще живет в середине XIX века: столько здесь неторопливого благодушия, приветливости… Порою мне кажется, что это не я здесь, а моя мама, так всё похоже на ее рассказы из ее молодости… После берлинской жизни с ее напряжением всех нервов, с ее ужасами и бессонными ночами — это отдых. Но странно и даже жутко сейчас находиться в этом оазисе тишины…»

Однако благодушие продлилось недолго — в середине ноября шведы ее арестовали за антимилитаристскую пропаганду. Из стокгольмской пересыльной тюрьмы Коллонтай перевели в крепость Мальмё, поскольку она «представляла угрозу безопасности страны». В конце ноября ее выслали из Швеции без права возвращения.

Двадцать восьмого ноября 1914 года Коллонтай сообщала Ленину: «Мой арест и высылка вызваны были формально статьей о войне и наших задачах в антимилитаристском шведском журнале, но, кажется, настоящим поводом послужила моя речь на эту же тему на закрытом партийном шведском собрании. Говорила я в понедельник, а в пятницу меня уже арестовали, таскали по тюрьмам (Стокгольм, Мальмё) и препроводили с полицией в Копенгаген…

Консервативная шведская пресса использовала этот инцидент, чтобы поднять травлю на шведских товарищей, особенно на Брантинга… Пишут, что Брантинг запятнал себя дружбой с русской «нигилисткой», ведущей антимилитаристскую пропаганду в ту минуту, когда Швеция должна быть «сильна»…

Депутат риксдага Карл Яльмар Брантинг руководил социал-демократической партией Швеции. В 1917 году он станет министром финансов, в 1921-м министром иностранных дел, затем премьер-министром.

Коллонтай думала, что расстается со Стокгольмом навсегда. Попрощалась с Карлом Брантингом: «Как грустно, что я не увижу больше чудесную Швецию, которая мне так симпатична, и в особенности ее народ… Я с радостью утверждаю: шведы показали себя по отношению к русским намного более человечными, чем немцы. Это я имею в виду служащих тюрем. Чувствуются ваша древняя культура и доброе человеческое сердце…»

Кто мог предположить, что именно в Швеции ей предстоит провести многие годы в роли советского посла…

Ее выслали в Данию. Из Копенгагена она написала сыну:

«Михенька, милый!

Копенгаген мне совсем не нравится. Теперь он еще грязнее, чем летом, а хороших пансионов совсем нет. С радостью уехала бы в Англию, да пугает дорога — 7 дней ехать. Не нравится мне здесь и то, что люди какие-то сухие, холодные…»

Александра Коллонтай нашла приют в соседней Норвегии, которая ей пришлась по душе. В начале февраля 1915 года обосновалась в Христиании (Осло): выступала, писала на антивоенные темы, выпустила брошюру «Кому нужна война?». Большевики, отпечатав ее на гектографе, подпольно распространяли брошюру в Петрограде.

Российские большевики принципиально выступали против войны. 5 сентября 1915 года в швейцарской деревне Циммервальд собралась первая конференция левых интернационалистов-социалистов. Ее участники, среди них Ленин, требовали, чтобы социалистические партии в своих странах голосовали против военных кредитов, а министры-социалисты выходили из состава правительств. Конференция после долгих дискуссий призвала к миру без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов. Левые социалисты образовали постоянную комиссию и секретариат в Берне.

До Первой мировой войны Коллонтай оставалась с меньшевиками, а к большевикам примкнула в 1915 году. В выпущенной в 1921 году в Одессе книге «Из моей жизни и работы» Коллонтай рассказала о непростом выборе между большевиками и меньшевиками во время первой русской революции: «По душе ближе мне был большевизм с его бескомпромиссностью и революционностью настроения, но обаяние личности Плеханова удерживало от разрыва с меньшевиками».

Она восхищалась Георгием Валентиновичем, а большевики относились к Плеханову, патриарху социал-демократии, с презрением и пренебрежением. В феврале 1915 года Сталин писал Ленину, Зиновьеву и Крупской: «Читал статейку Плеханова в «Речи» — старая неисправимая болтунья-баба. Эхма…»

В эти военные годы Александра Михайловна успела побывать и за океаном. Немецкая федерация Социалистической партии Америки пригласила ее читать лекции. В сентябре 1915 года она поставила в известность Щепкину-Куперник: «Я получила приглашение поехать читать серию лекций на три месяца. И согласилась. Сейчас — надо быть или в России, или с головой в кипучей работе».

В январе 1916 года отправила Щепкиной-Куперник письмо уже из Нью-Йорка: «Знаешь, мне кажется, мы живем в эпоху, напоминающую… переход от средних к новым векам. Это перелом человеческой истории, сдвиг. Что-то новое созидается, растет и крепнет в мире. История скажет: люди в эпоху Великой войны жили и не понимали, что они накануне всемирного исторического сдвига, что они вступают в новую историческую эру…»

В феврале 1916 года Коллонтай отправилась в обратный путь, в Европу. Писала сыну с борта парохода «Бергенсфиорд»:

«Мой милый, родной Хохленыш!..

Мне устроили грандиозный прощальный ужин, с речами, музыкой. В газетах было много теплых строк по поводу моего отъезда. Чувствуется, что мною и моей работой остались довольны. Но и работала же я здорово. Я подсчитала: прочла сто двадцать три лекции за четыре с половиной месяца! Это рекорд! На некоторых лекциях бывало по две с половиной тысячи человек…»

Через несколько дней Коллонтай писала Щепкиной-Куперник: «Мы — маленькое плавучее царство, оторванное от мира. Изредка беспроволочный телеграф доносит жуткие вести с театра войны, пахнет страданиями, кровью, сожмется сердце, заноет душа… Но баюканье корабля нагоняет сон на душу, заволакивает мысль дымкой ленивой усталости. Спешишь на палубу, где идет своя, особая курортная жизнь, где, развалившись на креслах, греются на солнышке пассажиры всех национальностей, где оркестр заглушает шум волн мотивами американских танцев, где играют в специальные спортивные игры и распивают кофе, где флирт царит и властвует…»

В первых числах марта она вернулась в Норвегию. Спешила порадовать сына: «Стоит прелестная зимняя погода, снег, солнце. Я уже два раза пробовала ходить на лыжах. Пока валюсь и клянусь: «больше не буду», но снова карабкаюсь на холмик и спускаюсь с визгом…»

В августе 1916 года Коллонтай вновь отправилась за океан. Ее сын, окончив Петроградский технологический институт, был командирован военным министерством в Соединенные Штаты для приемки автомобилей, поставляемых в Россию. Она вновь много выступала и писала.

Ежедневная рабочая газета «Новый мир», издававшаяся русскими эмигрантами, опубликовала ее страстное обращение: «Жены рабочих, объединяйтесь!» «Холодно, тоскливо в квартире рабочего. Пригорюнилась жена его. Колотится, стучит в окна ветер, поет свою назойливую песню о том, что зима близка, что вот-вот наступят холода, а топить нечем. Разве напасешься угля при теперешней дороговизне? Скулят, плачут ребятишки: мама! Есть охота! Мама, обед сготовь!

Мужниной получки к концу недели не хватает. Всё вздорожало: яйца, молоко, овощи, мясо. Как же быть? Как обернуться? Говорят: у женщин волос долог да ум короток, а вот попробовали бы мужья с недельку похозяйничать, на получку обернуться, поняли бы, что не мало надо ума женщине, чтобы на скудный заработок хозяйство вести».

Она обращалась к русским женщинам, оказавшимся в Америке: «Закинула судьба, мачеха-злая, в чужую сторону, к людям чужим, где и обычаи непривычные и язык непонятный, ни тебе подруг, ни родных… Муж? Что толку от мужа?! День-деньской на работе мается, вернется — усталый, голодный. О своем думает, с женой не поделится… Нахлобучил шапку вечером, да и ушел опять. Куда? Жена не спрашивает. Только рукой махнет…»

Коллонтай рисовала картину мира, как она виделась большевикам: «Земля и всё, что на ней родится, всё, что из земли получают, — уголь, руда, драгоценные металлы, — всё это принадлежит кучке богачей, капиталистам. У них в руках и заводы, фабрики, машины. Две шкуры дерут богачи с народа — не доплачивают рабочему настоящую цену за труд его, а когда товар, сработанный рабочим, окончен, пускают на рынок по такой цене, чтобы побольше, да поскорее нажиться. Прежде цену сбавляла конкуренция между капиталистами-торговцами. А теперь, и особенно в Америке, капиталисты стали объединяться, тресты устраивать, чтобы вместе, да ловчее народ, покупателей обирать…

Как с богачами тяжбу вести? Как с ними воевать?

Способ один: объединимся! Рабочих — много, мы — сила. Объединимся, образуем свою рабочую армию и пойдем походом на врагов — на хозяев, капиталистов, отнимем у них земли, фабрики, заводы и всё это сделаем собственностью народа. Тогда не будет больше дороговизны, потому что не будет больше купцов-грабителей; не будет и войны, так как исчезнут главные виновники войн — капиталисты, генералы, короли и цари».

Это программа-максимум. А пока что Коллонтай говорит о том, что следует сделать немедленно: «Мы требуем, чтобы отобраны были припасы у торговцев и скупщиков. Мы требуем, чтобы сами рабочие организации распределяли продукты для продажи, чтобы цены на продукты установлены были без барышей… Мы, жены рабочих, будем помогать нашим мужьям добиваться большего заработка».

Придя к власти, Коллонтай и ее единомышленники взялись реализовывать эту программу. Отменили торговлю и ввели распределение. Последствия для народа оказались тяжкими. Все годы советской власти прошли в вечной нехватке продовольствия. И всё было дороже, чем у американцев, которые не прислушались к этим призывам, а зарплаты много ниже…

Один из американских послов был поражен ценами в советских магазинах: «Гражданам Соединенных Штатов с супермаркетами и дешевыми магазинами на каждом шагу трудно представить себе условия жизни в Москве, где полностью отсутствуют вещи повседневного обихода, которые мы воспринимаем как данность…

Немногие в Соединенных Штатах понимают, как тяжело приходится русскому человеку трудиться, чтобы заработать то немногое, что он получает, и какое давление на него оказывается, чтобы он увеличивал продолжительность и напряженность его труда. Советскому рабочему приходится работать почти пять часов, чтобы заработать на дюжину яиц, американскому рабочему — тридцать восемь минут. Ради пачки сигарет советский рабочий трудится два часа, американский — четыре минуты. На пару мужской обуви американец заработает за полчаса, советский за сто четыре часа…»

В Нью-Йорке Коллонтай встретилась с высланным из Европы видным российским социал-демократом Львом Давидовичем Троцким. Он не хотел ехать в США, его выслали за океан, потому что ни одна европейская страна в Первую мировую не соглашалась принять русского революционера. В Соединенных Штатах он пробыл всего два месяца. Постоянно публиковался в газете «Новый мир». Вместе с ним в газете работал Николай Иванович Бухарин, с которым они мало в чем соглашались.

В нью-йоркской библиотеке Троцкий изучал хозяйственную жизнь Соединенных Штатов. Цифры роста американского экспорта за время войны поразили его. Они были настоящим откровением. Эти цифры предопределили не только вмешательство Америки в войну, но и решающую роль Соединенных Штатов после войны.

На одном из митингов Троцкий говорил:

— Европа разоряется. Америка обогащается. И, глядя с завистью на Нью-Йорк, я, еще не переставший чувствовать себя европейцем, с тревогой спрашиваю себя: выдержит ли Европа? Не превратится ли она в кладбище? И не перенесется ли центр экономической и культурной тяжести мира сюда, в Америку?

Александра Коллонтай плохо воспринимала Льва Троцкого, и это обстоятельство потом тоже сыграет определенную роль в ее судьбе. 11 февраля 1917 года, покинув США, Коллонтай написала Ленину и Крупской: «За неделю до моего отъезда приехал Троцкий… Приезд Троцкого укрепил правое крыло… Открытое присоединение к «левому Циммервальду» встретило резкую оппозицию в лице Троцкого и дало моральную поддержку колеблющимся американцам».

Коллонтай дезинформировала Ленина. Троцкий в нью-йоркской газете «Новый мир» не писал ничего такого, что могло бы вызвать раздражение Владимира Ильича.

«В Америке, — вспоминал Троцкий, — находилась в то время и Коллонтай. Знание языков и темперамент делали ее ценным агитатором. В нью-йоркский период ничто на свете не было для нее достаточно революционно».

Она покинула Америку в середине января 1917 года. Писала Щепкиной-Куперник с борта парохода: «По целому ряду соображений — среди них финансовые — уехать надо было. Но уезжать было трудно. Начала вживаться в американскую жизнь, улавливать в ней то, что скрыто от глаз поверхностного путешественника. Полюбила ее литературу, ее несравнимые библиотеки и ее женщин. У нас еще таких нет. Это — женщины-созидательницы, деятельницы… Последние два месяца всё больше и больше ощущала своеобразие жизни американской интеллигенции, и этот слой мне удивительно по душе…»

На самом деле она вовремя пустилась в путь. До Февральской революции в России оставались считаные недели.

Букет для Ильича

Семнадцатого марта 1917 года из Христиании Коллонтай отправила Ленину и Крупской письмо:

«Дорогие друзья, так ли Вы осведомлены о том, что творится? Впрочем, телеграммы-то, верно, всюду те же самые. Каждый час приносит новое и новое. Сейчас тревожнее и мрачнее, чем было утром: на горизонте возможность диктатуры Николая Николаевича (Коллонтай имела в виду великого князя — дядю царя и недавнего главнокомандующего русской армией. — Л. М.)…

На завтра ожидаем приезд Ганецкого и Людмилы Сталь; с ними обсудим вопрос: кому из нас немедленно (дня через три, четыре) двигаться в Россию. Кому пока оставаться здесь, чтобы служить связью… Необходима теперь литература в Россию. Шлю Вам на просмотр набросок популярно-агитационной брошюрки-воззвания: «Нужен ли нам царь?» Или «Кому нужен царь?».

Брошюру она написала, но та не понадобилась. События развивались с невероятной быстротой. Россия перестала быть монархией.

Упомянутая Александрой Михайловной Людмила Николаевна Сталь состояла в партии с 1887 года, в первую революцию была членом Петербургского комитета. И вновь будет избрана в него в апреле 1917 года и еще войдет в исполком Кронштадтского совета. Они вместе с Коллонтай будут работать в женотделе ЦК партии большевиков.

Яков Станиславович Ганецкий (Фюрстенберг) — кандидат в члены ЦК партии большевиков. В эмиграции работал в одной коммерческой фирме, торговавшей с Россией. Через несколько месяцев его назовут немецким шпионом, и Коллонтай придется вникать в его дело…

В марте 1917 года Александра Михайловна вернулась в Петроград. 20 марта в редакции «Правды» она участвовала в заседании русского бюро ЦК, где определялась позиция большевиков. Революция, о которой так много говорили, совершилась внезапно — и без участия профессиональных революционеров.

В царской России тоже были влиятельные сторонники политических реформ, поклонники модели британской конституционной монархии. Вполне вероятно, медленная эволюция системы позволила бы избежать тяжких потрясений. Но императорский двор старательно не допускал к власти тех, кто мог бы проводить модернизацию, постепенно улучшая жизнь. И конституционно-демократическая партия, и «Союз 17 октября» — более чем умеренные и разумные праволиберальные силы, и даже премьер-министры Сергей Юльевич Витте и Петр Аркадьевич Столыпин воспринимались как подозрительные и ненадежные элементы. Очень боялись дать свободу темному народу, не зная, к чему это приведет.