Коллонтай

В результате грянула революция. Политикой занялись массы, решения стали приниматься не в кабинетах, а на улице. Все профессиональные революционеры были застигнуты революцией врасплох.

Пятого марта 1917 года первый председатель Временного правительства князь Георгий Евгеньевич Львов, либеральный по взглядам человек, разослал по телеграфу циркулярное распоряжение — «устранить губернаторов и вице-губернаторов от исполнения обязанностей».

Львов сказал журналистам:

— Назначать никого правительство не будет. Это вопрос старой психологии. Такие вопросы должны решаться не в центре, а самим населением. Пусть на местах сами выберут.

В результате всякая власть в стране исчезла.

Временное правительство уничтожило органы политического сыска, отпустило всех политических заключенных, упразднило всё, что подавляло политические свободы: от губернаторов до полиции. Даже Ленин считал тогда, что Россия стала «самой свободной, самой передовой страной мира». 7 марта князь Львов подписал постановление о взятии под стражу бывшего императора Николая II.

Из Петрограда Коллонтай делилась впечатлениями с Лениным и Крупской:

«Дорогой Владимир Ильич и дорогая Надежда Константиновна!

Вот уже неделя, что нахожусь в водовороте новой России, яркость и сила впечатлений такова, что передать ее даже не пытаюсь…

Народ переживает опьянение совершенным великим актом. Говорю народ, потому что на первом плане сейчас не рабочий класс, а расплывчатая, разнокалиберная масса, одетая в солдатские шинели. Сейчас настроение диктует солдат. Солдат создает и своеобразную атмосферу, где перемешивается величие ярко выраженных демократических свобод, пробуждение сознания гражданских равных прав и полное непонимание той сложности момента, какой переживаем… «Мы — уже у власти» — таково самодовольно ошибочное настроение у большинства в Совете…»

В Петрограде Коллонтай сразу ввели в состав редакции главной партийной газеты «Правда», избрали в Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов от военной организации большевиков, включили в состав исполкома Петроградского совета.

Александра Михайловна встречала вернувшегося из эмиграции Ленина на Финляндском вокзале в Петрограде. Ему устроили торжественный прием. Именно тогда Владимир Ильич впервые осознал, что он — вождь. Коллонтай вручила Ленину букет цветов, с которым тот не знал, что делать. Коллонтай пожала вождю большевиков руку, а кто-кто сказал:

— Да хоть поцелуйтесь с Ильичом!

Владимир Ильич Ленин вернулся в Россию весной 1917-го немолодым и нездоровым. Один из встречавших его на вокзале вспоминал: «Когда я увидел вышедшего из вагона Ленина, у меня невольно пронеслось: «Как он постарел!» В приехавшем Ленине не было уже ничего от того молодого, живого Ленина, которого я когда-то видел в скромной квартире в Женеве и в 1905 году в Петербурге. Это был бледный изношенный человек с печатью явной усталости».

Возвращение на родину через территорию враждебной Германии не прошло даром.

Сегодня многие историки не сомневаются в том, что Ленин совершил Октябрьскую революцию на немецкие деньги. У Ленина действительно были прогерманские настроения, но, скорее, не политического свойства. Врачи, инженеры, коммерсанты ценились в основном немецкие — таковы были российские традиции. В феврале 1922 года Владимир Ильич писал своему заместителю в правительстве Льву Борисовичу Каменеву: «По-моему, надо не только проповедовать: «учись у немцев, паршивая российская коммунистическая обломовщина!», но и брать в учителя немцев. Иначе — одни слова».

А разве возвращение большевиков-эмигрантов в Россию весной 1917 года через территорию Германии — не доказательство преступного сговора с врагом?

Когда грянула Февральская революция, сильно возбужденный известиями из России Ленин писал любимой женщине — Инессе Федоровне Арманд: «По-моему, у всякого должна быть теперь одна мысль: скакать. А люди чего-то ждут. Конечно, нервы у меня взвинчены сугубо. Да еще бы! Терпеть, сидеть здесь…

Я уверен, что меня арестуют или просто задержат, если я поеду под своим именем… В такие моменты, как теперь, надо уметь быть находчивым и авантюристом… Есть много русских богатых и небогатых русских дураков, социал-патриотов и т. п., которые должны попросить у немцев пропуска — вагон до Копенгагена для разных революционеров.

Почему бы нет?.. Вы скажете, может быть, что немцы не дадут вагона. Давайте пари держать, что дадут!»

Подготовка к возвращению русской эмиграции из Швейцарии в марте и апреле 1917-го проходила гласно и обсуждалась в прессе. Англичане и французы (союзники России) отказались пропустить русских социалистов — противников войны — через свою территорию. Немецкие власти согласились. Не потому, что немецкой разведке удалось завербовать русских эмигрантов — не стоит переоценивать успехи немецких разведчиков. Возвращение в Россию очевидных противников войны было на руку Германии. Немцам и вербовать никого не надо было!

Очень щепетильный в вопросах морали меньшевик Юлий Осипович Мартов предложил обменять русских эмигрантов из Швейцарии на интернированных в России гражданских немцев и австрийцев. Представители Германии согласились.

Исполнительная комиссия Центрального эмигрантского комитета отправила телеграмму министру юстиции Временного правительства Александру Федоровичу Керенскому с просьбой разрешить проезд через Германию. Ленин не хотел ждать ответа. Вместе с Крупской, Арманд и группой эмигрантов он отправился в Россию через Германию и Швецию. Ничего тайного в этой поездке не было. Большевики составили подробный документ для прессы, который разослали в газеты.

Четвертого апреля 1917 года Коллонтай в Таврическом дворце слушала выступление Ленина, изложившего свои знаменитые апрельские тезисы. Отнюдь не все большевики спешили присоединиться к вернувшемуся на родину Ленину 8 апреля 1917 года газета «Правда» дала ему отпор. Откликаясь на требование Владимира Ильича — вся власть Советам, главный орган большевиков писал: «Схема т. Ленина представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитана на немедленное перерождение этой революции в социалистическую».

А вот Коллонтай поддержала Ленина и была избрана делегатом седьмой (апрельской) конференции РСДРП(б) от Петроградской партийной организации.

Александра Михайловна была одним из самых блестящих ораторов. За неукротимый темперамент ее называли «валькирией революции». Классик социологической науки Питирим Александрович Сорокин, который позднее эмигрирует в Америку, писал летом 1917-го: «Жизнь в Петрограде становится всё труднее. Беспорядки, убийства, голод и смерть стали обычными. Мы ждем новых потрясений, зная, что они непременно будут. Вчера я спорил на митинге с Троцким и госпожой Коллонтай. Что касается этой женщины, то, очевидно, ее революционный энтузиазм — не что иное, как опосредованное удовлетворение ее нимфомании».

Александр Исаевич Солженицын в своей эпопее «Красное колесо», описывая события 1917 года, тоже без всякой симпатии рисует портрет Коллонтай: «Александра Михайловна восхищалась рискованной и блистательной тактикой Ленина; две недели назад совершенно одинокий, оттолкнутый, осмеянный, — он вот уже начинал вести за собой партию.

И вместе с необыкновенным моментом истории Александра Михайловна сама в себе чувствовала редкий расцвет, здоровье, мобилизацию душевных сил, политического соображения (да почти же равняясь с Лениным! достойный его партнер и в эпатажном выступлении в Таврическом), и жажду публичных выступлений, — и полную же личную свободу в 45 лет (уже без Саши Шляпникова), сорок лет бабий век, но в сорок пять ягодка опять, некоторые товарищи с трудом соблюдают с тобой партийное хладнокровие».

Мужской шовинизм сопровождал Александру Коллонтай на протяжении всей политической карьеры… Но не все думали так приземленно. В тот год она вызывала подлинное восхищение: «Выступление за выступлением. Говорю то на Марсовом поле, то на площадях с грузовиков, с броневика или на чьих-то плечах. Говорю хорошо, зажигающе и понятно. Женщины плачут, а солдаты перебегают от трибуны к трибуне, чтобы еще раз послушать «эту самую Коллонтай». Под моросящим дождем митинг возобновляется. Я говорю на чьих-то услужливо подставленных коленях, опираясь о чье-то плечо. И снова растет, поднимается волна энтузиазма…»

Она хорошо выступала, искренне, с чувством. Вспоминала: «Я сама горела, и мое горение передавалось слушателям. Я не доказывала, я увлекала их. Я уходила после митинга под гром рукоплесканий. Я дала аудитории частицу себя и была счастлива».

Из тюрьмы в ЦК

Александра Михайловна Коллонтай как видный деятель большевистской партии летом 1917 года была обвинена в работе на врага — на кайзеровскую Германию.

Министр юстиции Временного правительства Павел Николаевич Переверзев передал газетам подготовленные его аппаратом документы о связях большевиков с немцами. Газета «Живое слово» опубликовала от имени бывшего большевика и депутата Государственной думы Григория Алексеевича Алексинского и бывшего народовольца, затем члена ЦК партии эсеров Василия Семеновича Панкратова материал под заглавием «Ленин, Ганецкий и компания — шпионы!».

Инициатором был журналист Евгений Семенов (Коган). Он вспоминал в эмиграции: «Я убедил издателя «Живого слова» в ночь на 5 июля опубликовать документы Переверзева о предательской деятельности Ленина, Козловского, Фюрстенберга (Ганецкого), Зиновьева, Коллонтай и других».

Вот что писало «Живое слово»: «16 мая 1917 года начальник штаба Верховного главнокомандующего препроводил военному министру протокол допроса от 28 апреля сего года прапорщика 16-го Сибирского стрелкового полка Ермоленко. Из показаний, данных им начальнику Разведывательного отделения штаба Верховного главнокомандующего, устанавливается следующее. Он переброшен 25 апреля сего года к нам в тыл на фронт 6-й армии для агитации в пользу скорейшего заключения сепаратного мира с Германией…

Офицеры Германского генерального штаба… ему сообщили, что такого же рода агитацию ведет в России агент Германского генерального штаба… Ленин. Ленину поручено стремиться всеми силами к подрыву доверия русского народа к Временному правительству… Деньги и инструкции пересылаются через доверенных лиц».

Бывший прапорщик 16-го Сибирского стрелкового полка Дмитрий Спиридонович Ермоленко служил в военной контрразведке, потом в полиции. В ноябре 1914 года он попал в немецкий плен. В январе 1916 года согласился работать на немцев. Он был задержан в мае 1917 года при попытке перейти линию фронта. На допросах рассказал, что обещал немцам добиться сепаратного мира с Германией и отделения Украины. Дали ему полторы тысячи рублей. Скромная сумма для такой масштабной задачи… Прапорщик утверждал, что два германских офицера сказали ему: Ленин послан в Россию с той же целью, работать будете вместе.

Профессиональные контрразведчики ему не поверили. Ермоленко был контужен еще в Русско-японскую войну и производил впечатление психически нездорового человека. Начальник контрразведки Петроградского военного округа Борис Владимирович Никитин писал: «Я увидел до смерти перепуганного человека, который умолял его спрятать и отпустить. Я его отпустил. Пробыв в Петрограде не больше суток, он уехал в Сибирь».

Но российские газеты только и писали, что о работе Ленина на врага. Немецкий посланник в Копенгагене Ульрих Брокдорф-Ранцау (будущий министр иностранных дел Германии) отправил в Берлин шифротелеграмму: служат ли в Генеральном штабе офицеры, которые рассказали прапорщику Ермоленко, что Ленин — немецкий шпион? Германский МИД секретно информировал своего посланника, что всё это выдумка.

«Газеты, — вспоминал Питирим Сорокин, — опубликовали документы, подтверждающие, что перед возвращением в Россию большевистские лидеры получили большие суммы денег от немецкого Генерального штаба. Новость вызвала всеобщее и единодушное негодование.

— Изменники! Немецкие шпионы! Убийцы! Смерть им! Смерть большевикам!»

Утром 5 июля войска захватили редакцию большевистской газеты «Правда». Толпа устроила погром в «немецком гнезде».

Ленин не отказался бы от немецких (и от любых иных) денег — в денежных делах он не был щепетилен. Он заключил бы союз с самим дьяволом, если бы это помогло ему совершить революцию и взять власть. И точно так же забыл бы о своих обязательствах. Но Ленин требовал прекратить войну не ради немецких денег, а потому что солдаты не хотели воевать! В 1917 году действующая армия насчитывала больше семи миллионов человек и от них зависела судьба страны. Они мечтали вернуться домой. Ленин понял: привлечь солдат на сторону большевиков можно только обещанием немедленно закончить войну, демобилизовать армию и отпустить одетых в серые шинели крестьян домой — к семьям и земле.

Сколько бы его ни обвиняли в отсутствии патриотизма, в пораженчестве и прямом предательстве, на митингах Ленин повторял вновь и вновь то, что от него хотели слышать:

— Товарищи солдаты, кончайте воевать, идите по домам. Установите перемирие с немцами и объявите войну богачам!

Именно поэтому большевики взяли власть и победили в Гражданской войне.

Седьмого июля были выданы ордера на арест видных большевиков, начиная с Ленина. Владимир Ильич исчез. Многие обвиняли его в трусости, в том, что он сбежал в решающий момент. Казнь старшего брата, Александра Ульянова, возможно, наложила неизгладимый отпечаток на психику Владимира Ильича.

Двадцать второго июля газеты опубликовали постановление прокурора Петроградской судебной палаты о привлечении Ленина и его соратников к суду:

«Следствием добыты данные, которые доказывают, что в России имеется большая организация шпионажа в пользу Германии… В данных предварительного следствия имеются прямые указания на Ленина как германского агента…

На основании изложенных данных, а равно данных, не подлежащих пока оглашению, Владимир Ульянов (Ленин), Овсей Гирш-Аронов-Апфельбаум (Зиновьев), Александра Михайловна Коллонтай, Мечислав Юльевич Козловский, Евгения Маврикиевна Суменсон, Гельфанд (Парвус), Яков Фюрстенберг (Куба-Ганецкий), мичман Ильин (Раскольников), прапорщик Семашко, Сахаров и Рошаль обвиняются в том, что в 1917 году, будучи русскими гражданами, по предварительному между собой и другими лицами уговору, в целях способствования находящимся в войне с Россией государствам во враждебных против нее действиях, вошли с агентами названных государств в соглашение содействовать дезорганизации русской армии и тыла для боевой способности армии…»

Тем временем Коллонтай избрали делегатом I Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов. Когда ей предоставили слово, она говорила о праве Финляндии на самоопределение.

ЦК партии большевиков командировал ее на девятый съезд социал-демократической партии Финляндии. 17 июня 1917 года Коллонтай выступала на съезде:

— Временное правительство уверяет, что финляндский вопрос будет окончательно решен в Учредительном собрании. Но мы не знаем, как решит его Учредительное собрание. Вместо этого мы, революционные социал-демократы, требуем, чтобы вопрос о самостоятельности Финляндии был решен сейчас, в момент революционной ситуации. И мы выступаем за предоставление Финляндии самостоятельности вплоть до отделения от Российского государства.

В конце июня 1917 года Коллонтай отправилась в Стокгольм, чтобы участвовать в Информационном совещании левых циммервальдцев. Когда она вернулась на родину в первых числах июля, ее арестовали прямо на границе.

Временное правительство посадило ее в Петроградскую женскую тюрьму. 11 августа 1917 года она писала из тюрьмы подруге Зое Леонидовне Шадурской (они познакомились детьми — в Болгарии, где служили их отцы): «Не скрою, бывают и у меня серые часы, неизбежные в одиночке, но в общем — я ясна. Первые дни мне всё казалось, что я участвую в американском фильме, там в кинематографе так часто изображаются тюрьма, решетка и все атрибуты правосудия!

Странно, что первые дни я много спала. Кажется, выспалась за все эти месяцы напряженной работы. Но потом настали и темные дни. Трудно передать свое душевное состояние. Кажется, преобладающая нота была в те тяжелые дни — ощущение, будто я не только отрезана, изолирована от мира, но и забыта. Казалось, что кроме тебя обо мне уже никто не помнит».

Александра Михайловна сильно ошибалась. Тюремное заключение придало ей ореол героизма. Ее имя гремело в революционном Петрограде. 1917 год был ее звездным часом. Пока она сидела в тюрьме, прошел шестой съезд партии большевиков. И не кого-нибудь из видных большевиков, а именно Александру Коллонтай избрали почетным председателем.

Шестой съезд партии собрался в ситуации, когда большевиков преследовали, и проходил в полулегальной обстановке с 26 июля по 3 августа. Новый состав ЦК партии выбирали закрытым голосованием на утреннем заседании 29 июля. Протокола не вели. Всего выбрали двадцать одного члена ЦК и десять кандидатов. Результаты на съезде не объявили. Только назвали фамилии четырех человек, получивших наибольшее число голосов. Первый пленум нового партийного руководства собрался 4 августа — вместе с прежним составом ЦК. Тут зачитали список избранных. Коллонтай тоже ввели в состав Центрального комитета. Она узнает об этом, когда выйдет на свободу и вернется к политике…

Двадцать первого августа Александру Михайловну освободили из тюрьмы под залог, одной из первых — «ввиду плохого состояния здоровья». Максим Горький и его жена, известная актриса Мария Федоровна Андреева, письменно поручились, что Александра Михайловна не сбежит.

До 9 сентября она находилась под домашним арестом. Потом Министерство внутренних дел удовлетворилось тем, что оставило ее под надзором. 7 сентября газета «Рабочий путь» поместила письмо Коллонтай: «Спешным порядком 8 августа принимается закон о внесудебном или, точнее, административном аресте… Уже три недели я испытываю на себе всю великую «мудрость» этого, с позволения сказать, закона. Судебная власть выпустила меня из тюрьмы под залог в 5 тысяч рублей 17 августа, но ночью 19 августа мудрый закон «изъял меня из обращения».

Министры-социалисты, военный — Савинков, внутренних дел — Авксентьев, скрепили приказ своей подписью. По толкованию этого мудрого закона лицо, подвергнутое «строжайшему домашнему аресту», лишается общения с товарищами, свиданий, переписки, даже прогулок, которыми пользуется каждый заключенный. День и ночь арестованный по закону 8 августа находится под бдительной охраной вооруженного милиционера…»

Потом милиционера убрали. Временному правительству было не до Коллонтай.

Александра Михайловна написала в «Правду»:

«Дорогие товарищи, работницы, рабочие и матросы!..

Теперь, когда вооруженная охрана снята с моей двери, я с радостью поспешу к Вам, дорогие друзья-товарищи, со светлым сознанием, что месяцы разлуки только укрепили нашу товарищескую сердечную связь, чтобы вместе бороться за освобождение работниц и рабочих от гнета и власти капитала, чтобы вместе отстоять новый, третий Интернационал!»

Права трудовой женщины — ее главная тема в те предреволюционные недели. Сохранились тезисы, написанные ею к III Всероссийской конференции профессиональных союзов. Что она считала наиважнейшим? Уравнять зарплату женщин и мужчин, ввести минимальные нормы охраны труда: не брать на работу девушек моложе шестнадцати лет, восьмичасовой рабочий день, не ставить женщин на ночные и сверхурочные работы, не использовать их на производстве, вредном для женского организма, обустроить мастерские, где должны быть раздевалки, умывальники, теплые туалеты с сиденьями…

Коллонтай помогала работающим женщинам Петрограда объединиться. Написала профсоюзу прачек текст забастовочной листовки: «Мы, прачки, изнемогаем под непосильным гнетом наших эксплуататоров-хозяев, которые не только не хотят подчиняться решению Совета рабочих и солдатских депутатов, но, напротив, издеваются над ним!.. Мы испробовали все мирные средства борьбы: личные переговоры, переговоры наших выборных с выборными от хозяев, передачу дела в примирительную камеру… Не видя конца издевательству, мы прекратили переговоры и единогласно решили забастовать!»

В партийном журнале «Работница», стоившем три копейки, Александра Коллонтай разила Временное правительство за две беды, нависшие «над головой работницы и рабочего», — дороговизну и войну: «Говорят: грех роптать нам теперь, когда в России народ завоевал свободу! Но одной свободой сыт не будешь. Особенно чувствуют это женщины, работницы, жены рабочих, солдатки. Сколько теперь женщин, что не только самого себя прокормить должны, но и семью содержать. Изволь-ка солдатке на пакет семирублевый прожить!..

Но если плохо той жене, муж которой на фронте, так еще хуже, еще труднее работнице, солдатке, чей муж с фронта вернулся, да не «кормильцем», как бывало, а калекой, изувеченным… А дороговизна такая, что рассказали бы нам про такие цены до войны — не поверили бы! Раньше пяток яиц за пятиалтынный покупали, теперь одно яйцо пятнадцать копеек стоит. Прежде ситный хлеб стоил шесть или семь копеек, теперь пятнадцать. Да еще и не всё достанешь. Сколько часов зря «в хвосте» приходится нам, женщинам рабочего класса, простаивать! Небось, имущие, бары «хвостов»-то избегают, прислугу за себя дежурить шлют…»

Что делать? Коллонтай отвечает: «Надо нам, работницам, провести своих депутаток в городские и районные думы. Не желаем, чтобы нас благодетельствовали, о нас пеклись госпожи и барыни буржуазного класса! Сами сумеем позаботиться о распределении продуктов, муки, молока, сами сумеем назначить цены на товары. Сами сумеем, когда надо, через районные думы конфисковать у спекулянтов припрятанную провизию. Есть у нас верный союзник — наш же брат пролетарий, вооруженный рабочий!»

И эта немудреная, но казавшаяся справедливой программа будет реализована большевиками. Сами назначили цены — и прилавки опустели. Стали конфисковывать продовольствие у торговцев, называя их спекулянтами, — и города едва не заморили голодом… Сейчас кажется странным, что такие неплохо образованные люди, как Коллонтай, вовсе не сознавали, что экономика существует по определенным законам, но это было именно так.

Однако Коллонтай писала и справедливые вещи: «Война прекращает ввоз дешевых товаров из других стран, война уничтожает конкуренцию между купцами нашими, русскими, и заграничными. Нас заставляют переплачивать за товар… Война еще и другим способом рождает и поддерживает дороговизну. Рабочие руки вместо того, чтобы заготовлять ситец, сапоги, одежду и т. д. — заняты производством снарядов. Мясо, мука — идут не на рынок, а на фронт… То же и во всех других странах. У нас только еще похуже, поголоднее, потому что царское правительство выпускало без числа и меры бумажные деньги, обесценивала этим рубль…»

Оказавшись у власти, большевики начисто уничтожат конкуренцию, переориентируют почти всю промышленность на военные цены и будут легко печатать ничем не обеспеченные деньги. Но возразить им уже будет некому.

Коллонтай призывала работающих женщин: «Спешите в наши ряды, в ряды социал-демократической рабочей партии. Пора строить нашу социалистическую армию!»

В сентябре 1917 года Александра Коллонтай уже присутствовала на заседаниях ЦК. Протокол одного из таких заседаний — от 20 сентября гласил: «Решено образовать группу для сношений с заграницей, в которую войдут т. Коллонтай и т. Ларин. Составление группы и налаживание связей с заграницей поручено тов. Коллонтай. На ближайшее заседание ЦК она должна представлять доклад об организации группы».

Юрий Ларин (один из будущих создателей Госплана) возглавлял группу меньшевиков-интернационалистов, которые только что, в августе 1917-го, присоединились к ленинцам.

А в протоколе заседания ЦК от 5 октября говорилось: «Тов. Коллонтай сообщает о предполагающейся конференции работниц… О «Работнице» принято, что представителем ЦК в редакции является Коллонтай…»

Александра Михайловна рассказывала товарищам о подготовке первого совещания работающих женщин Петрограда, которых большевики твердо намеревались привлечь на свою сторону. «Работница» была органом ЦК, посвященным работе среди женщин.

От имени инициативной группы при петроградском комитете партии она написала воззвание, напечатанное в виде листовки:

«Товарищи-работницы! Живем мы уже восьмой месяц в новой, «свободной России», а «горькая женская долюшка» по-прежнему гнетет наши плечи… Но, товарки-работницы, разве не мы сами во многом виноваты, что так горька, так беспросветна, так тяжела наша жизнь? Что предпринимаем, чтобы постоять за себя, чтобы сбросить женское бесправие, чтобы заставить хозяев, фабрикантов считаться с нашими требованиями? Мы умеем только роптать, причитать, да слезы лить втихомолку…»

До свержения Временного правительства большевики поддерживали созыв Учредительного собрания, поэтому Коллонтай уговаривала женщин активно участвовать в выборах: «В Учредительном собрании и работницы — через своих представителей — могут потребовать, чтобы в новой, свободной России по закону у женщины и у мужчины были те же права. Женщины должны будут потребовать, чтобы установлен был гражданский свободный брак и этим облегчен развод… Работницы могут потребовать, чтобы каждой матери, которая нуждается в помощи, дано было от государства пособие; заступиться и за свою женскую честь, отменив, уничтожив законы, клеймящие женщину, навязывающие ей «желтый билет» проститутки…»

Коллонтай призвала каждый фабричный и заводской комитет прислать своих представительниц на первое совещание работниц: «Мы выберем бюро, которое устроит курсы для тех, кто хочет научиться, как вести агитацию, которое будет устраивать митинги для работниц… Надо и нам, работницам, побороться за то, чтобы власть в России перешла в наши руки, чтобы в Учредительном собрании было наше большинство, рабочее большинство».

Александру Михайловну включили в комиссию из шести членов ЦК для подготовки к экстренному съезду партии, который хотели собрать для разработки проекта программы большевиков.

Пятого октября на заседании ЦК стали, наконец, разбираться с обвинениями большевиков в получении немецких денег: «Решено избрать комиссию для рассмотрения вопроса о Козловском и Ганецком. В комиссию избраны Троцкий и Коллонтай; третьим предполагается послать кого-либо из поляков».

Петроградская судебная палата обвинила большевиков в том, что они получали деньги от немецких властей: «Военной цензурой установлен обмен телеграммами политического и денежного характера между германскими агентами и большевистскими лидерами. Доверенные лица германского Генштаба в Стокгольме: Парвус и большевик Ганецкий. В Петрограде — большевик Козловский. Он главный получатель немецких денег, переводимых из Берлина через Стокгольм».

Александр Львович Парвус, бывший видный социал-демократ, после первой русской революции был отправлен в ссылку, откуда бежал. И занялся зарабатыванием денег. Во время Первой мировой войны Парвус предложил немецкому правительству устроить по всей России забастовки и подорвать Россию изнутри. Немцы дали ему небольшие деньги на антивоенную пропагандистскую работу в России. Небольшие, потому что, во-первых, германская казна опустела и немецкие чиновники берегли каждую марку, а во-вторых, особых иллюзий на счет Парвуса в Берлине не питали и оказались правы. Через год от Парвуса потребовали отчета. Отчитаться за потраченные деньги ему было нечем.

В революционных делах Парвус не преуспел, зато основал в Стокгольме экспортно-импортную фирму и нанял нуждавшегося в деньгах большевика Ганецкого.

Яков Станиславович Ганецкий входил в состав Заграничного представительства партии большевиков в Стокгольме. Представительство образовали 31 марта 1917 года по предложению Ленина в таком составе — Вацлав Воровский, Яков Ганецкий, Карл Радек. Они издавали бюллетень «Русская корреспонденция «Правды» и «Вестник русской революции». К социал-демократам Ганецкий присоединился на год раньше Троцкого и на два года раньше Сталина, на V съезде РСДРП был избран кандидатом в члены ЦК.

Ганецкий рассказал комиссии Коллонтай, что, находясь за границей, бедствовал. Парвус взял его управляющим в экспортную фирму, которая вывозила в Россию товары, главным образом медикаменты, термометры и шприцы. В войну всё превратилось в дефицит. Ганецкий получал 400 крон в месяц и процент с прибыли. Иначе говоря, его отношения с Парвусом носили чисто деловой характер и с политикой связаны не были.

На заседании ЦК Ганецкого полностью реабилитировали.

Мечислав Юльевич Козловский был председателем Выборгской районной думы в Петрограде, членом исполкома Петроградского совета и ЦИКа первого созыва.

Комиссия Коллонтай констатировала, что с Парвусом Козловский дел не имел, а как профессиональный юрист представлял интересы компании в Петрограде: «Тов. Козловскому предложено было т. Ганецким как заведующим экспортноторговой конторой быть юрисконсультом этого общества за месячное вознаграждение. Никакого финансового участия в этом предприятии т. Козловский не принимал…»

После революции Мечислава Козловского включили в коллегию Наркомата юстиции.

Двадцатого октября 1917 года на заседании ЦК партии большевиков, говорится в протоколе, «тов. Коллонтай сообщает о положении дел в Финляндии; возможно, что социал-демократы покинут сейм; этим обострится сильно положение; финляндские с.-д. думают, что сейчас не время отделяться от России, ибо у нас идет борьба за власть».

Процесс перехода власти к большевикам осенью 1917 года происходил постепенно. Ленинцы, собственно, и не скрывали своих намерений. В секрете ничего не держали. За десять дней до взятия Зимнего дворца, 15 октября, газета «Петроградский листок» писала: «Вчера в цирке Модерн при полной, как говорится, аудитории прекрасная Коллонтай читала лекцию. «Что будет 20 октября?» — спросил кто-то из публики, и Коллонтай ответила: «Будет выступление. Будет свергнуто Временное правительство. Будет вся власть передана Советам», то есть большевикам. Можно сказать спасибо г-же Коллонтай за своевременное предупреждение. Третьего дня Луначарский клялся, что слухи о выступлении — злая провокация».

Александра Михайловна Коллонтай участвовала в историческом заседании ЦК партии большевиков, когда было принято решение о вооруженном восстании. В ту ночь, 25 октября, она находилась в Смольном, штабе партии.

«Разве я знаю, куда меня направит моя «жадность» взять у жизни всё, что она может дать», — писала она Татьяне Щепкиной-Куперник.

Глава вторая

НАРКОМ

Пока большевики очищали Зимний дворец от последних и немногочисленных защитников Временного правительства, в Смольном институте собрался II съезд Советов. На трибуну вышел председатель Петроградского совета Лев Давидович Троцкий, руководивший красногвардейскими частями, взявшими власть в столице России:

— От имени военно-революционного комитета объявляю, что Временное правительство больше не существует!