Коллонтай

Однако улизнуть от жандармов не составляло труда. Хотя бы и с чужими бумагами. «В паспортном деле у нас был большой пробел, — свидетельствовал Заварзин, — на паспорте не требовалась фотография его владельца, что, конечно, весьма облегчало пользование чужими документами».

Александра Коллонтай выбрала Германию, страну, в которой, несмотря на кайзеровский режим, существовало сильное рабочее движение. Поселилась в Грюнвальде, пригороде Берлина, вступила в немецкую социал-демократическую партию, активно участвовала в собраниях столичной парторганизации.

«Сегодня первый вечер моей новой, скитальческой жизни, — писала она из-за границы Щепкиной-Куперник. — Мне хочется именно сегодня написать Вам, моя хорошая, нежная Татьяна Львовна, хоть несколько слов. Вы внесли столько тепла, столько милого внимания в эти последние недели моей кочевой жизни в Петербурге, что как-то невольно ощущаю сегодня, в чужом Берлине, как хорошо мне было в милом уютном Вашем гнездышке на Виленском…»

Коллонтай участвовала в международных конференциях, посвященных женскому движению. Перезнакомилась со всеми известными социал-демократами Европы. Политические симпатии иногда совпадали с личными. Среди ее любовников называют виднейших революционеров того времени. Александра Михайловна посвятила себя движению за равноправие женщин.

Историки пишут о своего рода сексуальной революции, которая происходила в России с конца XIX века. На протяжении веков женщина в обмен на замужество (потому что оно давало ей необходимый в сословном обществе статус) предлагала мужу абсолютную верность и покорность; жена — прежде всего мать и хозяйка. При этом она обязана была хранить супружескую верность. На мужа это правило не распространялось.

Сергей Иванович Франгулов, депутат Четвертой Государственной думы, описывал нравы того времени: «Положение женщины в богатой семье зависело прежде всего от ее характера, но в общем, конечно, женщина была занята семьей, то есть была хозяйкой большого дома, была занята детьми… Большинство знало, что их мужья, разъезжая по разным городам и ярмаркам, пользовались ласками артисток, певичек, посещали кафешантаны и дома терпимости, а также имели связи от случая к случаю, а то и постоянную содержанку.

Тетка моей жены рассказывала сама, что когда она с мужем поехала в Нижний Новгород на ярмарку, ее муж хорошо заработал на ярмарке и, уезжая обратно в Астрахань на пароходе, на радостях к обеду заказал бутылку шампанского. Так она встала из-за стола и заявила мужу:

— Я тебе не шансонетка, чтобы ты меня шампанским при людях поил.

И она ушла в каюту, отказавшись от обеда. Вот как высоко она себя ценила, не желая в чем-либо походить на женщин, которых ее муж поил шампанским.

Большинство богатых купцов в возрасте содержали на стороне какую-нибудь бедную девушку или вдову. Они покупали или строили им домишко где-нибудь на окраине города и, обеспечив их всем, приезжали к этим содержанкам, когда им заблагорассудится, требуя от них верность, купленную за деньги».

Бесправное положение женщины было особенно заметно в крестьянских семьях. Жен били, но суды, как правило, отказывали им в защите и разводе. Избить жену не считалось чем-то предосудительным.

С начала XX века крестьяне устремились в города. Городская жизнь была комфортнее деревенской. Вместе с мужьями (или самостоятельно) перебирались и женщины. Они находили там работу — становились горничными, кухарками, прачками. Это вело к разрушению семей.

Консервативные силы пытались насильственно удержать женщин в деревне. Собравшийся в ноябре 1911 года Всероссийский съезд Союза русского народа потребовал «ограничить выдачу паспортов женщинам деревенским без согласия мужей и отцов… ввиду бегства жен и дочерей в города, отчего терпит ущерб крестьянское хозяйство, а женское население развращается».

Но жизнь стремительно менялась. Женщина, прежде находившая под властью мужа, жаждала личного счастья, для этого ей нужна была свобода в интимных отношениях. Отныне уже не только мужчины, но и женщины разрушали институт брака. Тайные адюльтеры случались всегда, но теперь женщины открыто уходили от мужей и начинали новую, самостоятельную жизнь.

Существовали только четыре причины для развода, который давал духовный суд (см. работу Елены Владимировны Беляковой в книге «Женщины в православии». М., 2011).

Первая. Доказанное прелюбодеяние одного из супругов или неспособность к брачному сожитию.

Вторая. Судебный приговор с лишением всех прав состояния.

Третья. Безвестное отсутствие одного из супругов.

Четвертая. Обоюдное согласие супругов принять монашество (если нет малолетних детей).

В судебном процессе требовались: показания свидетелей (двух или трех), письма, доказывающие супружескую измену, документы, свидетельствующие о наличии внебрачных детей. Но откуда же взяться свидетелям в таких деликатных делах? Кто свечку держал?

В знаменитом романе Льва Толстого адвокат объясняет ситуацию оскорбленному изменой жены Алексею Александровичу Каренину: «Дела этого рода решаются, как вам известно, духовным ведомством; отцы же протопопы в делах этого рода большие охотники до мельчайших подробностей… Улики должны быть предоставлены прямым путем, то есть свидетелями».

И что же происходило? Привлекались мнимые свидетели, которые не моргнув глазом описывали то, чего в глаза не видели:

«Актеры — два свидетеля, которые должны разыгрывать сцену перед консисторским трибуналом. Текст роли для обоих почти буквально один. Вот этот почти постоянный текст, извлеченный из многих дел синодального архива: «Я с моим товарищем зашел к г. N, с которым имел дела. Прислуги не было, и мы прошли в залу… На диване… и т. д.» Дальнейшая роль неудобна для передачи».

Все знали, что это лжесвидетели, но до 1917 года ничего не менялось. С конца XIX века число разводов неуклонно росло, однако многие пары, желавшие разойтись, всё равно не могли этого сделать. Косвенный признак — число незаконнорожденных детей. Каждый третий младенец в Санкт-Петербурге появлялся на свет вне брака.

Один из опытных юристов, А. Д. Способин в своей книге «О разводе в России» перечислял пагубные последствия невозможности развестись: «Уменьшение количества законных браков и увеличение числа незаконных связей, увеличение количества незаконных рождений, детоубийств, супругоубийств, медленное развращение всего общества, видящего и привыкающего к разврату, супружеской неверности, нравственному оскудению и искажению нравственных идеалов…

Риск огромный вступать в брак, сделать этот неисправимый и бесповоротный шаг; масса народа рисковать не хочет, прибегая к связям незаконным, где возможно найти почти всё содержание брака без большинства его темных сторон».

Больше половины мужчин и женщин в крупных российских городах не спешили связать себя брачными узами. Зато росло количество абортов и брошенных детей. В столице каждая пятая беременность заканчивалась абортом.

Первые российские феминистки возмущенно писали: «Мужчина, пользуясь своим господством, стремится устроить всё по-своему Женщины, желая облегчить свою участь, ведут борьбу с господством мужчин. Эта постоянная борьба между полами исчезнет, когда исчезнет подчиненность женщин. Сами женщины должны стремиться освободить себя от подчиненности мужчинам и добиваться равноправности. Раскрепощение женщины должно и может совершиться только ее собственными силами — ее натиском».

Женщины требовали уравнения их в правах с мужчинами и, видя, что добиться этого невозможно, присоединялись к освободительному, революционному движению.

«Женщинам, — писала видный деятель Коминтерна Анжелика Балабанова, — приходилось бороться почти с непреодолимыми препятствиями, чтобы добиться возможностей, которые мужчины того времени получали как нечто само собой разумеющееся. Чтобы добиться интеллектуального признания, в то время женщине требовались подлинная жажда знаний, много упорства и железная воля».

В январе — марте 1909 года Коллонтай написала несколько статей на эти волновавшие ее темы: «Об организации работниц в России», «Женщина-работница на первом феминистском конгрессе в России», «Классовые и общенациональные задачи женского движения». В том же году появилась ее работа «Социальные основы женского вопроса», высоко оцененная специалистами.

Много времени и сил отняла книга «Общество и материнство. Государственное страхование материнства». Она вышла в Петрограде в 1916 году и по справедливости считается самым значительным трудом Коллонтай. Шестисотстраничный фолиант — результат глубокого исследования, за которое она взялась в 1913 году, когда социал-демократическая фракция Государственной думы попросила ее подготовить раздел о страховании материнства в законопроекте о страховании рабочих.

«Среди многочисленных проблем, выдвинутых современной действительностью, — писала Коллонтай, — едва ли найдется вопрос большей важности для человечества, большей жгучести и настоятельности, чем рожденная крупнокапиталистической системой хозяйства проблема материнства.

Вопрос об охране и обеспечении материнства и раннего детства встает перед социал-политиками, неумолимо стучится в двери к государственным мужам, заботит гигиенистов, занимает социал-статистиков, отравляет жизнь представителей рабочего класса, ложится бременем на плечи десятков миллионов матерей, принужденных самостоятельно зарабатывать на жизнь…»

Изучая положение работающих женщин в европейских странах, Александра Михайловна доказывала, что невыносимые условия труда губят материнство. Женщина просто не в силах одновременно и работать, и растить детей. Отсюда высокая детская смертность и такое количество брошенных детей. И ее страшная фраза: «А гекатомбы детских трупиков растут и растут…»

Есть два выхода, считала Коллонтай: или вернуть женщину домой, запретив ей какое-либо участие в народно-хозяйственной жизни, или создать такую социальную систему, которая позволит женщине становиться матерью и не лишаться возможности работать. Поскольку колесо истории назад не поворачивается, то первая возможность исключается.

Она вовсе не призывала женщин выбирать: или работа, или дети. Напротив, исходила из того, что работающая женщина может и должна стать матерью. При одном условии — забота о ее здоровье и обеспечение детей становятся обязанностью государства. Экономическая самостоятельность и полноценное участие в политической и общественной жизни представлялись Коллонтай еще и средствами избавиться от унизительной для женщины необходимости вступать в брак с нелюбимым человеком только для того, чтобы родить и прокормить ребенка…

Александра Михайловна научилась выступать перед немецкой аудиторией, да так умело, что ее постоянно повсюду приглашали. Она ездила по Германии в роли партийного пропагандиста-агитатора. Хвасталась (в хорошем смысле) Екатерине Марковне Соколовой (это ее коллега-публицист) в сентябре 1909 года: «Платят хорошо: десять марок суточных, все переезды на их счет и двадцать марок «за выход». Предлагают прочесть хоть сто рефератов, ей-богу, я разбогатею!»

С 12 по 31 мая 1909 года Коллонтай путешествовала по Германии и Швейцарии, выступала с докладами. Немцам рассказывала о России, русским эмигрантам — о положении женщин. В Женеве выступила с докладом «Семья, любовь и проституция в свете научного социализма».

«Я увидел Коллонтай в Париже в 1909 году, — вспоминал известный писатель Илья Григорьевич Эренбург, — на докладе, или, как тогда говорили, на реферате. Она показалась мне красивой, одета была не так, как обычно одевались русские эмигрантки, желавшие подчеркнуть свое пренебрежение к женственности; да и говорила она о том, что должно было увлечь восемнадцатилетнего юношу, — личное счастье, для которого создан человек, немыслимо без общего счастья».

В конце декабря 1909 года Александра Михайловна ездила по Саксонии, больше месяца выступала перед немецкими рабочими и русскими эмигрантами, рассказывала об отношении социал-демократии к семье, браку, проституции и другим волнующим женщин проблемам.

Британские социал-демократы пригласили Коллонтай в Англию. Вместе с лидером левых немецких социал-демократов Кларой Цеткин (девичья фамилия Эйсснер, она родилась в семье школьного учителя в Саксонии, вышла замуж за эмигранта из России) участвовала в кампании за предоставление избирательных прав всем совершеннолетним, включая женщин.

В Петербурге с 21 по 25 апреля 1910 года проходил I Всероссийский съезд по борьбе с проституцией. Присутствовать на нем Коллонтай не решилась и откликнулась несколькими статьями. И вновь отправилась по Саксонии с докладом на тему «Проституция и бедствия брака в современном обществе».

В августе 1910 года Коллонтай поехала в Копенгаген на Восьмой конгресс Второго интернационала, объединявшего социалистические и рабочие партии. Перед конгрессом состоялась Международная конференция социалисток. Коллонтай выступила с докладом об охране материнства и детства. Ее избрали членом постоянного Международного секретариата по руководству женским социалистическим движением.

В январе 1911 года Александра Михайловна опять ездила по Германии. В феврале отправилась в Италию, где в Болонье выступала во Второй социал-демократической пропагандистско-агитаторской школе для рабочих. Говорила о финляндском вопросе и эволюции семьи. Сообщала Щепкиной-Куперник: «Читаю не только ежедневно, но часто по два раза в день, сверх того — практические занятия со слушателями, дискуссии и т. д. Не успеваю даже поспать нормально и от этого сильно устаю».

В марте 1911 года она вновь выступала в различных немецких городах — о положении в Финляндии («Судьба страны тысячи озер») и об отношении социал-демократов к женскому вопросу. Послушать ее собиралась немалая аудитория.

Необычная женщина из России волновала мужское воображение. В эмиграции — она молода, свободна и открыта для любви — у нее было несколько серьезных романов. И не только с соотечественниками. Среди ее мужчин называли видного немецкого социал-демократа Карла Либкнехта.

«Карл Либкнехт был самым популярным из молодых немецких социалистов, — вспоминала Анжелика Балабанова, — и вождем левого крыла партии. Карл не только выполнял любую работу и брал на себя любые обязанности, какие от него требовались, но он постоянно искал себе новой работы и деятельности. Он отличался страстным, беспокойным и бурным характером. Мне всегда казалось, что этому человеку не суждено умереть в своей постели».

Либкнехт — не единственный, кто волновал сердце Коллонтай. В июле 1910 года она делилась с Щепкиной-Куперник: «Как странно, мои мысли так часто витают возле тебя, моя нежная Танечка с солнечной улыбкой, ты всё еще жива во мне, ясно вижу твои глаза, с их глубокой жизнью, богатой оттенками, слышу твой голос, твой смех, а письма мои стали так редки…

Не писала тебе, так как говорить с тобой о погоде, о новостях в пансионе, о выборах в Баварский ландтаг — казалось диким, а писать о другом, что лежало на душе — было страшно… Ты понимаешь, нельзя касаться того, что еще трепещет, как раненая птица, в душе и содрогается от каждого прикосновения. Но теперь уже я более или менее взяла себя в руки… Главное сейчас работа. Хочется дорваться до нее, ведь сама по себе она дает большое наслаждение. Ты это знаешь, правда? Особенно, когда веришь, что сделаешь нечто большее, чем сейчас тобою сделано…»

Через много лет, в июне 1919 года, в Мелитополе Александра Михайловна почему-то вдруг вспомнит одного из своих мужчин времен эмиграции: «Дивное утро. Цветет белая акация, пьянящий запах и знакомый. Он с чем-то связан. Ах, да: белые, душистые гроздья акации в пригороде Парижа — Пасси, 1911 год. Я живу в дешевом отеле и питаюсь больше земляникой и сырками. Почти не выхожу. С утра до вечера пишу «По рабочей Европе». В третий раз переписываю всю рукопись… А по вечерам сижу у окна, дышу белой акацией, жду к себе П. П.».

П. П. — это Петр Павлович Маслов, по взглядам меньшевик (то есть социал-демократ либеральных убеждений), по профессии — экономист-аграрий.

Петр Маслов учился в Харьковском ветеринарном институте. В 1889 году был арестован по делу марксистского кружка (одного из первых в России), организованного Николаем Евграфовичем Федосеевым (в его кружок входил и Ленин). Маслов отсидел три года и был выслан в Самару. В 1894 году отправился за границу, изучал политэкономию в Венском университете, разрабатывал программу переустройства сельского хозяйства России. Он — автор нескольких капитальных трудов по аграрному вопросу.

В Париж Петр Павлович приехал с женой — Павлиной Масловой (для своих — Павочкой). И у него завязался роман с Коллонтай.

Александра Михайловна вспоминала: «Наши радостные встречи, наши скромные ужины, сыр, хлеб, масло, земляника. И, конечно, разговоры о падении земельной ренты и о законе народонаселения. Хорошо, радостно… Я хлопочу о переводе и издании его книги в Германии. И тут же вечный страх П. П.: а вдруг его жена, Павочка, узнает, что он у меня? Павочка безмерно ревнива.

Как я любила, страдала от его уколов, что так непонимающе, чисто по-мужски наносил мне П. П. И всё-таки я его любила со всей мукой и искренностью. И вот разлюбила. Значит, это возможно? Это только в юности веришь, что если полюбишь, то это навсегда…»

После Февральской революции Петр Маслов готовил закон о земле. Признанного ученого-агрария включили в состав Временного совета Российской республики (его называли Предпарламентом). В октябре 1917 года все надежды Петра Павловича рухнули. Он уехал на Южный Урал, обосновался в родной деревне Масловка Троицкого уезда Оренбургской губернии.

Здесь, где еще не было власти большевиков, в нем проснулся политический темперамент. В конце июня 1918 года на Челябинском уездном съезде крестьянских, казачьих, рабочих и мусульманских депутатов он был избран председателем Челябинского исполнительного комитета народной власти. С июля 1918 года исполнял обязанности комиссара Челябинского округа Временного Сибирского правительства, в которое входили эсеры, народные социалисты, беспартийные областники. Это правительство некоторые историки считают самой законной властью в истории России после осени 1917 года. Оно управляло обширной территорией от Зауралья до Забайкалья, а фактически подчинило себе и Дальний Восток.

В сентябре 1918 года Петр Маслов участвовал в Уфимском государственном совещании. Это был представительный форум антибольшевистских сил России, на котором хотели восстановить российскую государственность и образовать единое правительство. Но формирование демократической власти было перечеркнуто военным переворотом, в результате которого к власти пришел адмирал Александр Васильевич Колчак.

Петр Маслов подал в отставку со всех постов и отказался от политической деятельности. Профессорствовал в Омском сельскохозяйственном университете. И это его спасло — впоследствии с деятелями колчаковского режима большевики расправлялись жестоко. А ему простили и меньшевистское прошлое. 12 января 1929 года его избрали действительным членом Академии наук СССР. Петр Павлович Маслов умер 4 июля 1946 года.

Расставшись с Масловым, Александра Коллонтай влюбилась в будущего наркома труда и лидера «рабочей оппозиции» Александра Гавриловича Шляпникова. Он сам подошел к ней и представился.

«Париж годов эмиграции, — вспоминала Александра Михайловна. — Дискуссии в партии… Мой разрыв с Петром Павловичем Масловым. Знакомство с Александром Гавриловичем Шляпниковым. Хорош был Париж в то лето».

Александр Шляпников, чье имя еще не раз появится на страницах этой книги, родился в Муроме. В три года остался без отца. Учился недолго, в 12 лет пошел работать на льнопрядильную фабрику. В 16 лет перебрался в Сормово, где познакомился с социал-демократами, на следующий год переехал в Санкт-Петербург, тут уже участвовал в забастовках. Устроиться нигде не мог, вернулся в родные края и в 1903 году основал в Муроме первую социал-демократическую организацию. В 1904 году был арестован. За участие в первой русской революции был осужден. В 1908 году уехал за границу. Работал во Франции, Англии, Германии — на разных заводах, везде активно участвуя в рабочем движении.

Александр Шляпников был значительно моложе Коллонтай. Но ее это не смущало. В апреле 1911 года она писала Щепкиной-Куперник: «У меня весеннее настроение, бодра, и знаешь, трепещет что-то беспричинной радостью в груди, как в семнадцать лет!..»

Коллонтай перебралась в Париж, где находилось Бюро помощи политической эмиграции под руководством Георгия Васильевича Чичерина. Пройдут годы, и Коллонтай начнет свою дипломатическую деятельность с представления наркому по иностранным делам Чичерину…

Этот человек тоже сыграл немалую роль в судьбе Коллонтай.

Чичерины — старинный дворянский род. Отец будущего наркома Василий Николаевич Чичерин был профессиональным дипломатом, служил секретарем русской миссии в Пьемонте. В 1859 году он женился на баронессе Жоржине Егоровне Мейендорф. Свадьба прошла на российском военном корабле в генуэзской гавани — там, где через много лет взойдет дипломатическая звезда их сына. Чичерин-старший был очень своеобразным человеком. Ему рано опротивели и дипломатическая служба, и светская жизнь. Разочарование в жизни привело его к евангельским христианам — протестантской секте, близкой к баптистам.

Болезнь и ранняя смерть отца наложили мрачный отпечаток на детство Георгия Васильевича. По его словам, он рос одиноким ребенком в экзальтированной атмосфере, отрезанной от реальности. Часто, стоя у окна, с завистью наблюдал за тем, как по улице шли гимназисты. Жаждал общения. Но замкнутый образ жизни Чичериных ограничивал общение мальчика со сверстниками. Совместные молитвы, пение религиозных гимнов, чтение Библии вслух составляли главное содержание семейной жизни.

Мать научила Георгия ценить искусство и воспитала в нем романтическое восприятие несчастных. У него развилась склонность к самобичеванию и самоуничижению. На это еще наложились природная застенчивость и замкнутость. В школе ему было очень трудно — он не умел ладить с товарищами. Трудный характер, привычка к замкнутости останутся у него на всю жизнь.

Образование Георгий Васильевич получил превосходное — на историко-филологическом факультете Петербургского университета. Истории учился у самого Василия Осиповича Ключевского, академика, автора «Курса русской истории». В 1897 году поступил на службу в архив Министерства иностранных дел. Через шесть лет ушел из МИДа.

Как писал потом Чичерин, он ощутил в себе зов к практической работе за освобождение страдающего человечества. Весной 1904 года уехал за границу. В Германии познакомился и сблизился с Карлом Либкнехтом, который стал для него идеалом революционера. Чичерин пришел к выводу, что революционная работа ему по душе.

Потом перебрался в Париж, где играл заметную роль среди политэмигрантов. Он жил на деньги, полученные в наследство после смерти матери. Ббльшую часть наследства передал в партийную кассу. В 1907 году в Берлине было создано Заграничное центральное бюро российской социал-демократии — в надежде наладить сотрудничество всех социал-демократических фракций за границей. Секретарем бюро стал Георгий Чичерин.

Чичерин давал Коллонтай всё те же поручения: выступайте, пропагандируйте наши взгляды. Она не отказывалась. В Бельгии она рассказывала русским эмигрантам о положении в России и о женском вопросе. Одна из ее тем: «Сексуальный кризис и классовая мораль». Левое крыло Бельгийской рабочей партии попросило ее выступить перед бельгийцами.

Александра Михайловна жаловалась Щепкиной-Куперник: «Ежедневно без отдыха ношусь по Бельгии, среди копоти и гор каменного угля… Гнезда тяжелого упорного труда… Бледные, желтые, худые лица шахтеров, сильные и гордые типы металлистов, чахоточные и почему-то всегда воодушевленные «идеалисты» — ткачи, ткачихи… Залы, забитые тысячью и более слушателей, процессии с музыкой, с которой меня встречают на вокзале…»

Консервативные газеты требовали выдворить из страны «проповедницу свободной любви». Ее взгляды смущали добропорядочных отцов семейств, которые и помыслить не могли о том, что их жены тоже могут иметь какие-то права.

Придет ли Женский день?

Коллонтай трудилась неустанно. Писала в середине февраля 1912 года Щепкиной-Куперник: «Я уже три недели абсолютно себе не принадлежу — меня нет, есть лишь деловой манекен, который вечно торопится, спешит и так поглощен заботой о затеянном деле, что садится по рассеянности в трамвае на колени к какой-то даме; является в гости, вместо того чтобы повесить пальто на вешалку, идет и вешает пальто в чужой шкаф…»

В 1912 году появилась возможность в Лондоне поработать в Британском музее над книгой «Общество и материнство». А еще Александра Михайловна съездила в Швецию, не подозревая, конечно, какую роль эта страна сыграет в ее жизни. В конце апреля 1912 года прямо в поезде, возвращаясь в Берлин, она писала Щепкиной-Куперник: «Поездка по Швеции дала мне громадное моральное удовлетворение, так как я осязательно чувствовала, что являюсь опорой для молодого, радикального течения в Швеции (общесоциалистического, не женского), но и женщинам кое-что дала. Вся поездка — это какой-то золотой сон… Могло бы вскружить голову, если б я была моложе и менее знала жизнь. Было много и чисто внешнего успеха. Моя первомайская речь комментировалась всякими газетами…

Но быть временной знаменитостью — это тоже имеет свои неудобства: сегодня на пароходе, конечно, меня все знали, еще бы: в газетах всяческие снимки — то на трибуне, то премьер-министр и… я — два полюса первомайского дня. Проводы толпы с криками: «Александра Коллонтай, ура! Ура! Ура! Ура!» (четыре раза, заметь! Это полагается в Швеции); одним словом, всё, как полагается, и вот на пароходе — качка. Русская агитаторша борется с приступами морской болезни, наконец, срывается с места… А пассажиры бегут смотреть, что она будет делать!!!»

В Париже Коллонтай написала книгу «По рабочей Европе» — впечатления от общения с социал-демократами разных стран. В сентябре 1912 года обратилась к Георгию Валентиновичу Плеханову как «голосу нашей партийной совести»: «Дело идет о моей книге «По рабочей Европе», которую я переслала Вам еще весною, надеюсь, Вы ее получили? Книга эта последнее время возбуждает среди немцев, не читавших ее, но доверяющих слухам, большое волнение и недовольство за то, что в ней, будто бы, заключается пасквиль на немецкий пролетариат и немецкое движение…

Я беру на себя смелость обратиться к Вам, глубокоуважаемый и дорогой Георгий Валентинович, с громадной просьбою: проглядите мою книгу, она ведь беллетристического характера и читается легко, и скажите мне свое откровенное мнение…»

Книга «По рабочей Европе» вышла на русском языке в 1912 году в Санкт-Петербурге. Она описывала бюрократизм немецкой социал-демократической партии, самомнение ее руководителей. Коллонтай критиковала их выбор в пользу медленных реформ и отказ от смелой революционности. Карл Либкнехт ей очень нравился, но он принадлежал к радикальному крылу социал-демократов. Такие, как он, составляли абсолютное меньшинство.

Коллонтай писала из Берлина Варваре Волковой: «Не хватает у немцев революционного духа, знаете, не боевых фраз, а этого стремления вперед, энтузиазма, веры во что-то светлое, что ждешь после борьбы. Конечно, они деловитее, быть может, даже более знающие, но — это всё-таки чужие…»

Александра Михайловна была искренней в своих политических взглядах. «Представь, Танюся, это Берлин! — писала она Щепкиной-Куперник. — В таких квартирах ютятся плохо оплачиваемые рабочие… Сыро, темно… Меня возили смотреть. 650 тысяч семейств живет в перенаселенных квартирах! И это в «благоустроенном» Берлине. Иногда так ненавидишь весь этот мир контрастов…»

Но ей нравилось, что в немецких семьях царил культ гигиены и здоровья. Все занимались спортом на свежем воздухе, спали при открытых окнах даже в холод, утро даже для девочек начиналось с гимнастики. Спорт, физическая активность — всё это не только ради здоровья, но и во имя подтверждения своей немецкости. Физические упражнения — моральный императив. Пренебрежение к собственному телу — недопустимо. Ходить с опущенной головой, горбиться, опускать плечи — это не по-немецки…

Германские социал-демократы были крайне недовольны ее оценками. Коллонтай жаловалась: «Вот книга, рождающая больше «судов», чем читателей, так как ведь немцы ее даже не читали, а уже жгут ее на костре своего возмущения».

Книгу перевели на немецкий язык. Прочитав ее, от Коллонтай отвернулись даже друзья. Александра Михайловна сильно переживала. А вот Максиму Горькому книга понравилась. Он охотно отозвался: «Хотя и знал ее, но прочитал с великим интересом еще раз… Жаль, если эта неприятная история заставила Вас пережить плохие дни».

Она настроила против себя не только немцев. В книге написала, что в Копенгагене ей пожаловалась одна русская дама: писатель О. Д. попросил ее мужа перевести для него пьесу, а обещанных денег не заплатил. Кончилось тем, что писатель и театральный критик Осип Исидорович Дымов, считая, что речь идет о нем, подал на Коллонтай в суд за клевету…

У нее были огорчения и посерьезнее. Она конечно же скучала без сына, который жил у отца в Петрограде. Михаил Коллонтай приезжал иногда к матери в Германию, Швейцарию и Норвегию.

Александра Михайловна писала Щепкиной-Куперник: «На душе — относительно покойно и ясно. Жду своего сына — это праздник. Мечтаю о том, как мы с ним будем «питаться» заграничной жизнью… Это особенная радость — показать хорошее, любимое, интересное «собственному» большому сыну…» И делилась с подругой своей грустью: «Я только что проводила Мишу и шла на почту с душою, полной той холодной тоски, какую познала только здесь, за границей, в период моего одиночества. Странно, что эта холодная тоска, ощущение одиночества, никому ненужности, является у меня особенно ярко всегда в шумном и людном Париже».

Александра Михайловна жаловалась, что в Париже не может найти комнату, в которой были бы «письменный стол, не качающийся от малейшего прикосновения, и полка или хотя бы этажерка для книг. Какие глаза делают хозяйки, когда я этого спрашиваю!..».

Иногда сама себе удивлялась. «Мне приходится не только о себе заботиться, но и подумать о моих товарищах, которые приходят ко мне пить чай и обсуждать дела… — писала она Щепкиной-Куперник. — Представь себе меня, которая сама бежит в лавочку за провизией, которая варит яичницу и заготовляет бутерброды моим товарищам-мальчикам на работу…»

В конце декабря 1912 года рассказывала подруге: «Праздники у меня вышли настоящими, как полагается, с суетой, возней, театрами, смехом молоденьких голосов. Ведь здесь мой Мишулька, а так как в пансионе несколько молоденьких девиц и юнцов, то моя студенческая келья превращается в «вертеп» неописуемого веселья молодежи…»

Весной 1913 года писала из Цюриха сыну:

«Мой дорогой Хохленыш!

Часто думаю о тебе, а писать совсем некогда…

Хохлинька! Отчего это в письмах никогда не можешь говорить тепло и хорошо? И хочется с тобою поговорить просто, а как-то пишешь всё не о том! Ведь я тебя очень люблю, мой Хохленыш! Очень!!!

Успех у меня всюду большой. Ну, целую мордочку моего Хохлиньки!»

Перебравшись в Париж, сообщила сыну:

«Мимулек, папочка тебе расскажет, как хорошо и тепло мы встретились в Париже и как хорошо провели время. О тебе говорили много и дружно на тебя радовались… Знаешь, я ужасно рада, что встретила папочку. Мы так хорошо, так тепло подошли друг к другу. И столько вспомнили далекого, прошлого…»