Помоги проекту - поделись книгой:
Леонид Млечин
КОЛЛОНТАЙ
© Млечин Л. М., 2013
© Издательство АО «Молодая гвардия»,
художественное оформление, 2013
ОТ АВТОРА
Жизнь Александры Михайловны Коллонтай могла бы стать сюжетом для телевизионного сериала — увлекательного, авантюрного, со множеством интереснейших, в том числе любовных, линий. Чего стоит только история ее расставания со вторым мужем, Павлом Дыбенко, балтийским матросом, который при советской власти стал военно-морским министром!
Александра Михайловна не была ханжой. Влюбляясь, расставалась с прежним избранником. Но не привыкла к чужим изменам. Когда ей стало известно, что Павел Дыбенко завел роман на стороне, твердо решила порвать с ним. Слишком высоко себя ценила, чтобы быть второй…
После мучительного объяснения с женой и ее слов «Между нами всё кончено» Дыбенко выстрелил из револьвера себе в грудь. Он чудом остался жив — «орден Красного Знамени отклонил пулю, и она прошла мимо сердца».
Александра Михайловна всегда была такой, какой ей хотелось быть. Именно поэтому она добилась столь многого в жизни: первая женщина-министр и первая женщина-посол в истории России.
Она еще и совершила свою собственную революцию — в семейных отношениях. Использовала свой министерский пост для того, чтобы дать женщинам свободу. Заставила мужчин — коллег по правительству — согласиться с ней. И своим примером неустанно доказывала, что женщина должна и может добиться равенства с мужчинами — в карьере, в браке, в постели.
Дочь царского генерала-аристократа, свободно владевшая многими языками, Александра Коллонтай оказалась незаменимой в сложнейшей дипломатии военного времени. Она была своей для европейских политиков и потому легко устанавливала доверительные отношения, которые только и позволяли найти выход из ситуаций, казавшихся безнадежными. Она участвовала в самых тайных переговорах времен Второй мировой, когда записи не велись и разговоры проходили один на один, так что и теперь мы не можем сказать, все ли секреты той эпохи нам открыты…
Сейчас даже трудно представить себе, какой фантастической популярностью она пользовалась в революционные годы. Она властвовала над огромными залами, где собирались ее послушать, и завоевывала сердца понравившихся ей мужчин.
«Рвалась всегда куда-то в будущее, не успокаивалась ни в работе, ни в любви. Всё-то мне мало было, — записала Коллонтай в дневнике. — Оглядываюсь: всегда-то я шагала через препятствия. Смолоду была «мятежная». Никогда не останавливалась перед тем, как на это посмотрят «другие», что скажут. Не боялась ни горя, ни трудностей. И опасности не пугали. Захочу — добьюсь. И достигала. Была холеная девочка в благополучной семье. Могла прожить, как другие. Так нет же, смолоду, с детства рвалась куда-то, искала чего-то нового, другого, не того благополучия, как у сестер. И ненавидела «несправедливость». Не успокаивалась ни в работе, ни в любви…»
В личной жизни она желала абсолютной свободы и добилась этого. Что касается всего остального…
В роли посла она была сторонником политики, которую немцы называют «Real politik». Это чисто прагматическая линия, исключающая всякое морализаторство и прекраснодушие; исходить надо из реально существующей расстановки сил и ставить перед собой только достижимые результаты.
Ее политическая карьера представляет собой серию радикальных перевоплощений — процесс, который друзья называют ростом политика, а противники — циничным приспособленчеством.
Была ли она циником? Нет. Цинизм — не следствие разочарования. Цинизм — это презрение к нравственным нормам, присущее тем, кто не способен на что-либо надеяться, а потому не способен даже на разочарование. Она всегда трезво оценивала происходящее и видела, как быстро меняется окружающий ее мир. В молодые годы боролась за свои идеалы. В зрелые — за благополучную жизнь, свою и своей семьи.
Она сделала всё возможное, чтобы остаться в истории. Не только потому, что была крупной политической фигурой в самую драматическую для России эпоху — она сама создавала реальность, она принадлежала к тем немногим, кто творит историю. Рядом с ней были деятели не меньшего калибра, но они ушли в небытие, оставшись упоминанием в учебнике истории… Коллонтай позаботилась о себе. Всю свою жизнь она вела дневник и писала подробнейшие письма подругам и тем самым собственноручно — до мельчайших деталей! — запечатлела свою политическую и интимную жизнь.
Вопрос, конечно, в том, в какой степени мемуарист искренен и точен. Но это уже наша задача — понять ее и оценить по достоинству.
«К прошлому — нет тропы, — писала Коллонтай одной из своих ближайших подруг. — Надо идти, идти, идти вперед, до дня, когда впереди уже не будет ничего, кроме небытия. След прошлого заметается помелом событий. Есть память о нем. Как о сне. Было ли всё это? Пережито ли? Или вычитала в книге? Фантазия или быль? Всё одно — сейчас это дымка воспоминаний, и всё. И люди, милые люди, уже стали другими. Другие заботы. Другие задачи. Жизнь была редко к кому милосердна».
Судьба к Коллонтай была милосердна. Она жила долго и счастливо, избежав жестоких испытаний, выпавших на долю ее друзей и любимых.
СВЕТЛАЯ РЕВОЛЮЦИОННАЯ ЮНОСТЬ
Александра Михайловна родилась в дворянской (и преуспевающей) семье 19 марта (1 апреля по новому стилю) 1572 года в принадлежавшем ее родителям трехэтажном особняке на Средне-Подьяческой улице в Санкт-Петербурге. Она была младшим ребенком в семье инспектора Николаевского кавалерийского училища полковника Генерального штаба Михаила Алексеевича Домонтовича. Через три года после ее рождения отца произвели в генерал-майоры.
Михаил Домонтович участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, потом был членом Военно-ученого комитета. Генерал Домонтович стал одним из председателей Военно-исторической комиссии Главного управления Генерального штаба. Под его редакцией были подготовлены первый и второй выпуски «Особого прибавления к Описанию Русско-турецкой войны 1877—78 гг. на Балканском полуострове». Это был серьезный анализ боевых действий, в котором без скидок на высокое положение военачальников критиковались и приказы Верховного командования армии, и качество и ведение войсковой разведки. Естественно, такой строгий подход многих обидел.
«После окончания Русско-турецкой войны, — вспоминал генерал-лейтенант царской армии Александр Сергеевич Лукомский, — написать ее историю было поручено небольшой комиссии под председательством генерала Домонтовича.
Составленный и представленный на просмотр старших чинов нашей армии первый том вызвал массу возражений. Указывалось, что многие факты переданы или освещены неверно, что по отношению к еще живым участникам войны допущена совершенно невозможная критика, подрывающая авторитет многих лиц, занимающих крупные посты в армии; что вообще действия высшего командного состава армии и центральных управлений военного министерства представлены в крайне неприглядном, а во многом и неверном освещении; что, наконец, этот труд является не историей, по существу, блестяще проведенной кампании, а самооплевыванием…»
Армейская верхушка всегда сопротивляется нелицеприятным оценкам. Никто не любит критики. Однако же здравый разбор, выявление причин неудач и провалов жизненно необходимы, когда речь идет о вооруженных силах: здесь за провалы платят человеческими жизнями. Генерал Домонтович понимал, что такая позиция ему друзей не прибавит и карьере не поможет, но проявил характер. Эти твердость и воля в отстаивании принципов передались и его дочери.
«Начались нападки на генерала Домонтовича, — продолжал Лукомский. — Последний представил военному министру обширный доклад, в котором давал объяснения на нападки и доказывал, что он и его комиссия должны дать правду, а не писать превратную самовосхваляющую историю, стараясь не обидеть участников войны. В конце концов всё это дошло до государя Александра III. Государь признал, что труд генерала Домонтовича в том виде, как он был составлен, не может быть пущен в общее пользование.
Его Величество приказал историю Русско-турецкой войны написать заново, положив в основание, что труд должен заключать только правду, но избегать неуместной и резкой критики. Работа генерала Домонтовича света не увидела, и описание войны было поручено комиссии под председательством другого лица. Новое описание войны, по отзывам многих, грешило другим: было официально-казенное, без всяких серьезных выводов и представляло мало интереса…»
Генерал Лукомский быт не совсем прав. Первый, появившийся в 1899 году, и второй, вышедший годом позже, выпуски «Особого прибавления к Описанию Русско-турецкой войны 1877—78 гг. на Балканском полуострове» под редакцией генерала Домонтовича всё-таки были напечатаны в военной типографии. Но тиражом всего 100 экземпляров. На обе работы поставили ограничительный гриф «Не подлежит разглашению». Хранились эти экземпляры в секретной части, так что познакомились с плодами его труда немногие офицеры. Едва ли такое нежелание извлекать уроки из собственных ошибок пошло на пользу армии. Эта традиция, увы, закрепилась в отечественных вооруженных силах.
Но семья Михаилом Алексеевичем гордилась — здесь ценилась независимость в суждениях и поведении.
Александра Коллонтай появилась на свет вследствие невероятно романтической истории. Ее родителей связывала страстная любовь. Но им пришлось пройти через немалые испытания прежде, чем их судьбы соединились. Для ее матери, Александры Алексеевны Масалиной, это был второй брак, причем первого она не желала.
«Мой отец, — рассказывала Коллонтай, — впервые встретил мою мать в Итальянской опере. Но моя мать была внучкой финского крестьянина. Мой дедушка был гордый человек и не позволял, чтобы легкомысленные гвардейские офицеры ухаживали за его красивыми дочерями. Он нашел для моей матери другого мужа. Только через несколько лет мои родители снова встретились на балу. Они с первого взгляда страстно влюбились друг в друга, и мама настояла на разводе, что в то время было крайне трудным делом».
Александра Алексеевна родила уже троих детей и все-таки ушла к Михаилу Домонтовичу. Для него, дворянина, женитьба на финской крестьянке была мезальянсом, но он доказал, что любовь важнее. Для дочери крестьянское происхождение матери значения не имело: статус в царской России определялся положением отца.
Между прочим, первый муж Александры Алексеевны — польский военный инженер Константин Мравинский — был обвинен в соучастии в покушении на императора Александра II и осужден. Мравинский занимался строительством водопроводов и систем канализации. Жандармы считали, что революционная организация «Народная воля» поручила ему исследовать канализацию, куда собирались заложить взрывчатку. Впоследствии выяснилось, что обвинение было ложным.
Александра Алексеевна пыталась помочь Константину Мравинскому: попросила второго мужа — генерала Домонтовича — использовать свои связи. Мравинский отделался лишением имущества и ссылкой в Сибирь. А генерал Домонтович подвергся остракизму среди сослуживцев, не простивших ему сочувствия к народовольцу. Юная Александра Коллонтай была потрясена этой историей, покушавшиеся на императора приобрели в ее глазах героический облик.
От первого брака у Александры Алексеевны было трое детей — сын Александр Мравинский и дочери Адель и Евгения.
Евгения Константиновна Мравинская (Мравина) стала примадонной Мариинского театра, среди ее поклонников был и наследник престола, будущий император Николай II. Александра Коллонтай восхищалась ее шармом, музыкальностью и чарующим тембром голоса.
«Вскоре Женя вышла замуж, — рассказывала Коллонтай. — Не столько по любви, сколько чтобы оградить себя от назойливых поклонников. Муж ее был гвардейский офицер, но начальство предложило ему покинуть полк. Гвардейский офицер не мог быть женат на актрисе».
Этим гвардейским офицером был Людвиг Лаврентьевич Корибут-Дашкевич. Ради жены он пожертвовал военной карьерой и стал преподавать в Николаевском кавалерийском училище.
Евгения пела ведущие партии, но в 1900 году ушла из театра, а в 1906 году вообще прекратила концертную деятельность. Она серьезно болела. Лечилась в Германии в ту пору, когда там, в эмиграции, находилась бежавшая из России революционерка Александра Коллонтай…
Сын Александра Мравинского Евгений станет известным дирижером. Осенью 1932 года Коллонтай окажется в Ленинграде, и хозяин города Сергей Миронович Киров пригласит ее в свою ложу на балет, а дирижировать оркестром будет Евгений Мравинский…
У Александры Коллонтай было счастливое детство. Наверное, это в немалой степени сформировало ее цельную личность. В отличие от многих людей, с которыми сведет ее судьба, она была человеком, уверенным в себе, лишенным зависти, без комплексов и обиды на окружающих.
«Как младшая в семье, — писала Коллонтай в автобиографии, — и притом единственная дочь отца (мать моя была замужем вторично), я была окружена особой заботой всей нашей многочисленной семьи с ее патриархальными нравами».
— Не знаю, право, что из Шуры выйдет? — огорчалась мама. — Ни к чему ее не приучишь. К хозяйству нет терпения, шить и вышивать не любит, даже в куклы не умеет играть. Шура не капризная, но в ней сидит двойное упрямство — чухонское да хохлацкое. Сколько раз я ей запрещала рыться в книгах у дедушки в кабинете. Чуть недосмотришь — она там.
Шурочка много читала и мечтала стать писательницей. Она была чувствительным ребенком, склонным к состраданию и жалости. В ней жили врожденное чувство справедливости и протест против социального неравенства. Но это не мешало ей наслаждаться жизнью.
«За роялем тапер уже выстукивает веселую польку, — вспоминала она счастливую юность. — Наскоро приседаю перед хозяйкой дома и уже несусь по паркету с первым подхватившим меня кавалером.
— Ужинать, дети, ужинать! — прерывает танцы голос хозяйки.
В столовой бутерброды с толстыми ломтями холодного ростбифа, с жирной грудкой рябчика, пахнувшего кедровыми орешками. Бланманже и кремы в виде башен на шоколадном пьедестале, стаканы холодного клюквенного морса, приятно кисленького, или миндальный напиток — оршад. К мороженому рюмка приторно-сладкого вина «Мускат-Люнель». Лихие звуки мазурки призывают снова в танцевальный зал…»
Всего этого сказочного благополучия Александру Михайловну лишит большевистская власть, установившаяся в том числе и ее усилиями. Но она не станет переживать и сожалеть об утраченном. Тем более что верно принятое решение позволит ей избежать всех тягот советской жизни, которые падут на долю других — ее друзей, ближайших подруг и любимых мужчин. Самые трудные годы она проведет за границей…
Александра Домонтович отличалась сильным характером, целеустремленностью и хотела учиться. Родители дали ей домашнее образование. Как и полагалось генеральской дочке, у нее были няня, гувернантка, приходящие учителя. В 16 лет Шурочка сдала экстерном экзамен на аттестат зрелости и получила право преподавать. Но родители ждали от нее не трудовой деятельности, а замужества и внуков. И тут у них возник первый конфликт с любимой дочерью.
Сама мысль о браке не по любви, а по расчету возмущала юную Шурочку. Ее представления о жизни были весьма наивными: «Любить? Что значит любить? Вот Мими любит дядю Леню, а выходит за Васю. Замужество? После истории с Мими я гоню всякую мысль о замужестве. Гадостно… Сестры спят в одной комнате с мужьями, а папа с мамой в одной постели. Мучительно стыдно за них, и особенно обидно за маму и папу. Если я выйду замуж, буду жить с мужем в разных комнатах».
Ее крестным отцом был генерал от инфантерии Михаил Иванович Драгомиров, крупный военачальник и военный теоретик. Сын генерала Драгомирова Иван, безнадежно влюбленный в очаровательную Шурочку, пустил себе пулю в лоб. Он стал первым в длинном ряду мужчин, которые буквально сходили с ума от любви к Александре Михайловне. Причем она продолжала покорять сердца молодых мужчин и в далеко не юном возрасте…
Она отказывала всем, кто просил ее руки. Влюбилась в своего троюродного брата Владимира Людвиговича Коллонтая, с которым познакомилась в Тифлисе, куда ездила с отцом. Роман, возможно, не выдержал бы испытания разделявшим их огромным расстоянием. Но Коллонтай приехал в Санкт-Петербург и поступил в Военно-инженерную академию: «Два года я боролась с родителями, чтобы получить их согласие на брак с красивым и веселым Коллонтаем. Он необыкновенно хорошо танцевал мазурку и умел веселить и смешить нас в течение целого вечера».
Конечно, умение хорошо танцевать и смешить девушек — немалое достоинство, но, видимо, всё-таки не главное в семейной жизни. Однажды она призналась, что вышла замуж «в виде акта протеста против воли родителей». Они в конце концов сдались и благословили этот союз. В 1893 году Александра и Владимир обвенчались. В 1894 году у них родился сын Михаил. Шурочка его обожала, придумывала ему множество ласковых имен — Мишука, Мимулек, Михенька… Других детей у нее не будет.
Владимир Коллонтай со временем дослужился до генерала. Он бесконечно любил жену, но Александра не питала к нему столь же сильных чувств. Да она и не желала быть просто женой, которая сидит дома и ждет, когда муж придет со службы: «Хозяйство меня совсем не интересовало, а за сыном могла очень хорошо присматривать няня».
Ей вообще хотелось свободы, ведь ее жизнь еще только начиналась. Александру Коллонтай тянуло к ярким личностям. Отношения с мужем показались слишком пресными: «К Владимиру Людвиговичу оставалась девичья влюбленность. Но мужем он не был и никогда не стал для меня. Тогда женщина во мне еще не была разбужена. Наши супружеские отношения я называла «воинской повинностью».
У нее завязался первый роман на стороне, и они с мужем разошлись. Но его фамилию она носила до конца жизни. Развод они долго не оформляли — пока Владимир Людвигович не захотел вновь жениться. Он ушел из жизни рано, в 1917 году, столь важном в судьбе его первой жены. Александра Михайловна впоследствии позаботилась о его вдове и взяла ее под свое крыло. Вторая жена Владимира Коллонтая Мария Ипатьевна в 1923–1926 годах работала в полпредстве в Норвегии секретарем-машинисткой и вышла замуж за норвежца Лейфа Юль-Андерсена. Удивительный случай: Александре Михайловне очень нравилась вторая жена ее бывшего мужа, она высоко ценила ее душевность…
Несамостоятельность женщины рождала в Коллонтай протест. Уж если ей не просто, то каково же приходится женщинам, которые вынуждены сами зарабатывать на жизнь? Александра Михайловна заинтересовалась тяжелым положением работниц. Размышления о том, как облегчить их участь, заставили ее обратиться к марксистской литературе. Летом 1896 года она собирала деньги в помощь участникам стачки текстильщиков в Петербурге.
«Женщины и их судьба, — писала Александра Михайловна, — занимали меня всю жизнь, и их-то участь толкнула меня к социализму».
В августе 1898 года, оставив сына (он воспитывался отцом), она отправилась в Швейцарию — за границей женщине легче было получить высшее образование. Поступила в Цюрихский университет на факультет экономики и статистики. В том же году появилась ее первая работа — «Основы воспитания по взглядам Добролюбова».
На следующий год Александра Коллонтай летом поехала в Англию изучать рабочее движение. Осенью вернулась. В 1901 году вновь отправилась за границу. Там она познакомилась с видными социал-демократами — Георгием Валентиновичем Плехановым, Карлом Каутским и Розой Люксембург. После смерти отца в 1902 году Александре Михайловне осталось имение в Черниговской губернии, что избавляло ее от забот о хлебе насущном. В отличие от других революционерок она придавала значение своей внешности, красиво и модно одевалась.
Оставаться за границей Александра Михайловна не собиралась. Бурный темперамент требовал действий. Она вернулась в Россию, чтобы бороться, во-первых, за равноправие женщин и, во-вторых, за предоставление Финляндии независимости. Она любила финнов и Финляндию. В юности обожала жить у деда по матери Александра Масалина — в его имении Куусаа под Муолаа (Куусанхови, теперь это село Климово под Выборгом). Коллежский советник сделал состояние, торгуя лесом, в Куусаа он построил красивое двухэтажное здание.
В дедовском доме была замечательная библиотека, и она очень пригодилась юной Коллонтай.
Финляндия стала частью империи в результате успешной для России войны со Швецией в 1808–1809 годах. Император Александр I объявил себя великим князем Финляндским. Великое финляндское княжество имело собственный сейм, без согласия которого император не мог принимать или отменять законы. Финляндия (как и Польша) имела собственного статс-секретаря, обладавшего правом непосредственно докладывать императору. Стараниями видного государственного деятеля-реформатора Михаила Михайловича Сперанского при дворе согласились с тем, что Финляндия — не такая же губерния, как все остальные части империи, а отдельное государство, особенности которого следует учитывать и уважать.
Николай I не позволил своим чиновникам сократить привилегии, предоставленные финнам:
— Оставьте финнов в покое. Это единственная провинция моей державы, которая за всё время моего правления не причинила мне ни минуты беспокойства или неудовольствия.
Так что лишь один народ в многонациональной Российской империи имел реальную автономию — это финны, отмечал академик Юрий Александрович Поляков (см.: Вопросы истории. 2008. № 8). И они, как могли, отстаивали свои права. Когда очередной генерал-губернатор распорядился принимать на службу только владеющих русским языком, финны, изучающие русский, отказались посещать занятия.
Правда, в конце XIX века права автономии стали постепенно урезаться, поскольку Александр II считал финляндскую автономию инородным телом. Попытка унифицировать управление финнами привела к тому, что они стали отдаляться от России… Февральский манифест 1899 года наделял императора правом принимать законы без согласия финского сейма. В июне 1900 года появился «Высочайший манифест о введении русского языка в делопроизводство некоторых административных присутственных мест Великого княжества Финляндского».
В 1903 году император Николай II наделил генерал-губернатора Финляндии чрезвычайными полномочиями, в том числе запрещать собрания и распускать общественные организации. Первая русская революция, охватившая и Финляндию, заставила власть пойти на уступки. 20 июня 1906 года Николай II утвердил новую конституцию Финляндии. Финны получили всеобщее равное избирательное право.
Потом власть пыталась кое-что отвоевать назад. Четыре раза распускали неугодный Санкт-Петербургу сейм! Положение Финляндии волновало не только финнов. Свободомыслящие русские люди, и не только социал-демократы, считали своим долгом выступать за права и свободы финнов, полагая, что, если в одной части империи утвердятся эти принципы, их проще будет распространить на всю огромную страну.
«Финляндия поистине демократична. — Эти слова принадлежат замечательному писателю Александру Ивановичу Куприну. — Демократична вовсе не тем, что в ней при выборах в сейм победили социал-демократы, а потому, что ее дети составляют один цельный, здоровый, работящий народ, а не как в России — несколько классов, из которых высший носит на себе самый утонченный цвет европейской полировки, а низший ведет жизнь пещерного человека».
Коллонтай изучала экономику Финляндии, опубликовала несколько солидных научных работ. В журнале «Научное обозрение» (№ 2 за 1902 год) — «Земельный вопрос в Финляндии». В 1903 году в Санкт-Петербурге вышла ее книга «Жизнь финляндских рабочих», через три года еще одна — «Финляндия и социализм. Сборник статей, не появившихся в печати в России». Ее работами заинтересовался один из руководителей социал-демократов Владимир Ильич Ульянов, печатавшийся под псевдонимом Н. Ленин.
Девятого января 1905 года Александра Михайловна вместе с толпой демонстрантов отправилась к Зимнему дворцу. Забастовка столичных фабрично-заводских рабочих не удалась, и возникла идея подать императору петицию с изложением нужд рабочих. Помимо экономических требований были и политические, в том числе созыв Учредительного собрания. Люди, рискнувшие просить царя о милости, шли с крестами и хоругвями. Конечно, как в любой массовой демонстрации, нашлись желающие прорваться через оцепление. В результате поступил приказ открыть огонь. Солдаты стреляли в безоружных людей…
Кровавое воскресенье у многих разрушило монархические идеалы. Александру Коллонтай пролившаяся на ее глазах кровь заставила занять более радикальные позиции в социал-демократическом движении. Во время первой русской революции она писала антиправительственные листовки, участвовала в митингах. В 1907 году она создала в Петербурге организацию работниц и обнаружила, что товарищи-марксисты женским вопросом не интересуются. В социал-демократических организациях женщины составляли абсолютное меньшинство.
«Я поняла, как мало заботилась наша партия о судьбе русских работниц, как незначителен ее интерес к женскому освободительному движению… Откуда же берется это непростительное равнодушие идеологов прогрессивной социальной группы к одной из существенных задач данного класса? Как объяснить себе то лицемерное отнесение «сексуальной проблемы» к числу «дел семейных», на которых нет надобности затрачивать коллективных сил и внимания?»
Активность Коллонтай возымела действие. Социал-демократы осознали, что нуждаются и в поддержке женщин, которые только казались политически пассивными. В сентябре 1908 года Коллонтай отправила Максиму Горькому рукопись книги «Женское движение и классовая борьба» в надежде, что он ее издаст: «Необходимо, чтобы социал-демократия, ввиду нового выступления феминистов, формулировала свое отношение к женскому буржуазному движению и отмежевалась и у нас — в России — от буржуазного феминизма. Эту задачу и преследует моя работа, которая является первой попыткой самостоятельной разработки женского движения на русском языке…»
Марксисты исходили из того, что женские проблемы порождены социальным неравенством. Частная собственность лишает женщину средств к существованию и заставляет продавать себя — в роли жены, содержанки или проститутки. Полагали, что уничтожение классового общества само собой изменит и роль женщины, избавит ее от эксплуатации.
Александра Михайловна сознавала, что ситуация сложнее. С одной стороны, она твердо стояла на марксистских позициях. «Мир женщин, как и мир мужской, также разделен на классы. Никакое формальное уравнение женщины в правах с мужчиной, ни политическое, ни профессионально-трудовое, не спасет женщину от социального и экономического рабства». В этом и состояло ее противостояние с феминистками: она считала принципиально невозможным облегчение женской доли без социалистической революции. А с другой стороны, видела: положение женщин не изменится, пока они не получат те же права, что и мужчины, и пока мужчины не признают это равенство.
Феминистское движение ставило целью полное и всестороннее равноправие женщины. «Мужчина, — писала Мария Ивановна Покровская, издательница дореволюционного «Женского вестника», — пользуясь своим господством, стремится устроить всё по-новому, руководствуясь своим представлением об общем благе, представлением часто эгоистичным и односторонним… Женщины, желая облегчить свою участь, ведут борьбу с господством мужчин… Женщины должны освободить себя от подчиненности мужчинам».
Феминистки отстаивали (не подвергаемую ныне сомнению!) точку зрения, что женщины ни в чем не уступают мужчинам, но их законодательно подвергают дискриминации, и единственная женская профессия, которая нравится мужчинам, — это проституция: «А у женщин нашлось бы достаточно мужества, храбрости и любви к своему отечеству, чтобы с оружием в руках защитить его независимость и честь».
Коллонтай как партийный публицист сражалась с «буржуазными феминистками», но ныне ее считают крупным теоретиком феминистского движения. Сейчас это очевиднее, чем прежде.
Ее книга вышла к I Всероссийскому женскому съезду, который проходил в Петербурге 10–16 декабря 1908 года. Она намеревалась участвовать в долгожданном съезде и выступать. Но именно в те дни против нее возбудили уголовное дело. В сборнике статей «Финляндия и социализм» обнаружили призыв к вооруженному восстанию. Генеральская дочка попала в поле зрения политической полиции.
В 1898 году в Департаменте полиции был создан особый отдел, который ведал агентурой, засылаемой в подпольные антиправительственные организации, перлюстрацией переписки подозрительных лиц, розыском политических преступников и следил за настроениями в обществе.
Занимались этим губернские и областные жандармские управления. Отдельный корпус жандармов был немногочисленным. К моменту революции — всего тысяча офицеров и десять тысяч унтер-офицеров. Зачисляли в жандармы только потомственных дворян и только православных. В корпус не допускались католики и даже женатые на католичках. Жандармы носили красивую синюю форму и получали содержание минимум вдвое большее, чем строевые офицеры. Особенно видной считалась служба в Петербурге. Ежемесячно департамент приплачивал 25 рублей (в ценах тех лет — немалые деньги), и на Рождество полагались наградные — «на гуся».
В 1866 году — после первых покушений на императора Александра II — при канцелярии петербургского градоначальника появилось отделение по охранению порядка и спокойствия в столице. 1 ноября 1880 года при канцелярии московского обер-полицмейстера образовали секретно-разыскное отделение. В начале XX века такие отделения появились во многих крупных городах. Инициатором их был Сергей Васильевич Зубатов, руководитель московского охранного отделения (полное название — Отделение по охране общественной безопасности и порядка).
Охранное отделение состояло из агентурной части, следственной части, службы наружного наблюдения и канцелярии. При канцелярии заводили архив и алфавитную картотеку, в которую заносились все, кто проходил по делам охранного отделения.
Когда вспыхнула первая русская революция, власть пошла на уступки.
«После манифеста 17 октября 1905 года наше жандармское управление прекратило всякую деятельность, — вспоминал чиновник политической полиции Александр Павлович Мартынов. — Находившиеся в производстве дознания оказались за амнистией ненужными, новых не возникало, хаос был всеобщий. Нашлись офицеры в нашем управлении, которые попросту уничтожили свои дознания. Мы собирались, обсуждали слухи и… ничего не делали!
В начале декабря во главе Министерства внутренних дел стал Петр Николаевич Дурново, маленький сухонький старичок с ясным умом, сильной волей и решимостью вернуть растерявшуюся власть на местах. Сонное царство ожило. Всё заработало, машина пошла в ход. Начались аресты, запрятали вожаков, и всё стало, хотя и понемногу, приходить в норму».
Полиция была занята в основном боевым подпольем, а не ситуацией в обществе. Охранка искала эсеров и анархистов, боевиков с бомбами и револьверами, но не они представляли главную опасность для самодержавия. И лишь группа из нескольких офицеров изучала большевиков, меньшевиков, народных социалистов и рабочее движение. Но Коллонтай взяли на карандаш.
Как она сама писала, «предстоял процесс из-за старой брошюрки и в перспективе — два-три года крепости». Сидеть за решеткой она не хотела, предпочла уйти на нелегальное положение. С середины ноября 1908 года и до отъезда из страны Коллонтай скрывалась в квартире своей ближайшей подруги Щепкиной-Куперник в доме 6 по Виленскому переулку, пока ей делали паспорт.
Татьяна Львовна Щепкина-Куперник — известный переводчик, поэт и прозаик. Они с Коллонтай дружили 45 лет! В Центральном государственном архиве литературы хранится 777 писем, которые Коллонтай ей адресовала. А также 599 писем, отправленных лучшей подруге — журналистке и экономисту Зое Леонидовне Шадурской, и еще 183 письма, адресованные сестре Шадурской — актрисе Вере Леонидовне Юреневой.
У Александры Михайловны был очевидный эпистолярный дар. Она обожала писать письма. К счастью для исследователей, сохранились многие сотни ее посланий. Эпистолярное наследие Коллонтай ценно прежде всего тем, что она была со своими корреспондентами откровенной.
На Всероссийский женский съезд Александра Коллонтай не попала. Вместо нее подготовленную речь прочитала Варвара Ивановна Волкова, работница с Нарвской Заставы. Коллонтай писала ей: «Вы молоды, сильны и лучше вооружены знаниями, чем многие из нашего кружка, вот почему на Вас я полагаю особенные надежды… Конечно, ребенок, служба, всё это берет время… Но не уходите от дела…»
Съезд принял резолюции о необходимости введения законодательства об охране труда женщин и детей, высказался в защиту крестьянок, но отказался одобрить резолюцию с требованием предоставить женщинам всеобщее, равное, прямое и тайное избирательное право.
Александра Коллонтай, опасаясь обвинительного приговора и тюрьмы, покинула Россию в ночь с 13 на 14 декабря 1908 года.
Пограничный контроль существовал и в Российской империи. На границе жандармы просили предъявить паспорт, выдававшийся для заграничных путешествий.
«Фамилии владельцев проверялись по алфавитной регистрации, куда были занесены все лица, разыскиваемые и отмеченные в циркулярах Департамента полиции, — рассказывал генерал Павел Павлович Заварзин, много лет прослуживший в корпусе жандармов. — Когда такие оказывались, они брались тотчас же в незаметное наблюдение филеров. Некоторые же арестовывались…»
Поделиться книгой: