Крестоносцы социализма

Сущность народничества почти все они видят в психологии (даже не в идеологии, а именно в психологии) социально изолированной, оторванной от народа интеллигенции. Таким образом, народничество как порождение импульсивных стремлений узкого круга интеллигентов предстает из-под пера консервативных историков движением верхушечным и, следовательно, антидемократическим по свой сути, причем именно в этом смысле будто бы предваряющим большевизм. Такие историки не только считают, вслед за Б. Пейрсом, что русские революционеры «никогда не были способны ни на что, кроме вреда для России», но идут еще дальше – к обличению народников (народовольцев) как фанатиков и маньяков, политических инквизиторов á la Торквемада, «убийц», которые извели «самого любимого самодержца»[79]. На взгляд этих историков, герои «Народной воли» – потенциальные (и кровавые) деспоты. Р. Хингли прямо говорит о С.Л. Перовской и А.И. Желябове: «Если бы каким-то чудом они получили власть, то, несомненно (?! – Н.Т.), превзошли бы в жестокости любого царя XIX века»[80].

До второй мировой войны консервативное направление в зарубежной историографии народничества не отличалось высокой продуктивностью. За 1917 – 1939 гг. его самым приметным выражением стал семитомный труд Яна Кухаржевского (Польша) «От белого царизма к красному»[81], три тома которого (4 – 6) посвящены революционному народничеству, обрисованному так же враждебно, как это делали царские каратели. После 1945 г., когда СССР возглавил мировую систему социализма, на Западе резко возрос интерес к революционному прошлому нашей страны и к народничеству, в частности, к пресловутым «корням» большевизма. За время «холодной войны» консервативное направление в изучении народничества количественно возобладало и преобладает поныне. Но в качественном отношении более продуктивно другое направление, которое можно назвать демократическим с радикальным оттенком.

Представители этого направления изображают русское народничество сочувственно и обстоятельно, как важную часть мирового революционного процесса. Д. Футмен (Англия) в монографии о Желябове выразился так: «Александр Михайлов и Желябов – это Робеспьер и Дантон нового движения»[82]. Труд Футмена отличается богатством материала и добросовестностью его интерпретации. Таковы же многие работы иностранных авторов об идеологии народничества: М. Малиа и М. Партридж о Герцене, Ф. Рэнделла и У. Верлина о Чернышевском, Э. Карра и А. Келли о Бакунине, Ф. Помпера и Ф. Уолкера о Лаврове, Д. Харди о Ткачеве. Правда каждый из них, кроме Харди, преувеличивает (более или менее) роль своего героя как идеолога, ибо «считается, что без направляющей руки того или иного лидера массовое движение передовой молодежи не могло бы состояться»[83].

Вообще, идеология народничества больше интересует зарубежных исследователей, чем его практика. При этом они (и консерваторы, и либералы, и радикалы) отрицают классовые корни народничества, сводят его к движению чисто интеллигентскому, которое будто бы никого, кроме интеллигенции, не представляло. Здесь налицо очевидная слабость демократической концепции, при всех ее несомненных достоинствах. Впрочем, сами ее представители это свое отличие от марксизма, злоупотребляющего классовым подходом, понимают как плюс, а не минус.

Среди работ зарубежных народниковедов демократического направления выделяются основательностью монография специалиста с мировым именем Евгения Ламперта (Англия) «Сыновья против отцов»[84] о раннем народничестве и его оппонентах и капитальный (в двух томах) обобщающий труд крупнейшего итальянского ученого Франко Вентури «Русское народничество», который издан в Италии, США, Англии и Франции[85].

Труд Вентури – самое выдающееся достижение всей зарубежной историографии народничества. Он охватывает время с середины 50-х до середины 80-х годов, т.е. фактически весь разночинский этап освободительного движения в России, аргументированно трактует революционную идеологию и 60-х и 70-х годов как народническую, раскрывает ее демократизм, прогрессивность, проникнут сочувствием к русским революционерам. Недостаток книги с точки зрения ее структуры – заостренное внимание к идеологии народников в ущерб анализу их деятельности. Что касается недостатков принципиального характера, то Вентури явно переоценил значение народничества: по его мнению, именно в народническом движении «были созданы идейные предпосылки, психология и типы людей, которые обусловили революцию 1917 г.»[86].

Проблемы истории русского революционного народничества с интересом изучаются даже в Японии. Здесь с начала 1970-х годов плодотворно работает в русле радикально-демократической концепции профессор Токийского университета Харуки Вада – автор содержательных монографий «К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия» и «Народник Н.К. Руссель» (в двух томах).

Качественно новым явлением для зарубежной историографии народничества стало после второй мировой войны развитие марксистского направления в странах социализма. Правда в ГДР, Чехословакии, Венгрии, Болгарии, Румынии народничество специально не исследовалось: о нем писали либо в плане выявления связей с ним (Румыния, Болгария), либо в плане изучения откликов на него (Венгрия, Чехословакия, ГДР). Зато в Польше русское народничество и, главным образом, «Народная воля» стали предметом очень серьезных монографических исследований. Три из них заслуживают особого внимания.

Профессор Варшавского университета Мария Ваврыкова в 1963 г. опубликовала монографию «Революционное народничество 70-х годов XIX в.»[87]. В ней освещается борьба народников с конца 50-х до конца 70-х годов (конкретно – до покушения В.И. Засулич на жизнь Ф.Ф. Трепова 24 января 1878 г.). Книга основана на широком круге источников, включая документы из советских и европейских архивов, с учетом русской, польской, немецкой, итальянской и прочей литературы. Хорошо показано в ней принципиальное единство революционной идеологии 60-х и 70-х годов. К недостаткам ее можно отнести лишь переоценку бакунизма.

Книга профессора Варшавского университета Людвика Базылева «Деятельность русского народничества в 1878 – 1881 гг.»[88] хронологически продолжает исследование Ваврыковой, хотя она издана раньше, в 1960 г. Базылев исследует движение народников от выстрела Засулич до цареубийства 1 марта 1881 г. Его работа выполнена под тем же углом зрения, что и монография Ваврыковой, и отличается теми же достоинствами. Недостатком ее можно признать лишь некоторую идеализацию «Народной воли». Впрочем, Базылев справедливо усматривает в народовольчестве «апогей революционной борьбы народников» и «главный фактор» второй революционной ситуации в России[89].

Несколько иной характер носит книга сотрудника Института истории Польской Академии наук Леона Баумгартена «Мечтатели и цареубийцы»[90]. Это – научно-популярный, отчасти даже беллетризованный, но, как и монографии Ваврыковой и Базылева, отлично документированный очерк истории революционного народничества от покушения Д.В. Каракозова на Александра II до гибели «Народной воли» (1866 – 1884 гг.)

Противоборство различных концепций в зарубежном народниковедении не менее остро, чем в отечественном: консервативные, либеральные и радикальные точки зрения сталкиваются друг с другом, и все они подверглись резкой критике со стороны марксистов.

Таково – по-своему драматическое состояние изучения темы «Революционное народничество 70-х годов». Зато состояние источников по этой теме – вполне эпическое.

1.3. Источники

Первые по времени документы о революционно-народническом движении печатались не в научных, а в практических, деловых целях. Это – пресса и публицистика как самого народничества, так и его современников. Здесь на первое место по значению надо поставить нелегальные, подпольные издания народников 70-х годов – их многочисленные прокламации, брошюры (например, переизданные в советское время: «Русскому народу» А.В. Долгушина, «Чтой-то, братцы…» Л.Э. Шишко, «Смерть за смерть!» С.М. Кравчинского, «Надгробное слово Александру II» В.С. Свитыча), газеты и журналы: «Начало» (1878), «Земля и воля» (1878 – 1879), «Народная воля» (1879 – 1885), «Рабочая газета» (1880 – 1881), «Черный передел» (1880 – 1881), «Зерно» (1880 – 1881). Все они издавались как оружие борьбы народников, а теперь служат исследователям народничества главными источниками, живыми приметами времени.

То же надо сказать и об изданиях революционно-народнической эмиграции, газетах и журналах: «Народное дело» (1868 – 1870), «Народная расправа» (1869 – 1870), «Вперед!» (1873 – 1877), «Работник» (1875 – 1876), «Набат» (1875 – 1881), «Общее дело» (1877 – 1890), «Община» (1878), Календарь «Народной воли» (1883), Вестник «Народной воли» (1883 – 1886). Правда, эти издания были менее оперативны и компетентны в собственно русских делах и потому менее значимы как источники, чем подпольные газеты и журналы, которые издавались в самой России.

Отчасти поэтому из эмигрантской прессы 70 – 80-х годов в советское время перепечатан полный комплект только бакунистской газеты «Работник»[91], хотя другие эмигрантские издания тех лет (особенно «Вперед!» П.Л. Лаврова и «Набат» П.Н. Ткачева) заслуживают переиздания гораздо больше. Зато подпольные (не эмигрантские) периодические издания народников 70-х годов перепечатаны все. Еще в годы первой русской революции В.Я. Богучарский переиздал отдельным сборником журнал «Земля и воля» и газету «Начало»[92], журнал «Народная воля» и народовольческую «Рабочую газету»[93]. В советское время полные комплекты «Народной воли» и «Рабочей газеты» переизданы еще раз[94]. Кроме того, перепечатаны: журнал «Черный передел» отдельной книгой[95] и чернопередельческая газета «Зерно» в книге В.И. Невского[96]. Однако все эти переиздания выполнены еще до 1930 г., давно уже стали библиографической редкостью и нуждаются в новых переизданиях, которые сопровождались бы современными научными комментариями.

Итак, все источники жанра прессы и публицистики создавались на злобу дня для текущих дел. Специально же для истории публикация документов о революционно-народническом движении 70-х годов началась со следующего десятилетия – за границей. Первыми публикаторами были сами народники, политические эмигранты.

В 1882 г. в Женеве впервые были изданы биографические очерки о А.И. Желябове и С.Л. Перовской, написанные в форме воспоминаний[97]. Написал их видный революционер, соратник Желябова и Перовской, позднее ренегат Л.А. Тихомиров, а редактировал С.М. Кравчинский. В том же и следующем, 1883 г., в Женеве появились три выпуска альманаха «На родине» с документами и воспоминаниями, главным образом о «Народной воле»; в 1888 г. там же – материалы громкого судебного процесса «21-го» (Г.А. Лопатина и др.)[98], а в 1897 г. в Лондоне – книга В.Л. Бурцева «За 100 лет», своеобразная погодная хроника революционного движения от декабристов до социал-демократов с перечнем фактов и выборочной публикацией документов.

Тогда же, в 90-е годы, за границей стали выходить и первые книги мемуаров деятелей революционного народничества. Так, в 1894 – 1898 гг. в Париже были изданы «Воспоминания» В.К. Дебогория-Мокриевича преимущественно о «хождении в народ» (позднее, в 1903, 1906 и 1930 гг., они переиздавались)[99], а в 1902 г. в Лондоне впервые появились на русском языке теперь всемирно известные «Записки революционера» П.А. Кропоткина. В «Записках» ярко отражена жизнь народнической эмиграции 70 – 80-х годов, а так же деятельность революционного общества т.н. «чайковцев» – самого крупного в России за время с начала 60-х до середины 70-х годов, есть много сведений и рассуждений о делах и людях всех сфер от подпольной «крамолы» до царского правительства, об авансцене и кулисах придворного мира, который так хорошо знал князь-рюрикович Кропоткин. «Записки» покоряют не только глубиной наблюдательности автора, мудростью и точностью его оценок, но и блеском его литературного таланта: они написаны живо, увлекательно, пером большого мастера. Лев Толстой, по свидетельству очевидцев, «восторгался этой книгой»[100].

По данным 1933 г. «Записки» Кропоткина были изданы на 16 языках, причем в Англии уже к 1922 г. вышло 6 изданий, в Германии – 7, во Франции – 19. Русское издание «Записок» 1933 г. было 11-м, теперь есть уже 14-е (М., 1990). После «Былого и дум» Герцена это – самый авторитетный памятник русской революционной мемуаристики.

В России публикация материалов по истории народничества 70-х стала возможной лишь в результате первой русской революции. Именно в 1906 – 1907 гг. (за два года!) издана подавляющая часть всех источников по нашей теме, опубликованных до Советской власти. Главным образом, это материалы политических процессов и воспоминания.

В 1905 г. в Париже и в 1907 г. в Ростове-на-Дону неутомимый В.Я. Богучарский дважды издал ценнейшей сборник «Государственные преступления в России в XIX веке». Три тома сборника включили в себя извлеченные из легальных изданий с некоторыми нелегальными прибавлениями документы политических процессов в России от декабристов до «хождения в народ» (обвинительные акты, судебные отчеты, приговоры). Больше половины первого тома, весь второй и весь третий тома отведены процессам народников 70-х годов, причем третий том занят материалами одного процесса – по делу «193-х» (1877 – 1878 гг.)

Кстати, еще в 1878 г. сразу по окончании процесса «193-х» группа выступавших на нем защитников отпечатала за собственный счет первую треть (примерно) стенографического отчета о процессе[101], но Комитет министров запретил это издание «вследствие имевших место на суде несовместимых с достоинством правительственной власти заносчивых и неприличных выходок некоторых подсудимых и защитников»[102]. Весь тираж книги был уничтожен. Уцелели не более 10 экземпляров, один из которых хранился у феноменального библиофила Н.П. Смирнова-Сокольского и описан в его «Рассказах о книгах».

Кроме сборника Богучарского «Государственные преступления в России», только за 1906 г. были изданы отдельными книгами отчеты еще о четырех процессах: Веры Засулич, «16-ти», «20-ти» (тоже под редакцией Богучарского), 1 марта 1881 г.[103], а также обвинительный акт и речи подсудимых по делу «17-ти»[104]. Для сравнения: за все 74 года Советской власти были изданы отчеты только о двух политических процессах народников – по делам Дмитрия Каракозова и Александра Ульянова[105]. Очень много (буквально десятками) печатались в 1906 – 1907 гг. на страницах журналов, сборников и отдельно воспоминания революционных народников. Этот жанр источников наиболее субъективен. В том, что он раскрывает перед читателем индивидуальность автора, есть, конечно, и сильная сторона, но есть и слабости: чрезмерно личное восприятие событий, преувеличение собственной роли, ретроспективность и ошибки памяти (особенно, если воспоминания пишутся много лет спустя после содеянного). Поэтому к воспоминаниям всегда наблюдается и повышенный интерес и сугубая настороженность. Герцен метко сказал однажды: «Кто имеет право писать воспоминания? Всякий, потому что никто не обязан читать их».

Воспоминания народников тоже требуют критического подхода, поскольку они (как вообще все мемуары), во-первых, субъективны и, во-вторых, ретроспективны, но едва ли больше, чем другие; во всяком случае не на столько, как полагает С.С. Волк, который свел подробную характеристику народовольческих мемуаров в своей книге о «Народной воле» к обличению их тенденциозности и уподобил их все (заимствуя полемический прием Г.В. Плеханова) средневековым житиям[106]. Иные мемуаристы-народники (О.В. Аптекман, Н.С. Тютчев, М.П. Шебалин, А.И. Бычков, С.Е. Лион, М.И. Дрей), не полагаясь на свою память, но, заботясь о точности, использовали в воспоминаниях даже архивные документы.

Из революционно-народнических воспоминаний, опубликованных в 1906 – 1907 гг., наиболее интересны и значимы «Повести моей жизни» героя «Народной воли», ученого-энциклопедиста, почетного академика Академии наук СССР Н.А. Морозова. Они были написаны после того как Морозов отсидел двадцать три года в одиночных казематах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей, написаны о событиях четвертьвековой и большей давности и не лишены фактических ошибок. Однако эти ошибки касаются деталей, частностей и не портят общей картины, нарисованной Морозовым. Он отобразил почти весь период революционно-народнического движения 70-х годов до возникновения «Народной воли» включительно, отобразил в необычной для мемуаров беллетризованой форме, очень талантливо и колоритно. Лев Толстой писал Морозову 11 апреля 1907 г., что прочел его воспоминания «с величайшим интересом» и очень жалеет, что нет пока их продолжения[107].

Как выдающийся памятник отечественной мемуаристики «Повести» Морозова в советское время выдержали семь изданий (последнее, в двух томах: М., 1965). Лучшим, самым полным и оптимально комментированным остается трехтомное издание 1947 г. под редакцией Б.П. Козьмина.

В 1907 г. вышло первое издание книги О.В. Аптекмана «Общество „Земля и воля“ 70-х годов по личным воспоминаниям» (написана еще в 1883 – 1884 гг. в Якутской ссылке) – главный источник мемуарного жанра по истории «Земли и воли». В 1924 г. книга переиздана.

Из прочих воспоминаний, опубликованных в 1906 – 1907 гг., особенно ценны записки М.Ф. Фроленко – корифея народнической практики, который все 70-е годы шел в первом ряду революционеров («чайковцев», землевольцев, народовольцев), всегда брал на себя самые рискованные поручения, часто оказывался в самых опасных ситуациях и ни разу не был арестован, хотя разыскивался долго и усердно по всей России. Только после 1 марта 1881 года Фроленко был, наконец, схвачен царскими ищейками, предан суду и, разумеется, получил смертный приговор, но и тут революционная фортуна улыбнулась ему. В Европе началась международная кампания протеста (между прочим, с участием Виктора Гюго) против намерения царизма казнить Фроленко и девять его товарищей. Царизм, уступая ей, заменил смертникам виселицу пожизненной каторгой.

Почти четверть века провел Фроленко в «каторжных норах» Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей, пока революция 1905 г. не вызволила его (вместе с Н.А. Морозовым) оттуда. После этого он прожил еще тридцать три года, причем вел активную общественную и литературную деятельность. Жизнь его так богата необыкновенными деяниями, что И.А. Теодорович полушутя сравнивал его с Геркулесом, который, как известно, совершил 12 легендарных подвигов, – при том различии между ними, что на счету Фроленко оказалось 14 таких подвигов (то он увез из жандармских казарм в Одессе друга, ожидавшего неизбежную каторгу; то вывел из тюрьмы в Киеве сразу троих узников, которым грозила смертная казнь; то провел с товарищами подкоп под царское казначейство в Херсоне и экспроприировал на нужды революции 1,5 млн. рублей…).

Воспоминания Фроленко, написанные в простой, безыскусной, как бы разговорной манере, освещают последовательно весь ход революционно-народнического движения 70-х годов от нечаевщины до «Народной воли». В советское время они неоднократно переиздавались (последнее, самое полное издание в двух томах вышло в 1932 г.[108]).

После революции 1905 – 1907 гг. публикация материалов по истории освободительного (в частности, и народнического) движения в России фактически прекратилась, и только с 1917 г. развернулась свободно и широко. За первые 15 лет Советской власти вышла в свет большая часть всех вообще опубликованных источников по нашей теме.

Печатались они главным образом в исторических и специальных историко-революционных журналах, которых тогда у нас было много. В первую очередь, это журналы «Каторга и ссылка» (1921 – 1935) и «Былое» (1906 – с перерывами – 1926)[109]. Например, № 4 – 5 (объединенный) «Былого» за 1918 г. целиком посвящен событию 1 марта 1881 г. Он содержит множество документов, воссоздающих подробности цареубийства, следствия и суда над первомартовцами, их казни. Печатали материалы о революционных народниках и такие журналы, как «Голос минувшего» (1913 – 1923), «Красная новь» (1921 – 1942), «Красный архив» (1922 – 1941), «Красная летопись» (1922 – 1934), «Летопись революции» (1922 – 1933), «Борьба классов» (1931 – 1936), даже «Историк-марксист» (1926 – 1941) и «Пролетарская революция» (1921 – 1941).

Из документов, которые публиковались тогда в журналах, наибольшую научную ценность представила собой записка П.А. Кропоткина для Большого общества пропаганды (т.н. «чайковцев») под названием «Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя?». Впервые она была напечатана в № 17 журнала «Былое» за 1921 г., в 1922 и 1958 гг. переиздана, но каждый раз с большим пропуском в той ее части, которая считалась потерянной. Мне по ходу работы над кандидатской диссертацией о «чайковцах» посчастливилось отыскать полный текст записки и таким образом установить, что ее неопубликованная часть (30 стр. машинописного текста) содержит ценнейший материал – детально разработанную «чайковцами» программу социальных преобразований в России после победы революции. Все содержание записки анализировалось в первом издании моей книги о «чайковцах»[110]. Вскоре после этого записка Кропоткина была опубликована полностью[111].

Наряду с журнальными публикациями, выходили с 1917 до 1935 г. целые книги, сборники документов по истории революционного народничества. Так, в 1932 г. под редакцией С.Н. Валка был издан «Архив „Земли и воли“ и „Народной воли“». О научной ценности этого издания можно судить по тому, что в нем собраны программные и уставные документы двух самых крупных организаций народников. Там же впервые были опубликованы знаменитые «Тетради» Н.В. Клеточникова – уникального контрразведчика русской революции, больше двух лет прослужившего по заданию «Земли и воли», а затем «Народной воли» в святая святых царского сыска. Специально для этого издания было написано и опубликовано в нем письмо Н.А. Морозова – удивительная история о том, как был укрыт, потерян и много лет спустя неожиданно вновь обретен архив «Земли и воли» и «Народной воли».

Больше всего материалов печаталось тогда о «Народной воле» (особенно в годы ее 50-летнего юбилея: 1929 – 1931). Вышли три книги материалов (преимущественно воспоминаний) под названием «Народовольцы», сборник «„Народная воля“ в документах и воспоминаниях», два выпуска сборника «„Народная воля“ перед царским судом» (М., 1930 – 1931).

Последний сборник представляет собой цикл обзорных статей об 11-ти самых важных судебных процессах «Народной воли». Статьи писали люди, которые в свое время судились на этих процессах. Естественно, в основу статей положены личные воспоминания. Вместе с тем авторы использовали печатные источники и даже архивные документы. Все это придает сборнику полуисследовательский (отчасти справочный) характер.

Количественно и после 1917 г. преобладали среди публикаций источников по народничеству воспоминания. Они печатались и в журналах, и в сборниках, и отдельными книгами. С 1921 г. начали выходить в свет воспоминания одной из самых выдающихся женщин революционного народничества В.Н. Фигнер. Судьба Веры Николаевны похожа на судьбы ее товарищей – Морозова и Фроленко. Она тоже была осуждена в 1884 г. на смертную казнь, «помилована» вечной каторгой и 20 лет отбыла в одиночке Шлиссельбургской крепости, а вырвавшись на волю, еще почти четыре десятилетия вела кипучую общественную и литературную деятельность. Умерла Фигнер в 1942 г. 90 лет отроду, как и Фроленко (Морозов прожил 92 года. Он умер 30 июля 1946 г. последним из революционеров-народников).

В 1929 г. все воспоминания Фигнер, а также ее очерки, статьи и письма вышли отдельным изданием в шести томах, а в 1932 г. переизданы в семи томах. Центральное место в ее сочинениях занимают трехтомные записки под названием «Запечатленный труд». Его последнее сокращенное издание (в двух томах) появилось в 1964 г. Это – главный источник мемуарного жанра по истории «Народной воли», одно из самых значительных явлений русской революционной мемуаристики вообще. Лучшей похвалой их литературным достоинствам может служить отзыв И.А. Бунина: «Вот у кого нужно учиться писать!»[112].

В основу воспоминаний Фигнер положены ее автобиографические показания, которые она писала в тюрьме до суда, с 19 февраля по 3 апреля 1884 г., в ответ на вопросы следствия, – писала как исповедь и завещание революционера, не склоняющего головы перед смертным приговором, выразительно, уверенным четким почерком[113].

Из других воспоминаний, опубликованных в СССР за время с 1917 до 1935 г., большой интерес представляют записки «чайковцев» Н.А. Чарушина (переизданы в 1973 г.), С.С. Синегуба, А.И. Корниловой-Мороз, В.Л. Перовского (родного брата Софьи Перовской), А.И. Ивангина-Писарева, С.Л. Чудновского; землевольцев Д.А. Клеменца, М.Р. Попова, Н.С. Тютчева; чернопередельцев Л.Г. Дейча, В.И. Засулич, Е.Н. Коватьской; народовольцев А.П. Прибылевой-Корба, А.В. Прибылева, М.Ю. Ашенбреннера, О.С. Любатович, М.П. Шебалина, М.В. Новорусского, А.Н. Баха, Н.К. Буха[114].

Особо следует говорить о воспоминаниях Льва Тихомирова, изданных в 1927 г. посмертно. Тихомиров писал их в 1894 – 1898 гг., когда он уже был ренегатом, перевернувшись идейно на 180° (бывший редактор «Народной воли» стал редактировать черносотенные «Московские ведомости»). Его воспоминания интересны обилием фактического материала о «чайковцах», землевольцах, народовольцах, но освещение событий и сама манера письма грешат у него скепсисом, иронией и плохо скрытым желанием принизить, а то и очернить своих бывших соратников – особенно С.Л. Перовскую и С.М. Кравчинского, которых он невзлюбил за то, что они никогда его не переоценивали[115].

В жанре воспоминаний написаны и подробные автобиографии деятелей революционного народничества, приложенные к словарю Гранат[116]. Всех автобиографий в этом приложении – 44. Они заняли 660 столбцов мелкого шрифта.

Кроме воспоминаний самих народников различную – от хвалы до хулы – информацию о революционно-народническом движении можно почерпнуть в мемуарах рабочих-революционеров (П.А. Моисеенко, В.Г. Герасимова, Д.Н. Смирнова), консервативных (В.П. Мещерского, Е.И. Козлининой) и либеральных юристов и публицистов (А.Ф. Кони, Г.К. Градовского, Д.В. Стасова, Н.П. Карабчевского), царских чиновников (С.Ю. Витте, К.Ф. Головина, Н.С. Таганцева, Е.М. Феоктистова), жандармов (П.А. Черевина, В.Д. Новицкого, А.И. Дворжицкого).

Наконец, обогащают наши представления о революционном народничестве мемуары ученых (Б.Н. Чичерина, А.А. Кизеветтера, Д.Н. Прянишникова) и писателей: В.И. Дмитриевой, П.П. Гнедича, С.Я. Елпатьевского, И.И. Ясинского, а главным образом В.Г. Короленко. Его «История моего современника» (1906 – 1921) – это своеобразная художественная летопись революционного народничества, очень яркая и глубокая, хотя и субъективная, как творение художника, и как бы сторонняя (с точки зрения не столько участника, сколько наблюдателя), а потому недостаточно полная и точная летопись.

Наряду с воспоминаниями часто печатались после 1917 г. уцелевшие в архивах царского сыска и суда письма народников. По словам Герцена, «письма – больше, чем воспоминания, на них запеклась кровь событий, это – само прошедшее, как оно было, задержанное и нетленное»[117]. На предсмертных письмах Софьи Перовской, Дмитрия Лизогуба, Валериана Осинского, Андрея Преснякова, Александра Квятковского «кровь событий» запеклась почти в буквальном смысле. «Само прошедшее, как оно было», запечатлели в себе и письма-завещания, тюремные письма очень многих героев народничества, опубликованные после свержения царизма. Иные из них (А.Д. Михайлова, А.И. Баранникова) изданы целыми книгами[118].

Вот заключительные строки из письма, которое написал перед казнью родным А.А. Квятковский. Они обращены к его шестилетнему сыну: «Мой милый, дорогой мальчик, целую тебя тысячу раз. Не могу сказать тебе – старайся походить на меня. Но скажу тебе: уважай то, что я уважал, и люби то, что я любил. Это тебе мое отцовское завещание. Мать тебе объяснит это»[119]. Жандармский цензор отчеркнул эти строки и схоронил письмо в архиве. Сын Квятковского прочел его лишь через 47 лет – уже при Советской власти.

Помогают понять революционно-народническое движение письма не только его участников, но и современников, – в частности, классиков русской литературы (И.С. Тургенева, Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Ф.И. Тютчева, Н.С. Лескова, В.М. Гаршина, В.Г. Короленко), которые откликались на различные эпизоды движения.

То же относится и к дневникам современников. В дневниках, как и в письмах (в отличие от воспоминаний), современники реагировали на действия революционеров по свежим следам, как на злобу дня, «натуральнее» и откровеннее, чем это делается обычно в воспоминаниях, более зависимых от публики и цензуры, а главное, ретроспективных. Разумеется, граф П.А. Валуев, к примеру, и в дневнике местами писал на «публику», но чаще – для себя, сокровенно разоблачая «безуспешность борьбы с революционной крамолой» («все крушится и рушится»)[120]. Выразительно свидетельствуют о политических коллизиях в России 1870 – 1880-х годов также дневники других, кроме Валуева, царских министров (Д.А. Милютина, А.А. Половцова, Е.А. Перетца) и прочих лиц всех направлений – реакционных (А.А. Бобринского, Я.Г. Есиповича, А.В. Богданович), консервативных (А.В. Никитенко, А.С. Суворина, А.Ф. Тютчевой), либеральных (В.П. Гаевского, Е.А. Штакеншнейдер, В.И. Вернадского).

С середины 1930-х годов публикация материалов о революционном народничестве почти на четверть века была пресечена и возобновилась лишь к концу 50-х годов. Тот огромный массив опубликованных источников по истории революционного народничества, который был накоплен к 1935 г., за последние 40 лет пополнился сравнительно мало.

Самое важное в этом пополнении – сборник документов «Революционное народничество 70-х годов XIX в.» в двух томах. Первый том сборника издан в 1964 г. под редакцией Б.С. Итенберга, второй – в 1965 г. под редакцией С.С. Волка. В них собраны наиболее ценные документы революционного народничества: программы, уставы, прокламации, избранные письма, судебные речи, следственные показания (в первом томе – за 1870 – 1875 гг., от нечаевщины до «Земли и воли», во втором – за 1876 – 1882 гг., т.е. за время «Земли и воли», «Черного передела» и «Народной воли»).

Бóльшая часть документов опубликована здесь впервые, но это как раз документы менее значимые, хотя и среди них есть несколько очень важных: например, полный текст программной записки П.А. Кропоткина и рукописный очерк истории общества «чайковцев»[121] в первом томе, ответ С.М. Кравчинского на письмо комитета «Народной воли» во втором. Как правило же главные, наиболее ценные документы (программные, уставные) собраны и перепечатаны здесь из прежних изданий. Это делает сборник похожим на хрестоматию и определяет его значимость не только как научного, но и учебного пособия.

Кроме того, изданы за последние 40 лет еще два сборника документов народничества: в одном из них[122] собраны прокламации, агитационные стихи, притчи, сказки, которые создавались и распространялись по России в годы массового «хождения в народ»; другой[123] посвящен событию 1 марта 1881 г.

С 1980-х годов ленинградские историки предприняли издание «Библиотеки революционных мемуаров» (ответственный составитель – В.Н. Гинев). Две книги из этой библиотеки прямо относятся к нашей теме[124]; обе они хорошо составлены, оформлены, иллюстрированы и прокомментированы.

Колоссальное число революционно-народнических материалов остается пока в архивах. Любой исследователь народничества может воспользоваться обзором таких материалов по четырем главным историческим архивам России (РГИА, ГА РФ, РГВИА, РГАЛИ). Обзор, своего рода путеводитель по архивным документам о народничестве, приложен ко второму тому сборника «Революционное народничество 70-х годов XIX в.» и, кстати, заметно повышает ценность этого издания.

Коротко – об иностранных источниках. Многие из них переведены на русский язык: воспоминания французского радикального журналиста Анри Рошфора и посла Франции при царском дворе Мориса Палеолога[125], выступления Виктора Гюго в защиту народовольца Л.Н. Гартмана и жертв процесса 20-ти народовольцев[126], письма Марка Твена и Джузеппе Гарибальди с откликами на героику народничества[127]. Четыре капитальных тома документов П.Л. Лаврова и его окружения, хранящихся в Международном институте социальной истории (Амстердам), издал нидерландский историк, эмигрант из Советской России Б.М. Сапир[128].

Разнообразную информацию об откликах в Европе на борьбу народников против царизма содержит иностранная пресса 1870 – 1880-х гг. (особенно лондонский «Times», парижский «Figaro», берлинский «National Zeitung»). Как полуисточники-полуисследования можно использовать книги, в которых излагали свое представление о русском революционном народничестве («нигилизме», как называли его тогда на западе) наблюдательные современники: француз Э. Лавинь, итальянец Д. Арнаудо, поляк Я. Любомирский[129] и др.

1.4. Художественное отражение темы

а) Литература

Революционная тема в отечественной литературе стала развиваться только после 1861 г. В дореформенной России некоторые поэты – именно поэты и никто более (А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, А.И. Полежаев, особенно же декабристы: К.Ф. Рылеев, А.И. Одоевский, П.А. Катенин, В.К. Кюхельбекер) – писали отдельные произведения, в которых революционными были идеи, настроения, даже призывы, но все это представляло собой лишь пролог к революционной теме. Живая жизнь русских революционеров, их действия, конкретные образы в дореформенной литературе отсутствовали совершенно – по двум причинам: с одной стороны, мешала литераторам жесткая, непроходимая, «осадная», как называл ее Герцен, цензура, а с другой стороны, и это главное, героика революционной борьбы тогда еще не стала типическим проявлением российской действительности, не обрела такого размаха и такой силы, чтобы вдохновить собою мастеров слова.

Функцию положительного героя выполняли тогда в нашей литературной классике так называемые «лишние люди» от Чацкого до Рудина, не находившие возможности применить свои силы, энергию, ум на пользу обществу. Только после падения крепостного права, в 60-е, а главным образом в 70-е годы, положительными героями русской литературы становятся «народные заступники», борцы, включая и профессиональных революционеров, которые формируются как таковые впервые в России именно из народников 70-х годов.

Вообще революционер в пореформенной России быстро стал видной фигурой. Он привлекал к себе внимание художников не только как выразитель (действительный или предполагаемый, – это другой вопрос) исторического прогресса, обличитель старого и созидатель нового мира, но и как особый тип человеческой личности, сильной и праведной, свободной от социальных, политических и нравственных предрассудков. К нему обратились поэтому все писатели, верные жизненной правде, начиная с И.С. Тургенева.

Тургенев первым из русских писателей начал работать над созданием образа необходимой, по его мнению, для России «сознательно-героической натуры». Не находя таковой на родине, он сделал искомым героем своего романа «Накануне» (1860 г.) иностранца, болгарина Инсарова. Два года спустя в романе «Отцы и дети» Тургенев представил русский образец такой натуры – Базарова, «нигилиста», провозвестника революционеров-народников, но еще не революционера. Еще через год появился роман Н.Г. Чернышевского «Что делать?» с образом революционера Рахметова, который, однако, при всей его притягательной силе, в художественном отношении (не в пример живописным тургеневским образам) был схематичен. Ни Тургенев, ни Чернышевский тогда, в начале 60-х годов, еще не могли почерпнуть из жизни достаточного материала для создания такого образа революционера, который был бы и выразителен, и типичен. Народническое движение 70-х годов вооружило писателей таким материалом в избытке. Именно в 70-е годы революционная тема стала самостоятельной и одной из ведущих тем русской литературы. Наибольший вклад в нее из писателей XIX в. внес Тургенев (не считая тех, кто сам участвовал в движении, как С.М. Степняк-Кравчинский или П.Ф. Якубович).

Роман Тургенева «Новь» (1877) был первым отечественным романом, притом легально изданным, о революционерах-народниках. Вслед за ним Тургенев написал стихотворения в прозе «Чернорабочий и белоручка» (1878) и «Порог». Литературоведы обычно датируют «Порог» 1878 г. и считают его откликом на дело Веры Засулич, но ряд лиц, близких к Тургеневу (П.Л. Лавров, А.И. Зунделевич, Н.С. Русанов), свидетельствовали, что «Порог» был написан как отклик на казнь Софьи Перовской в 1881 г.[130] «Новь», «Чернорабочий и белоручка», «Порог» запечатлели революционеров-народников трагически обреченными, хотя и благородными, самоотверженными людьми (героиня «Порога» названа святой). В рассказе 1881 г. «Отчаянный» Тургенев признал у народовольцев «содержание и идеал», а в последней своей повести «Natalia Karpovna» (1883 г., сделаны лишь наброски) пытался создать уже «новый в России тип, жизнерадостного революционера», «геркулесову силу», которая «все переваривает»[131].

Л.Н. Толстой в 60-е годы под свежим впечатлением разрыва с кругом Н.Г. Чернышевского отреагировал на революционное движение враждебно – двумя «антинигилистическими» пьесами: «Зараженное семейство» (1864) и «Нигилист» (1866). Но в 70-х годах Толстой сумел оценить народников как «лучших, высоконравственных, самоотверженных, добрых людей»[132] и стал изображать их таковыми: это – и персонажи романа «Воскресение», политические ссыльные Симонсон, Набатов, Щетинина, Крыльцов, и герой рассказа «Божеское и человеческое» (1906) Светлогуб, списанный с реального Дмитрия Лизогуба. Революционное народничество обязано Льву Толстому и таким многозначащим документам, как его мартовское 1881 г. письмо к Александру III в защиту жизней Андрея Желябова, Софьи Перовской и товарищей их, цареубийц[133].

Третий гений русской литературы Ф.М. Достоевский слыл ярым врагом «нигилистов» и на рубеже 60 – 70-х годов изображал их в романе «Бесы» «руками, дрожащими от гнева» (по выражению М.Е. Салтыкова-Щедрина). Но даже он в последние годы жизни поддался обаянию героев народничества, усомнился в своем предубеждении против них, признал «свою логику» и «какое-то удивительное самопожертвование» революционеров[134]. Лучше всего говорит об этом его замысел второго романа дилогии «Братья Карамазовы». 20 февраля 1880 г. Достоевский рассказывал А.С. Суворину, что «напишет роман, где героем будет Алеша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду и в этих поисках, естественно (! – Н.Т.), стал бы революционером»[135].

М.Е. Салтыков-Щедрин как сатирик тяготел к изображению не столько революционного, сколько реакционного лагеря. Его пером осрамлены столь характерные для 70 – 80-х годов типы царских карателей, как «бесшабашные советники» Удав и Дыба из книги «За рубежом» (1881) и, особенно, мастер «щипать людскую корпию» «надворный советник Сеничка» из десятого «Письма к тетеньке» (1882). Но у Щедрина в рассказе «Больное место» (1879) есть образ «народного заступника» Степана Разумова, идейно и нравственно очень значимый, хотя замаскированный перед цензурой.

Не без помощи эзоповского языка, но более откровенно, чем Щедрин («вполоткрыта», по излюбленному выражению И.А. Крылова), изображал народников, «людей, которые умирают за других, которые за чужое благо томятся в тюрьмах десятки лет»[136], Глеб Успенский в рассказах и очерках «Неизлечимый» (1877), «Три письма»(1878). В 1885 г. он написал очерк «Выпрямила», в котором воспел три высочайшие гармонии: наряду с красотой труда и красотой искусства, олицетворенной в образе Венеры Милосской, красоту революционного подвига, тоже символизированную в образе женщины. В этюдах к очерку назван прототип этой женщины: «В.Н.» и «Ф» (т.е. В.Н. Фигнер)[137].

Много работал над образом революционеров К.М. Станюкович – лучший в России писатель-маринист, «Айвазовский слова», как его называли, дядя народовольца М.Н. Тригони. В двух романах 1879 г. «Наши нравы» и «Два брата» он представил обаятельные, несмотря на подцензурный камуфляж, типы народников-пропагандистов и революционера рахметовского склада (даже с похожей фамилией) Мирзоева. Позднее, в сибирской ссылке Станюкович написал роман «В места не столь отдаленные» (1886), где контурно обозначил революционное прошлое самой привлекательной героини Степовой.

Иносказательно откликнулся на революционную тему В.М. Гаршин, который высоко чтил народовольцев («мне хотелось бы воплотить этих людей в художественные образы, но это выше сил моих»[138]). Его «Attalea princeps» (1880) и, особенно, «Красный цветок» (1883) – это и гимн и реквием «безумству храбрых» «Народной воли».

Революционная тема была одной из главных в раннем творчестве В.Г. Короленко, который сам пережил четыре ареста и долгую ссылку за связь с народниками. В 1880 г. он написал рассказ «Чуднáя». Героиня рассказа – больная, умирающая, но гордая и непреклонная ссыльная революционерка, о которой ее товарищ говорит жандарму: «Сломать ее можно… Вы и то уж сломали… Ну а согнуть, – сам, чай, видел: не гнутся этакие»[139]. Прототипом «Чудной» была народоволка Э.Л. Улановская, трижды осужденная царским судом. Короленко встречался с ней в ссылке и хотел посвятить ей «Чудную».

Под стать героине Короленко революционеры-народники Кинтильян и Аня из рассказа Д.Н. Мамина-Сибиряка «В худых душах» (1882), Лиза Гарденина в романе А.И. Эртеля «Гарденины» (1889), Маня Карташова – персонаж двух романов Н.Г. Гарина-Михайловского «Студенты» (1895) и «Инженеры» (1907), героиня одного из ранних рассказов А.М. Горького «Маленькая» (1895). Сочувственно обрисован народоволец Владимир Иванович в повести А.П. Чехова «Рассказ неизвестного человека» (1893). Чехов написал ее вскоре после своей поездки на Сахалин, где он, вопреки запрету властей, встречался с политическими каторжанами, народовольцами А.И. Александриным, В.И. Вольновым, И.П. Ювачевым, Н.Л. Перлашкевичем и др.[140]

До сих пор речь шла только о выдающихся писателях, классиках русской художественной прозы. Но революционно-народническую тему развивали и очень многие рядовые мастера, иные из которых были тогда популярны и любимы читателями: А.О. Осипович-Новодворский, П.В. Засодимский, Н.Н. Златовратский, И.А. Сапов, А.Н. Луканина и др. Талантливую, со знанием дела и сочувствием к революционному подполью, повесть о народниках под названием «Нигилистка» (1890) написала С.В. Ковалевская – замечательный ученый, первая женщина в мире, ставшая профессором математики, и первая в России член-корреспондент Академии наук.

Об отражении революционно-народнической темы в поэзии надо говорить особо. Здесь первыми по времени и значению были произведения Н.А. Некрасова. Еще в поэме «Кому на Руси жить хорошо» (1866 – 1876) Некрасов создал образ Григория Добросклонова – один из самых ранних литературных образов революционера-народника. В хрестоматийных строках о Добросклонове:

Ему судьба готовила Путь славный, имя громкое Народного заступника, Чахотку и Сибирь

слышится отголосок столь частых в 70-е годы репрессий царизма против народников-пропагандистов. Героям «хождения в народ» Некрасов посвятил знаменитое стихотворение «Сеятелям» (1876), а другой шедевр «Смолкли честные, доблестно павшие…», созданный, как полагают некрасоведы, к 1874 г. в память жертв Парижской Коммуны, но не публиковавшийся, поэт в 1877 г. переадресовал и лично переслал в тюремную камеру героям народнического процесса «50-ти» (впервые опубликовал его журнал народников «Земля и воля» в № 5 за 1879 г.).

Из стихотворений других поэтов, может быть, самой популярной в годы революционного народничества была «Узница» Я.П. Полонского. До недавних пор считалось, что она написана в 1878 г. как отклик на дело Веры Засулич. В 1977 г. мне посчастливилось установить, что Полонский написал «Узницу» годом ранее и откликнулся ею на процесс «50-ти»[141].

Одной из подсудимых на этом процессе Лидии Фигнер посвятил стихотворение «К судьям» А.Л. Боровиковский – адвокат, острослов и поэт, написавший ряд «антиправительственных» стихов, по поводу которых он сам подтрунивал над собой:

За свои стихотворенья Ты куда же мнишь попасть: В олимпийские ль селенья? В полицейскую ли часть?[142]

Очень популярной в радикальных кругах была драматическая поэма Минского (псевдоним Н.М. Виленкина) «Последняя исповедь», опубликованная в № 1 газеты «Народная воля» за 1879 г. Именно она вдохновила И.Е. Репина на создание картины «Отказ от исповеди».

Вообще в годы «Народной воли», пожалуй, наибольший успех из подцензурных и полулегальных стихотворений на революционную тему имели стихи талантливого поэта посленекрасовского десятилетия С.Я. Надсона «Мрачна моя тюрьма», «Ни звука в угрюмой тиши каземата», «По смутным признакам, доступным для немногих» и др., в которых запечатлелась вся бездна страданий и вся сила духа узников царизма. От их имени поэт обращался к собрату по убеждениям:

Из каменных гробов, и душных, и зловонных, Из-под охраны волн, гранита и штыков Прими, свободный брат, привет от осужденных, Услышь, живущий брат, призывы мертвецов![143]

Страстными, полными сострадания к народовольцам, откликами на расправу с ними начал свой творческий путь К.М. Фофанов – едва ли не самый интересный в России поэт эпохи безвременья, примерно с 1887 г., когда умер Надсон, до середины 90-х годов[144]. Таковы его стихи 1881 – 1883 гг. «Вы что пали жертвой злобы», «Узник», «Рассказ могильщика о казни», которые мне удалось разыскать в архивах и опубликовать в 1970 г.[145] В августе 1882 г. Фофанов написал стихотворение «Погребена, оплакана, забыта» памяти Софьи Перовской.

Против карательной политики царизма 70 – 80-х годов были направлены распространявшиеся нелегально (в списках и подпольных изданиях) стихи «Сердце государево» Л.Н. Трефолева:

Мы между народами Тем себя прославили, Что громоотводами Виселицы ставили.

а также сатирическая «Песнь торжествующей свиньи» с грифом «Посвящается М.Н. Каткову» А.П. Барыковой. Эта «песнь» дополняет сказку Щедрина «Торжествующая свинья или разговор свиньи с Правдою» из цикла «За рубежом» (свинья там «кобенится» перед Правдой и «чавкает» ее). Смысл «песни» – в обличении бездуховности, животной узости идеалов реакции, воплощением которой представлена «торжествующая свинья».

К.Д. Бальмонт, который, по словам В.Я. Брюсова, десять лет (1895 – 1904) «нераздельно царил над русской поэзией»[146], еще до начала литературной деятельности подвергался репрессиям за связи с народовольцами и отразил в первом сборнике своих стихотворений «Под северным небом» народнические идеи:

Хочу я усладить хоть чье-нибудь страданье, Хочу я отереть хотя одну слезу[147].

Если зачинателем революционно-народнической темы в русской классической поэзии был Некрасов, то завершил ее А.А. Блок. В его поэме «Возмездие» (1911 – 1921, осталась неоконченной и расценивается специалистами как вершина творчества поэта) описана – в мажорном, призывном тоне – сходка землевольцев с участием Софьи Перовской и Сергея Кравчинского[148].

При столь всеобъемлющем воздействии революционного народничества на литературу даже консервативно настроенные писатели поднимались если не до оправдания революционеров, то до осуждения их карателей. Так, А.К. Толстой в сатире «Сон Попова» (1873) язвил карательную систему, глава которой – министр внутренних дел – изрекает, не обинуясь: «Законность есть народное стесненье, гнуснейшее меж всеми преступленье!». Н.С. Лесков, который в 60-х годах отдал дань охранительству романами «Некуда» и «На ножах», в 70-е годы эволюционировал далеко влево и создал ряд блестящих сатир на карательную политику царизма: «Административная грация», «Заячий ремиз» и др. В них осмеяны не только царские «ловитчики», алчущие «цапать потрясователей основ», но и карательные борзописцы, норовившие «такой клеветон [о революционерах] написать, чтоб во все страны фимиазм пошел»[149].

В один голос с русскими писателями развивали революционно-народническую тему мастера слова других народов России, особенно украинские[150]. И.Я. Франко в стихотворении «Гимн» (1880) народнически призывал:

Не сгибаться, а бороться, Пусть потомкам, не себе Счастье выковать в борьбе!

Революционер, гибнущий за свои убеждения, но не изменяющий им, был любимым поэтическим образом М.П. Старицкого («Борцу», «Встреча», «Путь крутой» и другие стихи из двухтомника 1881 – 1883 гг. «Песни и думы»). Леся Украинка одно из первых стихотворений («Надежда», 1880) посвятила своей тетке Е.А. Косач, репрессированной за народническую пропаганду, а в стихотворении «Мать-невольница» (1895) воспела М.П. Воронцову (Ковалевскую), осужденную в 1879 г. на каторгу по делу народников-террористов. Еще один классик украинской литературы Панас Мирный сам был причастен к народнической «крамоле» и сочувственно изобразил ее деятелей в рассказе «Народолюбец» (1870 – 1875) и в повести «Лиходеи» (1875).

В Грузии иносказательно приветствовал героев 1 марта Акакий Церетели («Весна», 1881), открыто возвеличивал жертвы царских репрессий Важа Пшавела («Верю – и верил всегда я», 1888):

Жить на земле будет вечно Тот, кто погиб, сострадая Скорби людей бесконечной.

В Белоруссии стихи с обличением карателей народничества писал Франциск Богушевич («Худо будет», 1891), в Латвии – Ян Райнис («Любящие отечество», 1897).

С наибольшим знанием дела, хотя и с меньшим художественным талантом, чем литературные классики, изображали революционно-народническое движение те литераторы (прозаики и поэты), которые сами активно участвовали в движении. Первым из них по значению надо признать С.М. Кравчинского (Степняка), имя которого равно принадлежит и русскому, и украинскому народу, и народам Европы, поскольку он родился на Украине, революционную деятельность вел главным образом в России, а литературную – в Италии, Швейцарии, Англии.

Замечательный роман Кравчинского «Андрей Кожухов» (1889) правдиво рисует движение народников в самый драматический момент их поворота от пропаганды к террору, причем сцена, в которой герой романа покушается на жизнь Александра II, воспроизводит действительную картину покушения А.К. Соловьева 2 апреля 1879 г. Столь же исторически достоверна и художественно выразительна повесть Кравчинского «Домик на Волге» о «хождении в народ» (1889). И в романе, и в повести, а также в драме «Новообращенный» (1894) Кравчинский показал, как идейно убеждены, отважны и нравственно чисты, хотя и трагически обречены, герои народничества. Их credo: «Мы должны думать не только о пользе, но и о чести нашей партии»[151].

Книгу уникальной судьбы, роман «Булгаков» написал революционер-народник Ф.Н. Юрковский – в 1882 г. на Карийской каторге в Забайкалье. В 1883 г. он был переведен с Кары в Шлиссельбургскую крепость (разумеется, без романа, который был изъят у него и уничтожен), и с начала 90-х годов, когда узникам Шлиссельбурга разрешили письменные принадлежности, написал роман еще раз, но не до конца; на последней странице рукописи Юрковского приписано рукою Н.А. Морозова: «Здесь роман кончается по причине смерти автора, не вынесшего заключения»[152]. В «Булгакове» картинно представлены жизнь, быт, деятельность, типы людей народнического подполья 1874 – 1875 гг. на юге России.