Крестоносцы социализма

Н.А. Троицкий.

КРЕСТОНОСЦЫ СОЦИАЛИЗМА

Научное издание

•

Саратовский межрегиональный институт общественных наук при Саратовском государственном университете им. Н.Г. Чернышевского

•

УДК [9:323.4] (470)

ББК 63.3 (2) 51

Т 70

•

Рецензенты:

Доктор исторических наук Г.В. Лобачева

Доктор исторических наук В.С. Нарсамов

•

Поддержка данного проекта была осуществлена

– ИНО-Центром (Информация. Наука. Образование) совместно с Министерством образования РФ,

– Институтом перспективных российских исследований им. Кеннана (США) за счет средств, предоставленных корпорацией Карнеги в Нью-Йорке (США),

– Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. МакАртуров (США),

– Институтом «Открытое общество» (Фонд Сороса).

•

Точка зрения, отраженная в данном документе может не совпадать с точкой зрения доноров и организаторов программы

•

Работа издана в авторской редакции

КРЕСТОНОСЦЫ СОЦИАЛИЗМА

Моим ученикам и коллегам по кафедре истории России Саратовского университета им. Н.Г. Чернышевского посвящаю.

Н.А. Троицкий.

Если вы, господа судьи, взглянете в отчеты о политических процессах, в эту открытую книгу бытия, то вы увидите, что русские народолюбцы не всегда действовали метательными снарядами, что в нашей деятельности была юность, розовая, мечтательная, и если она прошла, то не мы тому виною.

Из речи А.И. Желябова на суде по делу о цареубийстве 1 марта 1881 г.

Живите и торжествуйте! Мы торжествуем и умираем!

Из предсмертного письма А.И. Баранникова.

ГЛАВА I.

ИСТОРИЯ ТЕМЫ

1.1. Тема

Народничество как идеология российского освободительного движения господствовало не только в 70-е, но и в 60-е и даже в 80-е годы XIX в. Однако временем исчерпывающего выражения и расцвета народничества была, несомненно, эпоха 70-х годов – точнее, с конца 60-х по начало 80-х, включая «старую» (1879 – 1882) «Народную волю». Эта «революционнейшая из эпох в жизни русской интеллигенции»[1] давно обрела и сохраняет доныне самостоятельный научный интерес – по совокупности разных причин.

Во-первых, идейные основы народничества, заложенные на рубеже 50 – 60-х годов А.И. Герценом и Н.Г. Чернышевским, оставались и в 70-е годы знаменем освободительной борьбы, причем они дополнялись и уточнялись, сообразно с требованиями времени. Поэтому изучать ТЕОРИЮ народничества всего удобнее на примере 70-х годов с экскурсом в 60-е годы к Герцену и Чернышевскому.

Далее, именно в 70-е годы в рамках народнической теории полностью сложились и были изжиты все самые характерные для народничества ТАКТИЧЕСКИЕ направления – пропагандистское, бунтарское, заговорщическое.

Далее, 70-е годы – это время проверки на ПРАКТИКЕ, в горниле революционных действий, теории и тактики народничества, время непрерывного демократического подъема, главной силой которого были народники.

Наконец, вторая революционная ситуация 1879 – 1882 гг. – эта вершина нараставшего в течение десяти лет демократического подъема, обозначила собою момент наивысшего раскрытия, торжества и крушения народничества как единственной тогда в России революционной доктрины единственной же организованной силы, ПАРТИИ революционеров. В условиях 1879 – 1882 гг. «старое», классическое народничество от Герцена и Чернышевского до А.И. Желябова и Г.В. Плеханова всеобъемлюще проявило и почти исчерпало себя.

После второй революционной ситуации, примерно с 1883 г., начался постепенный упадок революционного народничества и подъем народничества либерального, а параллельно с этим – рост социал-демократии, т.е. наступила уже совсем иная эпоха, качественно отличная от революционно-народнической. Правда, в начале XX в. вновь появились революционные партии народнического (точнее неонароднического) типа – эсеры, энесы, эсеры-максималисты, – но они создавались и действовали в принципиально новых условиях развитого капитализма и противоборства многочисленных (помещичьих, буржуазных, крестьянских, пролетарских) партий[2].

Проблема народничества – одна из самых сложных, острых и спорных в нашей исторической науке, проблема поистине с многострадальной судьбой. Это не удивительно, ибо само понятие «народничества» разнолико и противоречиво, его отличают, как подметил Ф. Энгельс, «самые невероятные и причудливые сочетания идей»[3], из которых одни можно квалифицировать как сверхреволюционные, другие – как либеральные, а третьи – даже как реакционные. Поэтому так разноголосо оценивают народничество историки разных партий и направлений: одно и то же в нем либо осуждают, либо превозносят, черпают из него свое и отбрасывают «чужое». Эсеры находили в нем аргументы для оправдания терроризма; большевики, напротив, – для противопоставления террору повседневной работы в массах; меньшевики – для обвинений большевиков в «бланкизме» и «нечаевщине»; либералы – для обоснования конституционных реформ. Только царские каратели не находили в народничестве ничего «своего». Но именно они, как ни странно, явились первыми его исследователями.

1.2. Исследования

а) Русские дореволюционные

Итак, каратели народничества – граф С.С. Татищев, князь Н.Н. Голицын, жандармский генерал Н.И. Шебеко, прокуроры В.К. Плеве и Н.В. Муравьев, агент III отделения А.П. Мальшинский – своими трудами положили начало первому по времени особому направлению, особой концепции в историографии революционного народничества. Это была официальная, правительственная, охранительная концепция. Вот как она формировалась.

Весной 1880 г. по заданию III отделения был смонтирован т.н. «Обзор социально-революционного движения в России». Сделал это жандармский публицист Аркадий Мальшинский. «Обзор» печатался мизерным тиражом (150 экземпляров) лишь для служебного пользования, в страшном секрете. По словам библиографа П.А. Ефремова, «во время набора и печатания этой книги в типографии присутствовал представитель полиции, гранки с набором тщательно запирались и по напечатании немедленно рассыпались». Мальшинский обозрел ход революционных событий в России с 60-х годов по 1879 г.

В том же 1880 г. составили подобные обзоры под одинаковым заголовком «Очерк развития и деятельности русской социально-революционной партии» Николай Муравьев и Вячеслав Плеве. У Муравьева речь идет о событиях с 1863 г. по 5 февраля 1880 г.[4], у Плеве – только о 70-х годах[5]. Эти два опуса не были напечатаны. Они сохранились в архиве царского министерства юстиции.

В 1882 г. тоже в закрытой печати появилась книга под названием «История социально-революционного движения в России 1861 – 1881 гг.». Ее написал главный придворный историк того времени граф Сергей Спиридонович Татищев (праправнук знаменитого историка XVIII в. В.Н. Татищева) по личному указанию Плеве, бывшего тогда директором Департамента полиции. Жанр этой книги (кстати, оставшейся незаконченной) сам автор определил очень точно: «судебно-полицейская хроника»[6]. Судебно-полицейски Татищев описывал революционное движение и в двухтомном труде «Император Александр II. Его жизнь и царствование», где он отвел народничеству пространную главу под характерным заголовком: «Крамола».

В русле охранительного направления подготовил свою хронику «15 лет крамолы. 4 апреля 1866 – 1 марта 1881» (М., 1883) публицист-катковец Ф.А. Гиляров, а князь Николай Голицын работал над широко задуманной (á la Татищев) «Историей социально-революционного движения в России 1861 – 1881 гг.». Эту работу Голицын (как и Татищев – свою) не закончил: опубликована лишь одна, 10-я глава (СПб., 1887).

Наконец, в 1890 г. на французском языке была издана «Хроника социалистического движения в России 1878 – 1887 гг.»[7], которую составлял кн. Н.Н. Голицын, а редактировал товарищ министра внутренних дел генерал-лейтенант Н.Н. Шебеко. «Хроника» печаталась так же секретно, как и «Обзор» Мальшинского (100 экземпляров для служебного пользования), хронологически как раз продолжала «Обзор» и завершала собою оформление правительственной концепции в историографии народничества.

Каковы же отличительные черты этой концепции?

Во-первых, сознательное извращение правды о революционном движении, стремление очернить и дискредитировать его как вереницу злодеяний, против которых, дескать, вполне оправданы любые репрессии[8]. Народники (особенно народовольцы) изображались здесь как скопище невежд и «бандитов», «проникнутых идеей, что они призваны создать на земле благополучие при помощи крови и убийств»[9].

Во-вторых, намеренное игнорирование причин и побудительных стимулов революционной борьбы, подмена их «злодейскими умыслами», «тлетворными влияниями Запада», «испорченностью нравов», и как итог – отрицание целесообразности, закономерности, неизбежности революций в России.

В-третьих, сугубо практическое назначение трудов, представляющих эту концепцию: все они вооружали царских карателей фактическими данными о крамоле, дабы каратели преследовали крамолу со знанием дела. Кстати, именно в обилии фактов, почерпнутых зачастую из тайников царского сыска, и заключается главное достоинство этих трудов. Научного значения (кроме раритетно-историографического) они не имеют.

Немногим позднее охранительной концепции, тоже с 80-х годов, начала складываться другая, либеральная концепция в историографии народничества. Родоначальником ее стал немецкий ученый, профессор Базельского университета в Швейцарии Альфонс Тун, что «само по себе свидетельствует о слабости в этом вопросе русской буржуазной исторической мысли»[10]. Впрочем, Тун окончил в 1876 г. Дерптский университет и до 1880 г. жил в России, он знал русские условия жизни, был лично знаком и консультировался, создавая свой труд, с некоторыми народниками, – например, с Л.Г. Дейчем. Тун назвал свою книгу: «История революционного движения в России». Впервые она вышла на немецком языке в 1883 г.[11] Ее русские издания появились в 1903 г. – сразу два: эсеровское под редакцией Л.Э. Шишко, и социал-демократическое, под редакцией Г.В. Плеханова. Затем книга Туна переиздавалась в России неоднократно, вплоть до 1920 г., как единственный цельный очерк русского освободительного движения от декабристов до «Народной воли» включительно.

Тун был стандартным либералом. Он отрицал революционные способы действий, но как противник деспотизма, произвола, реакции сочувствовал освободительным идеям народников и добросовестно исследовал их деятельность. Именно «достоинство добросовестности» ставил ему в заслугу Плеханов[12].

Книга Туна носит описательный характер. Поэтому в ней либеральная концепция лишь обозначена, но не развита. Развили ее, придали ей законченность русские историки в трудах, которые издавались один за другим после первой революции в России на небольшом отрезке времени с 1909 по 1913 гг.

Первым из них был труд видного историка и общественного деятеля, секретаря ЦК партии кадетов А.А. Корнилова «Общественное движение при Александре II. 1855 – 1881 гг.» (М., 1909). В том же году книгу под сходным названием – «Освободительное движение в царствование Александра II» – и аналогичной направленности опубликовал близкий кадетам Л.Е. Барриве (Гальперин). 1912 год в историографии народничества можно назвать годом Богучарского.

Василий Яковлевич Яковлев (1861 – 1915 гг.), более известный под псевдонимами «Б. Базилевский» и, особенно, «В. Богучарский», бывший народоволец, затем легальный марксист и, наконец, буржуазный либерал левокадетского толка, в 1912 г. издал две свои книги – лучшие из всех вообще исследований о революционном народничестве в досоветской России. Это – монография «Активное народничество семидесятых годов»[13] (в ней исследуется борьба народников до возникновения «Народной воли») и другая работа: «Из истории политической борьбы в 70-х и 80-х годах XIX в. Партия „Народной воли“, ее происхождение, судьбы и гибель».

Наконец, в следующем, 1913 г. увидела свет книга либерального публициста, редактора журнала «Исторический вестник» Б.Б. Глинского «Революционный период русской истории (1861 – 1881 гг.)».

Концепция Богучарского, Корнилова, Барриве, Глинского, а также их менее проявивших себя единомышленников, в принципе одинакова, с различиями лишь в оттенках: от наиболее радикального среди них Богучарского к наиболее консервативному Глинскому. Вот смысл этой концепции. Народники – это благородные и честные люди, которые поначалу стремились к просвещению русского народа мирным путем и почти не отличались от либералов (все различие между ними сводилось к психологии: либералы-де представляли собой рассудительных, но безвольных Гамлетов, а народники – волевых, но безрассудных Дон Кихотов[14]). Царизм же, вместо того, чтобы пойти навстречу народникам (и либералам!) «по пути реформ сверху», подверг их жестоким репрессиям и тем самым лишь превратил добряков-народников в злостных революционеров. «В высокой степени безобидное и мечтательное, романтическое и утопическое, – писал о движении народников Богучарский, – оно в своем революционизме непременно сошло бы само собою на нет, если бы не привычка русских правящих сфер пугаться проявления в стране буквально всякого шороха»[15]. Либеральный демократ М.П. Драгоманов так конкретизировал эту точку зрения: «Если бы знаменитое „хождение в народ“ русских социалистов 1874 – 1875 гг. совершалось при условиях западноевропейских, т.е. осталось безнаказанным, или было даже судимо и наказано по европейским законам, то значительная часть людей, которые погибли в России или перешли к террористическим теориям и действиям, сами собою обратились бы в „постепеновцев“»[16]. Но царское правительство своими неоправданными репрессиями «как будто нарочно заботилось создать (…) обширные кадры революционных деятелей, непрестанно пополнявшиеся»[17].

Так на примере 1870-х годов либералы советовали царизму быть терпимым к «шороху» либерализма, доказывая, что карательные излишества даже либеральных мечтателей озлобляют и делают революционерами, опасными, в первую-то очередь, для самого царизма. Впрочем, одобряя политические (особенно, конституционные) стремления революционеров, либеральные историки осуждали их способ действия: для либералов «красный» террор был такой же «крайностью» слева, какой справа был «белый» террор. «Методы борьбы народовольчества – заговор и терроризм – как методы совершенно неверные, – заключал Богучарский, – оказались, конечно, и совершенно несостоятельными на практике»[18]. Эта мысль пронизывает труды всех либеральных историков от Туна до Глинского.

Охранительной и либеральной концепциям противоборствовала третья до 1917 г. концепция в историографии народничества – собственно народническая. Она начала формироваться почти одновременно с охранительной концепцией и в противовес ей. Первоначальную основу народнической концепции составили нелегальные издания «Народной воли» – программные статьи, прокламации, биографии деятелей партии, следственные показания, судебные речи. К ним добавились изданные в эмиграции сочинения П.А. Кропоткина, П.Л. Лаврова, С.М. Степняка-Кравчинского, Л.А. Тихомирова (до его ренегатства), – в первую очередь по значению книги «Подпольная Россия» Кравчинского (1882, Милан) и «Народники-пропагандисты 1873 – 1878 гг.» Лаврова (1895 – 1896, Женева)[19].

Сила и слабость народнической концепции заключались в ее революционности. Сами народники, естественно, считали свою идеологию единственно правильной, хотя расходились в тактических и даже программных вопросах. В большинстве своем они (включая Кропоткина, Лаврова, Кравчинского) признавали самой рациональной программу «Народной воли», но террор как способ борьбы считали бесперспективным, при всей его (для России 1870-х годов) исторической обусловленности. Главное же, они разоблачали антинародную сущность и обреченность царизма и, вопреки многоголосой клевете, доказывали, сколь привлекательны революционеры нравственно – с их любовью к народу, самоотверженностью, бескорыстием, искренностью. В этом отношении наибольшую роль сыграла «Подпольная Россия» Кравчинского – произведение выдающееся по информативности, психологизму и художественной выразительности[20]. Особенно впечатляют в ней т.н. «революционные профили», т.е. 8 ярких портретных характеристик: С.Л. Перовской, П.А. Кропоткина, В.А. Осинского, Д.А. Клеменца, Д.А. Лизогуба, Я.В. Стефановича, В.И. Засулич и Г.М. Гельфман. Лев Дейч, который лично знал каждого из них, свидетельствовал, что их «профили» у Кравчинского «как живые»[21].

С начала XX в. народническую тенденцию подхватили и панегирически развили эсеры, которые насаждали прямо-таки культ «Народной воли» в условиях, когда народовольчество уже становилось анахронизмом[22].

Либеральная концепция отрицала правительственную, им обеим противоборствовала народническая, а все эти три концепции оспаривала марксистская концепция народничества, которая начала складываться (как и либеральная) с 1883 г.

Своего рода фундамент для этой концепции заложили К. Маркс и Ф. Энгельс. Они специально не исследовали народничество, но, между прочим, в переписке и в трудах на смежные темы, оставили ряд принципиальных оценок его теории, тактики и практики. Критикуя социалистические иллюзии народников, утопизм их доктрины, Маркс и Энгельс приветствовали их революционную практику, особенно политическую борьбу «Народной воли» против самодержавия. Основоположники марксизма прониклись к этой борьбе таким сочувствием, что, хотя они в принципе отвергали терроризм «как теорию» и «панацею», готовы были оправдать «красный террор» народовольцев как способ действия, «продиктованный им (…) действиями самих их противников», «по поводу которого так же мало следует морализировать – за или против, как по поводу землетрясения на Хиосе»[23].

Целостную марксистскую концепцию народничества на фундаменте, который оставили Маркс и Энгельс, первым начал строить Г.В. Плеханов – в двух своих книгах: «Социализм и политическая борьба» (1883) и «Наши разногласия» (1885). Сам бывший народник, он не хуже народников понимал историческую прогрессивность их доктрины. Но как марксист он понял, хотя и несколько утрировал, ограниченность народничества. Вот главное, что он сделал как историк и критик народничества.

Первое. Плеханов вскрыл иллюзорность, утопизм народнических расчетов на крестьянскую общину как зародыш социализма, на социалистическую революцию силами крестьянства, на возможность для России миновать капитализм. Он первым доказал, что в России налицо прогрессирующий капитализм и что сила, порождаемая капитализмом, – пролетариат, – это и есть решающая сила грядущего преобразования России, «тот динамит, который взорвет самодержавие»[24].

Второе. Плеханов видел социальную, т.е. мелкобуржуазную природу народничества, прямо называл его «мещанско-крестьянским социализмом», подчеркивал, что оно выражает собою «интересы нашей мелкой (конечно, не кулацкой) буржуазии»[25], хотя и не проявил здесь должной последовательности. Так, он преувеличил внешнее сходство народничества и славянофильства (по его словам, народники – это «славянофилы от революции»).

Третье. Плеханов первым попытался с марксистских позиций осветить весь ход революционно-народнического движения и при этом сделал много ценных наблюдений и выводов, хотя не избежал ошибок. Как бывший чернопеределец он явно недооценил «Народную волю», посчитав, что «она была совершенно лишена способности к жизни»[26], и переоценил «Черный передел», заключив, будто «из него развилась социал-демократия»[27].

Итак, Плеханов начал возводить капитальное «многоэтажное» здание марксистской концепции народничества. Фигурально выражаясь, он воздвиг лишь первый этаж. Достроил и отделал это «здание» В.И. Ленин. Именно он явился создателем законченной марксистской (точнее сказать, даже ленинской) концепции народничества. Кроме множества высказываний, ему принадлежит ряд специальных трудов о народничестве: «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?», «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве», «Мелкобуржуазный и пролетарский социализм» и др. Ленин дал классическое определение народничества как «идеологии крестьянской демократии»[28] и показал, что эта идеология господствовала в русском освободительном движении на разночинском этапе, т.е. с начала 60-х до середины 90-х годов. Он же по-марксистски выявил отличительные признаки народничества, его объективно-демократическое содержание и субъективно-социалистическое облачение, рассмотрел его эволюцию, соотношение между двумя тенденциями в народничестве – демократической и либеральной, между «старым» (революционным) и новым (либеральным) народничеством.

Сущность народничества (и «старого» и «нового») Ленин усматривал в протесте одновременно «против крепостничества и буржуазности в России с точки зрения крестьянина, мелкого производителя»[29]. Этот вывод Ленина остается научно неоспоримым. Но среди ленинских оценок народничества есть не столько научные, сколько политические, обусловленные конъюнктурой революционной борьбы или партийными пристрастиями. Если о народниках 70-х годов Ленин отзывался как о «блестящей плеяде революционеров» с «беззаветной решимостью и энергией» и «величайшим самопожертвованием»[30], то народников 80 – 90-х годов называл «отвратительнейшими реакционерами народничества», клеймил их «политическое лакейство» и «лакейское бесстыдство», а их позицию по отношению к царизму определял хлесткими словами Щедрина: «применительно к подлости»[31]. Советские историки канонизировали все сказанное Лениным о народничестве, но быстро научились использовать высказывания вождя и в научных и политических спорах, вырывая из ленинского контекста и, при случае, переадресовывая, подходящие цитаты с похвалами или ругательствами.

б) Советские исследования

Итак, взяв труды Ленина за методологическое руководство и ориентируясь по ним, как по компасу, с 1917 г. начала развиваться советская историография народничества. В ней следует различать три этапа: с 1917 г. до середины 30-х годов; со второй половины 30-х до середины 50-х; со второй половины 50-х по начало 90-х годов, т.е. до распада СССР.

На первом этапе революционное народничество исследовалось интенсивно и плодотворно – по ряду причин. Во-первых, после победы Октября рос интерес к революционному прошлому, к национальным традициям освободительной борьбы. Во-вторых, подогревали этот интерес печатные и устные выступления живых свидетелей, иные из которых (Вера Фигнер, Николай Морозов, Михаил Фроленко) заслуженно пользовались славой чуть ли не сказочных героев. Вот характерный штрих. На торжественном вечере в Москве 5 февраля 1928 г. по случаю 50-летия процесса «193-х», где выступали Н.А. Морозов, А.В. Якимова, М.П. Сажин, «клуб (Общества политкаторжан. – Н.Т.) был переполнен рабочей и учащейся молодежью, воспоминания участников процесса затянулись по настоянию аудитории до глубокой ночи, причем молодежь требовала, чтобы сняли с программы вечера концерт и дали послушать „стариков“»[32]. Наконец, в-третьих, был открыт доступ к государственным архивам, сохранившим для историков почти все документы старого режима. Не зря директор Национального архива Франции Ш. Ланглуа, досадуя на то, что Французская революция XVIII в. уничтожила архивы духовного ведомства как «достояние реакционных сил», сказал советскому академику Е.В. Тарле: «Ваша революция была умнее нашей»[33].

До недавних пор в ряду причин, которые способствовали успешному изучению народничества (как, впрочем, и всех вообще проблем истории) обязательно называлась еще одна – освоение советскими историками марксистско-ленинской методологии. Теперь выясняется, что эта причина не столько помогала, сколько мешала историкам.

Правда, до середины 30-х годов идейный контроль над историками СССР не был столь жестким, как в последующие годы. Хотя труды и высказывания классиков марксизма-ленинизма о народничестве усиленно пропагандировались и уже начали выходить в свет методологические руководства для историков народничества[34], все же советские ученые сохраняли отчасти творческую свободу и, дискутируя между собой, успели к середине 30-х годов создать много интересных монографических исследований[35]. Видное место отводилось народничеству в общих курсах российской истории – М.Н. Покровского, Н.А. Рожкова, С.А. Пионтковского[36]. При этом резко обособились две крайности. Если И.А. Теодорович с большевистской горячностью идеализировал народников и стремился доказать, что народовольчество предвосхитило («в зародыше») большевизм[37], то М.Н. Покровский так же горячо доказывал: «большевизм своими положительными чертами ничем не обязан народничеству»[38]. Впрочем, Покровский противоречил себе, модернистски определяя бунтарей и пропагандистов первой половины 70-х годов как «большевистское» и «меньшевистское» крылья[39]. Само понятие «народничество» толковалось иногда то очень узко, то слишком широко: Ю.М. Стеклов отождествлял его с землевольчеством, а Н.А. Рожков распространял на художников-передвижников и композиторов «Могучей кучки»[40].

Однако коллективными усилиями ленинская концепция народничества очищалась от вульгаризации и модернизации. Полезной в этом отношении была всесоюзная дискуссия о «Народной воле»[41]. К середине 30-х годов в нашей литературе уже преобладал восходящий к Ленину, но хорошо аргументированный взгляд на народничество как на идеологию крестьянской демократии, господствовавшую в русском освободительном движении с начала до конца его разночинского этапа. Движение 60 – 70-х годов рассматривалось в неразрывном единстве как революционно-народническое (в противовес либеральному народничеству 80 – 90-х годов). К тому времени был накоплен колоссальный фактический материал, активно разрабатывались все проблемы народнического движения. На очередь встала задача создания обобщающих монографий. Но вдруг – вся работа по изучению народничества пресеклась.

Дело в том, что к 1935 г., в обстановке воцарения культа личности Сталина, когда сталинская камарилья спекулировала на возможности террористических актов со стороны мнимых «врагов народа», какой бы то ни было интерес к народничеству с его терроризмом стал для «верхов» опасным. Вскоре после злодейского убийства С.М. Кирова Сталин в кругу приближенных заявил: «Если мы на народовольцах будем воспитывать наших людей, то воспитаем террористов»[42]. Это заявление было воспринято как сигнал к запрету не только народовольческой, но и вообще народнической проблематики. 14 июня 1935 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «О пропагандистской работе в ближайшее время», которое, в частности, гласило: «Необходимо особенно разъяснить, что марксизм у нас вырос и окреп в борьбе с народничеством (народовольчество и т.п.), как злейшим врагом марксизма, и на основе разгрома его идейных положений, средств и методов политической борьбы»[43]. В том же 1935 г. было распущено Всесоюзное общество политкаторжан, которое являлось центром исследования народничества, закрыт его орган – журнал «Каторга и ссылка», а также его издательство, прерваны уже начатые издания многотомных собраний трудов П.Л. Лаврова, М.А. Бакунина, П.Н. Ткачева, задержан выпуск очередных томов биобиблиографического словаря «Деятели революционного движения в России», выходившего с 1924 г. (эти тома – о народовольцах – уже подготовленные к выходу в свет, типографски набранные, были сданы в архив, где и лежат поныне).

С 1935 г. научная разработка истории народничества оказалась под запретом. Все деятели народничества – и либеральные, и революционные – были синтезированы под одним ярлыком «народники», объявлены «злейшими врагами марксизма» (хотя они боролись против самодержавия больше 20 лет до начала распространения марксизма в России) и окончательно развенчаны на страницах «Краткого курса истории ВКП(б)», который надолго стал высшей и окончательной инстанцией советской исторической науки. «Краткий курс» изображал все – и революционное и либеральное – народничество однотонно и негативно. В нем не было даже термина «революционное народничество», а были народники вообще, которые, мол, представляли собой «героев-неудачников», возомнивших себя «делателями истории» и начавших «переть (?! – Н.Т.) против исторических потребностей общества»[44].

Отныне народников можно было только клеймить, поносить (как «злейших врагов марксизма», вздумавших «переть» против истории), но не исследовать. Органическая часть разночинского этапа освободительной борьбы в России – революционное движение с середины 60-х по начало 80-х годов – была выброшена из отечественной историографии и почти четверть века оставалась как исследовательская проблема на положении залежи. Вся работа по исследованию разночинского этапа сосредоточилась на первой половине 60-х годов, а точнее – на взглядах (главным образом) и деятельности А.И. Герцена, Н.Г. Чернышевского и узкого круга их соратников. При этом вошло в обычай антинаучное противопоставление народников 60-х годов во главе с Герценом и Чернышевским (которые-де вовсе не народники, а революционные демократы) народникам 70-х годов (которые будто бы отнюдь не революционные демократы, а только народники). Ленинский анализ народничества конъюнктурно извращался: похвалы революционным народникам замалчивались, а ругань по адресу народников либеральных (или даже – эсеров!) распространялась на все народничество вообще. Некоторые историки, «виновные», между прочим, и в том, что они одобрительно писали о народниках, были физически уничтожены. Среди них В.И. Невский (1876 – 1937), Б.И. Горев (1874 – 1937), Е.Е. Колосов (1879 – 1937), П.Н. Столпянский (1872 – 1938), И.А. Теодорович (1876 – 1940), В.О. Левицкий[45] (1883 – 1941), Ц.С. Фридлянд (1896 – 1941), А.К. Воронский (1884 – 1943).

Только после XX съезда КПСС (1956 г.), который декларировал необходимость творческого развития исторической науки без догматизма, конъюнктурщины и, тем более, без насилия над наукой, началось восстановление правды о народничестве и его доброй славы. Как «первая ласточка» новой поры в мае 1956 г. появилась и взбудоражила историков статья П.С. Ткаченко «О некоторых вопросах истории народничества»[46] с призывом восстановить разработку народнической проблематики, пойти вперед от того рубежа, который был достигнут в 1935 г. За статьей Ткаченко последовали другие, аналогичные по смыслу, статьи[47], а в 1957 г. вышла и первая после 20-летнего перерыва монография на революционно-народническую тему – «Русская секция I Интернационала» Б.П. Козьмина.

Разумеется, не все исследователи сразу отказались от установок «Краткого курса» по отношению к народничеству. Понадобились дискуссии о народничестве, которые и последовали, частые и жаркие, с 1957 г.: в институте истории Академии наук СССР (1957, 1959, 1963, 1966 г.), в журналах «Вопросы литературы» (1960 г.), «История СССР» (1961 – 1963 гг.). В январе 1961 г. при Институте истории была создана проблемная Группа по изучению общественного движения в пореформенной России, которая объединила и координировала усилия народниковедов фактически всей страны. Таким образом, после долгого запрета вновь открылись возможности для изучения народничества, и наши историки, а также философы, экономисты, литературоведы не замедлили использовать их. За короткое время с конца 50-х по начало 70-х годов были монографически разработаны почти все основные аспекты революционно-народнической проблематики.

Общий очерк движения революционных народников от Герцена и Чернышевского до «Народной воли» первым после XX съезда КПСС опубликовал Ш.М. Левин. Его труд (в целом весьма обстоятельный, как и все, что создано этим историком – может быть, крупнейшим после Б.П. Козьмина знатоком народничества) был написан большей частью еще в «запретное» для народнической проблематики время и местами несет на себе печать того времени. Так Левин доказывал, будто народничество «окончательно сложилось как доктрина» лишь к 70-м годам и что поэтому надо различать внутри разночинского этапа периоды «революционно-демократического просветительства» 60-х и «революционного народничества» 70-х годов[48].

Менее подробно, но более точно и современно изложил всю историю революционного народничества В.Ф. Антонов в научно-популярном пособии для учителей «Революционное народничество» (М., 1965). Здесь хорошо показано принципиальное единство революционно-народнического движения 60 – 70-х годов.

О «хождении в народ» почти одновременно были подготовлены две монографии (кстати, обе защищенные в качестве докторских диссертаций) – Б.С. Итенберга и Р.В. Филиппова[49]. Б.С. Итенберг впервые комплексно рассмотрел все стороны «хождения в народ» как исследовательской проблемы. Опираясь на богатейший массив источников, он выявил предпосылки «хождения» и проследил его эволюцию (как процесс наращивания сил) от Герцена, который первым бросил лозунг «В народ!», до массового похода народников в деревню 1874 г. и далее, до начала «Земли и воли» 1876 – 1879 гг. Тем самым доказана идейная, деловая и даже организационная преемственность революционного народничества 60-х и 70-х годов. Несколько иначе подошел к проблеме Р.В. Филиппов. Не углубляясь в практический аспект «хождения», он попытался выяснить закономерности развития теории и тактики революционного народничества и выдвинул сенсационную версию о том, что главным тактическим направлением в народничестве 70-х годов было не бакунистское и не лавристское, как обычно считают, а «революционно-пропагандистское», воплощенное в тактике Большого общества пропаганды 1871 – 1874 гг. и свободное от крайностей бакунизма и лавризма.

Важным дополнением к трудам Б.С. Итенберга и Р.В. Филиппова служит книга В.Ф. Захариной «Голос революционной России. Литература революционного подполья 70-х годов XIX в. „Издания для народа“» (М., 1971).

«Земля и воля» монографически исследована (правда, далеко не лучшим образом: узок круг источников, много пробелов и ошибок) в книге П.С. Ткаченко «Революционная народническая организация „Земля и воля“» (М., 1961).

Наибольший интерес у историков народничества всегда вызывала «Народная воля». О ней только за 5 лет с 1966 по 1971, кроме ряда диссертаций и множества статей, были изданы четыре монографии[50]. Три из них противостоят старому (времен «Краткого курса») уничижительно-негативному взгляду на «Народную волю», а книга С.С. Волка (о ней речь пойдет особо) представила собой опыт компромисса между старым и новым взглядами.

О «Черном переделе» монографий нет до сих пор, но еще в 60-е годы ему были посвящены обстоятельные статьи Ш.М. Левина и Е.Р. Ольховского[51], а также кандидатская диссертация Е.Р. Ольховского (защищена в 1968 г. и не опубликована).

Косвенно относятся к историографии революционного народничества труды П.А. Зайончковского и М.И. Хейфеца[52]. В них исследуется не столько освободительное движение, сколько внутренняя политика царизма, кризис самодержавия в условиях второй революционной ситуации. При этом Зайончковский и Хейфец решают вопрос о роли народников в развитии революционной ситуации с противоположных позиций. Зайончковский, ссылаясь на документальные данные об относительно скромном размахе массового движения, пришел к выводу, что решающей силой второго демократического натиска в России было движение народников (народовольцев) как выразителей интересов масс. Хейфец же заключил, что народовольцы для такой роли были слабы, а сыграло тогда решающую роль именно массовое, крестьянское движение. Для вящей убедительности своего взгляда Хейфец сильно преувеличил данные о крестьянском движении, в чем его и уличил Зайончковский.

Ценный вклад в историографию народничества внесли за то же время, с конца 50-х по начало 70-х годов, философы, социологи, литературоведы, экономисты[53]. Словом, изучение народнических сюжетов шло тогда с нарастающей активностью – и вглубь, и вширь. Исследовались как общероссийские аспекты народничества, так и местные его проявления. Только по революционно-народнической проблематике защитили в СССР докторские диссертации: В.Ф. Антонов, Э.С. Виленская, Б.С. Итенберг, М.Г. Седов, П.С. Ткаченко (Москва), С.С. Волк, Н.В. Осьмаков (Ленинград), И.В. Порох, Н.А. Троицкий, В.В. Широкова (Саратов), Р.В. Филиппов (Петрозаводск), М.Д. Карпачев (Воронеж), В.А. Виноградов (Свердловск), Л.Г. Сухотина (Томск), Б.Г. Михайлов (Вологда), И.С. Вахрушев (Ижевск), Л.П. Рощевская (Сыктывкар), В.П. Крикунов (Грозный), А.И. Пашук (Киев), З.В. Першина (Одесса), З.Л. Швелидзе (Тбилиси), В.З. Галиев (Алма-Ата).

Однако за 30 – 50-е годы принижение народничества пустило столь глубокие корни, что изжить его полностью не удалось, оно сказывается до сих пор и в научной, и в учебной, и в художественной литературе. Иные исследователи и после 1956 г. по старинке воспринимали народничество как нечто зазорное, пытаясь если не принизить, то хотя бы сузить его значение. Выставлять народников не столько борцами против царизма, сколько врагами социал-демократии, как это делалось ранее, после XX съезда КПСС стало невозможным. С 1956 г. даже закоснелые хулители народничества были вынуждены признавать, что революционные народники – это борцы против царизма и предшественники социал-демократии в России. Но такие признания обычно сопровождались оговорками – двоякого рода.

Одни критики народничества старались оторвать от революционно-народнической почвы Герцена, Чернышевского и заодно весь круг их соратников, революционеров 60-х годов, ограничивали само понятие «революционное народничество» рамками 70-х годов, дабы порицать слабости и ошибки народников без риска скомпрометировать вместе с ними великого Герцена и великого Чернышевского, оскорбить память «великих». Эти ученые договаривались до того, что Чернышевский-де «еще в 60-е годы (?? – Н.Т.) (…) подверг критике (…) народовольческие иллюзии о всесилии (? – Н.Т.) террора»[54]. Поскольку известно, что Ленин называл Чернышевского одним из «родоначальников народничества»[55], советские критики народников, не желая полемизировать с Лениным, попадали в неловкое положение, как это случилось, например, с Е.М. Филатовой, которая не нашла ничего лучше следующего тезиса: да, Чернышевский – «родоначальник народничества» («Magister dixit» – что делать?), но не народник[56].

Другие критики народничества признают, что революционно-народническая идеология господствовала в русском освободительном движении не только в 70-е, но и в 60-е годы, начиная с Герцена и Чернышевского. Они отмечают и прогрессивность идейных исканий, и последовательный демократизм, и боевитость программ, и невиданный прежде размах борьбы, и героизм революционных народников, т.е. как будто все признают и отмечают, но упор делают не на силе, а на слабости героев народничества, не на том, что они дали, по сравнению с предшественниками, а на том, чего они не дали, сравнительно с преемниками. Самый выразительный пример такой исследовательской позиции – книга С.С. Волка «Народная воля».

На первый взгляд, эта книга написана «во здравие» «Народной воли». В ней много слов о героизме народовольцев, много примеров их героизма. Но акцентирована она не столько на сильных сторонах народовольчества, сколько на его слабостях, причем автор муссирует эти слабости и винит народовольцев, вопреки принципу историзма, даже в том, что на деле было не виною их, а бедой (отрыв от масс, недооценка исторической роли пролетариата, тактика террора и пр.). В целом позиция Волка воспринимается как фамильярно-снисходительное похлопывание героев «Народной воли» по плечу: дескать, хорошие вы ребята, лихие, но… тупоумные, не додумались, что надо было оставить террор и заняться «организацией классовой борьбы пролетариата». Это выходит уже не «во здравие», а «за упокой» «Народной воли» как исторического явления.

Двойственность, межеумочность позиции С.С. Волка яснее всего проявилась в том, как он обошел принципиальный вопрос об историческом месте «Народной воли». Отметив, что одни исследователи (М.Г. Седов, В.А. Твардовская) считают ее вершиной народничества, а другие (Ш.М. Левин, Б.С. Итенберг) не соглашаются с этим, Волк заключил: «более правильно говорить, что народническое движение развивалось сложным, зигзагообразным путем», и на этом поставил точку[57], хотя такое заключение ничего не говорит о месте «Народной воли», ибо зигзаги бывают разные – и вверх, и вниз. Получилось, что сам Волк сделал зигзаг в сторону от решения вопроса, не желая самоопределяться по отношению к «Народной воле» – ни по старому, ни по новому.

Итак, разгоревшиеся с конца 50-х годов споры о народничестве имели вполне очевидный источник – живучесть нигилистического отношения к народничеству, которое внедрялось в советскую историографию больше 20 лет. В чем же существо этих споров?

Все они как бы фокусировались в одном общем вопросе – о периодизации разночинского этапа освободительного движения в России. Одна группа историков (М.В. Нечкина, И.Д. Ковальченко, Ш.М. Левин, А.Ф. Смирнов, О.Д. Соколов и др.) судила так:

а) народничество – это лишь часть разночинского этапа: оно-де относится только к 70 – 80-м годам;

б) Герцен, Чернышевский и вся плеяда деятелей 60-х годов – это революционные демократы, а не народники. Зачатки народничества у них были, но как система взглядов народничество для них не характерно, поскольку оно сложилось лишь на рубеже 60 – 70-х годов;

в) отсюда разночинский этап подразделяется на три периода: революционно-демократический (60-е годы), революционно-народнический (70-е годы) и либерально-народнический (80-е годы).

Другая группа историков (Б.С. Итенберг, М.Г. Седов, В.Ф. Антонов, В.А. Твардовская, Р.В. Филиппов и др.) судит иначе:

а) весь разночинский этап освободительного движения был народническим;

б) Герцен и Чернышевский – основоположники народничества и его самые авторитетные идеологи;

в) отсюда разночинский этап подразделяется на два периода: революционно-народнический (60-е и 70-е годы) и либерально-народнический (с начала 80-х до середины 90-х годов).

При столь разном взгляде на такую общую проблему, как периодизация всего разночинского этапа, естественно, дискуссионным стал ряд более частных, но тоже принципиальных вопросов. Вот некоторые из них.

• Были ли революционные демократы 60-х годов народниками, а народники 70-х революционными демократами?

• Был ли революционный процесс на разночинском этапе поступательным или попятным? Этот вопрос, как ни странно, тоже дебатировался. Так, по мнению М.В. Нечкиной, «моментом наивысшего раскрытия» разночинского этапа была первая революционная ситуация 1859 – 1861 гг.[58], а дальше, стало быть, т.е. на протяжении всего этапа движение регрессировало.

• Что было решающим фактором второй революционной ситуации в России – массовое (крестьянское) или народовольческое движение?

• Был ли «красный» террор народовольцев исторически обусловленным, хотя бы относительно целесообразным и эффективным, или же оказался попросту оплошным и вредным?

Все эти вопросы были предметом острейшей всесоюзной дискуссии по народничеству в Институте истории АН СССР 16 – 18 марта 1966 г. Здесь, к неудовольствию официозных историков во главе с акад. М.В. Нечкиной и наблюдавших за дискуссией партийных функционеров[59], обнаружилось, что большинство ученых, специально занимающихся изучением народничества, рассматривает весь разночинский этап освободительного движения в России как народнический, а само движение на этом этапе как поступательный процесс от 60-х к 80-м годам. После дискуссии этих ученых начали критиковать (с каждым днем все целенаправленнее) как апологетов народничества. Крайним выражением такой критики стала инспирированная «сверху» статья А.Ф. Смирнова – претенциозная во всех отношениях: по существу, по тону и даже названию[60]. Скандальную репутацию этой статьи и ее автора усугубил плагиат: 9 абзацев подряд (два журнальных столбца) Смирнов списал из рецензии С.С. Волка, опубликованной в журнале «Коммунист» четырьмя годами ранее (1968. № 11)[61].

В 70 – 80-е годы изучение народничества вновь (не столь жестко, как при Сталине) искусственно задерживалось, наталкиваясь на цензурные ограничения. Издательства неохотно принимали к печати литературу по народнической тематике, причем требовали даже изымать самый термин «народничество» из названий книг, заменяя «народников» «разночинцами», «революционными демократами» и просто «революционерами»[62]. В отличие от 1929 – 1931 гг., когда научная общественность страны отмечала изобилием публикаций 50-летний юбилей «Народной воли», в 1979 – 1981 гг. 100-летие этой героической партии все учреждения из мира науки и прессы (кроме Саратовского университета)[63] обошли молчанием, хотя, например, в 1980 г. они шумно отметили 250 лет со дня рождения царского генералиссимуса А.В. Суворова. А ведь то было время Советской власти, когда, как нельзя более, почиталось все революционное!

В оценке народничества 70-х годов и, особенно, «Народной воли» с ее пугающим все и всякие власти терроризмом укоренялся санкционированный «сверху» взгляд С.С. Волка. Согласована с этим взглядом даже творческая, претендующая на преодоление официозных стереотипов книга И.К. Пантина, Е.Г. Плимака и В.Г. Хороса. Идеология «Народной воли» здесь представлена «смутной», «примитивной», а деятельность ее – «тупиковой»[64].

Тем не менее, и в 70 – 80-х годах выходила литература с непредвзятыми, научно сбалансированными оценками революционного народничества, – главным образом биографическая. Таковы книги А.А. Демченко о Н.Г. Чернышевском, Н.М. Пирумовой о А.И. Герцене и М.А. Бакунине, Б.С. Итенберга и В.Ф. Антонова о П.Л. Лаврове, Б.М. Шахматова о П.Н. Ткачеве, Э.С. Виленской о Н.К. Михайловском. Увидели свет биографии П.А. Кропоткина, Н.А. Морозова, Г.А. Лопатина, А.Д. Михайлова, М.Ф. Фроленко, Н.И. Кибальчича, П.И. Войноральского, А.В. Якимовой, С.Н. Халтурина, А.И. Ульянова, Н.К. Судзиловского-Русселя, замечательный труд Е.А. Таратута о С.М. Степняке-Кравчинском[65]. Должное место уделено народничеству в коллективной монографии о второй революционной ситуации в России (отв. ред. Б.С. Итенберг)[66].

После распада СССР наши историки уже не проявляют былого интереса к народничеству, как и вообще к революционному движению. Приятных исключений – что называется, раз-два и обчелся[67]. Зато в посткоммунистической публицистике (даже на страницах солидных изданий) народники стали обиходной мишенью для нападок, похожих на те, которым они подвергались со стороны их карателей, царских палачей. Впрочем, сегодняшние критики народничества идут еще дальше прежних. Показателен вывод бывшего историка КПСС Л.Н. Краснопевцева «о фактическом прочном союзе и постоянной взаимной (?? – Н.Т.) поддержке отстаивавших в сущности единый путь развития России былого дворянского самодержавия Романовых и крепнувшего в этом союзе красного самодержавия Нечаева – Желябова – Ленина». Разницу между этими самодержавиями Краснопевцев усматривает лишь в том, что «царское самодержавие стояло на почве жизни, имело в ней опору», а «рвущееся к власти самодержавие революционеров было совершенно нежизнеспособным»[68]. Дальше этого вывода идти некуда, ибо дальше, как любил говорить Г.В. Плеханов, «уже начинается комическое царство вполне очевидного абсурда».

в) Зарубежные исследования

Дискуссионный характер носит и зарубежное народниковедение. В нем издавна и доныне противоборствуют, как это было у нас до 1917 г., различные концепции: условно говоря, – консервативная, умеренно-либеральная, радикально-демократическая, марксистская.

В первое время (с конца 1870-х годов) до 1917 г. иностранные авторы писали о русском народничестве более в публицистическом, чем в исследовательском плане. Консервативные публицисты, вроде англичанина Д. Гопкинса и немца К.Н. фон Гербель-Эрмбаха (псевдоним Николай Карлович)[69], подхватили и пытались развить традицию царских охранителей, т.е. идею национального отщепенства, социальной немочи, политической вздорности и нравственной ущербности русских революционеров. Напротив, радикалы возвеличивали героев «Народной воли» как передовых людей своего времени, выполнявших исторически назревшую и справедливую задачу свержения царизма, хотя не все в условиях и способах их действий понимали и одобряли. С таких позиций выступали, например, американцы Э. Нобль[70] и, особенно, Джордж Кеннан – автор знаменитой книги «Сибирь и ссылка»[71]. Однако преобладающим в зарубежной литературе о русском народничестве было до 1917 г. не консервативное и не радикальное, а либеральное (умеренного толка) направление.

Начало ему положили французские публицисты 1870 – 1880-х годов. Первым из них по времени и значению был Анатоль Леруа-Болье. Наблюдательный журналист и ученый-историк, четырежды с 1872 по 1881 гг. приезжавший в Россию для сбора материала (владел русским языком), он с 1881 г. начал публиковать трехтомник «Империя царей и русские». Здесь шестая книга второго тома под названием «Революционная агитация и политические реформы»[72] содержит обстоятельную характеристику целесообразных, но не последовательных (как полагал Леруа-Болье) реформ Александра II, неоправданно реакционных начинаний его преемника и чрезмерно революционных действий «Народной воли».

С тех же позиций рассматривали борьбу народников против царизма М. Уоллес (Англия), Э. Кастеляр (Испания), Г. Джордж (США). Каждый из них выступал против любых «крайностей» (и «белых» и «красных»), хотя и не без сочувствия к революционерам. Генри Джордж, например, процитировал несколько строк из официального отчета о казни землевольца В.А. Осинского и его товарищей 14 мая 1879 г. («Тела были похоронены у подножия эшафота, и нигилисты преданы вечному забвению…») и заключил: «Так говорится в отчете. А я этому не верю. Нет не забвению!»[73]. Ту же, умеренно-либеральную концепцию представляет книга Альфонса Туна «История революционного движения в России», которая (напомню читателю) была впервые опубликована на немецком языке в Лейпциге (1883 г.) и стала достоянием как русской, так и зарубежной историографии народничества.

После выхода в свет книги Туна до 1917 г. за рубежом время от времени появлялись общие, весьма поверхностные очерки истории освободительной борьбы в России[74], но специальных работ о народничестве не было. В 1909 г. их отсутствие частично восполнил второй том двухтомной монографии польского социалиста Людвика Кульчицкого[75], написанной сочувственно к революционерам-народникам, но на основе узкого круга источников и с большим числом ошибок.

После 1917 г. западные «эксперты по России» долго надеялись на скорое падение Советской власти и больше заполняли русскую тему политическими прогнозами, чем историческими исследованиями. Как бы то ни было, преобладающим в зарубежной историографии народничества оставалось либеральное (различных оттенков) направление, которое представляли не только публицисты, вроде француза Ж. Бьенштока[76], но и ученые-исследователи, как, например, Б. Пейрс, в годы первой мировой войны советник английского посольства в России, затем британский эмиссар у адмирала А.В. Колчака, а к 30-м годам авторитетный историк, удостоенный за свои опусы титула «сэр». Именно Пейрсу, может быть более, чем кому-либо, поныне обязана живучестью излюбленная идея западной историографии об альтернативности русской революции (дескать, либералы всегда отстаивали единственно разумный путь национального прогресса в России, встал на этот путь и царь Александр II, а революционеры своим безрассудным экстремизмом столкнули Россию с правильного пути в состояние хронической неустойчивости[77]).

В период между двумя мировыми войнами активно подключились к зарубежным изысканиям по русской истории отечественные белоэмигранты, которые переносили естественное неприятие социалистической революции на все революционное движение в России от Пестеля до Ленина. Самыми влиятельными из них на Западе оказались М.М. Карпович и Н.А. Бердяев – автор антикоммунистического бестселлера «Истоки и смысл русского коммунизма» (после распада СССР несколько раз переиздан в России). Тот и другой стали признанными классиками консервативного направления в зарубежном россиеведении. Оба они, а еще более их последователи сходятся в стремлении вывести «корни» большевизма из самых экстремистских проявлений народничества, преимущественно – из нечаевщины. Так, авторитетный за рубежом «нечаевед» М. Правдин прямо утверждал, что победа Октябрьской революции означала «господство нечаевщины над 1/6 частью земного шара»[78]. Этот же тезис развивают американские историки Р. Пайпс, А. Улам, английские – Р. Хингли, И. Берлин, немецкие – Г. Либер, К. Менерт.