Аншлаг

— Ну а кто же еще? — вопросом на вопрос ответит инспектор, немного досадуя, что так далеко ушел от того, в тунике…

Выходил он тогда под марш из «Аиды» в золотом шлеме, в золотом плаще и в золотых сандалетах. Шлем и плащ тут же сбрасывал, но гири, снаряды, шары — все поблескивало позолотой. И вместе с шарами словно бы витали в воздухе буквы, складываясь в красивое слово «Мо-ре-но». Это был его псевдоним. А настоящая фамилия — Муха.

Ох как давно это было…

В начале тридцатых вздумали цирк приблизить к производству. Кому-то захотелось, чтобы цирк походил на цех!

Султаны с лошадиных голов сняли, дрессировщик сменил фрак на спецовку, и непонятно было — выступает он или репетирует. С бедных клоунов послетали красные носы и большие ботинки. Они побледнели, налепили маленькие усики и стали выходить подрагивающей походкой Чарли Чаплина.

На манеж хлынул мутный поток номеров, никакого отношения к цирку не имевших.

На опилки клали деревянный настил и по нему молотили металлическими подковами «шахтеры» в робах и с кирками… А только вчера их танец объявлялся «американской чечеткой»…

Униформисты выволакивали облупившееся пианино, и куплетист, начав с революционного романса «Пролетарочка чернобровая», лихо съезжал на куплеты об алиментах.

Попал в переделку и красавец Морено. В большом волжском городе превратили гладиатора в физкультурника. Сняли золотой плащ, срезали римскую шнуровку с сандалет. А командовать перестройкой прибыл из Москвы некто Балясников, бывший борец, бывший арбитр, а затем главный горлохват в цирковом начальстве.

Появился Балясников за кулисами перед самым выходом атлета, заглянул в программу и гаркнул:

— Что это тут у вас за «Морено»?..

— Это Муха, — объяснили ему.

— Так и объявляйте! Нечего разводить иностранщину…

И не успел атлет рта раскрыть, как инспектор на манеже не совсем уверенно произнес:

— Силовой жонглер Муха!

Атлет вышел, и зал закачался от хохота, настолько «не монтировались» героический марш, атлетический вид и фамилия — Муха.

Когда же атлет начал принимать спиной снаряды, один за другим катапультирующие на него, кто-то в зале крикнул:

— Ничего себе Муха!..

Вспыхнул смешок, атлет на мгновение отвлекся, и очередной снаряд припечатал его к полу.

Муха вскочил, бросился за кулисы и столкнулся нос к носу с Балясниковым. Вероятно, атлет задушил бы его, если б униформисты не оттащили.

Перенести такого Муха-Морено не смог.

Он ушел из цирка, всю ночь бродил по городу, а утром спустился к Волге. Там примкнул вскоре к вольной ватаге грузчиков, где не только псевдоним, но даже фамилия не требовалась. Стал Сашкой, и все. Компании работали пестрые, от бывших лапотников до бывших нэпманов. Приходу артиста никто не удивился.

Бывало, растянется атлет на волжском берегу, положит под голову гудящие от усталости руки и, глядя в облака, думает, что лучше такой работы на всем свете не найти. (Вот только фотографии Морено-грузчика не появилось.)

А по реке вниз-вверх сновали красавцы пароходы, белые и розовые. Их еще по старинке именовали «Самолетскими» и «Общества Кавказ и Меркурий». По ленточкам на трубе можно было издали определить, какой идет пароход: если голубая лента — значит, скорый, красная — почтовый, две красные — товаро-пассажирский.

А в цирке между тем закончился сезон и потускневший реквизит Морено пылился на складе. Он уже иногда подумывал, что весь мир забыл про него.

Но оказалось, что не весь…

Однажды во время перекура подошел к нему черноусый, цыганистого вида человек, очень хорошо одетый, и вежливо осведомился:

— Атлет Морено, если не ошибаюсь?..

Итальянская фамилия дико прозвучала в стане грузчиков, и артист недовольно буркнул:

— Был таким.

— А я тоже артист, — улыбнулся пассажир, — можно сказать, аттракцион: самый большой лилипут в мире! — И залился счастливым смехом.

Затем, угостив дорогими папиросами «Зефир», пассажир пояснил атлету, что сейчас он тут проездом, вернется через неделю и тогда хотел бы встретиться с ним, если он, разумеется, не возражает. Особенно Морено не возражал — навигация ведь тоже когда-то кончается.

И ровно через семь дней цыганистый человек вернулся и протянул ему листок:

«Спешите видеть! Игра природы! Знаменитый великан Тимоша Бакулин и его миниатюрная партнерша Елизабет. Спешите видеть!»

Морено еле отыскал место, где демонстрировалась эта самая «Игра природы». Его новый знакомый, которого он мысленно назвал Цыганом, арендовал маленькую фотографию, получая с детей по три копейки, а со взрослых — по пяти. Деньги, естественно, взымал не он, а кассирша, сам же Цыган располагался на возвышенности, изображавшей эстраду. Прозвище «Цыган» к нему очень подходило, но вообще-то он был русским человеком и звали его Алексеем Макеевичем. Собирая публику, он пел цыганские романсы, кстати сказать, с большой искренностью и теплотой. Когда же помещение фотографии наполнилось до отказа, Цыган представил свою «труппу».

Крохотная жеманная Елизабет с огромным бантом на голове особого впечатления на публику не произвела. Она кокетливо сделала книксен, то есть приседание, поскольку, видимо, больше ничего не умела.

Зато при появлении великана зал ахнул… Огромный и красивый, он своей большой головой чуть ли не упирался в потолок. Тимоша Вакулин был прям, строен, и только глаза излучали затаенное страдание, будто бы он доверительно сообщал всем и каждому: «Ох, до чего же, братцы, мне все это надоело…»

Цыган предложил публике задавать артистам вопросы. Их спросили, кому сколько лет, откуда великан родом, женат или холост. На последний вопрос ответил Цыган, сообщив, что Тимоша сделал предложение своей партнерше, но та пока колеблется. Зал захохотал, а Тимоша снял с безымянного пальца перстень, сквозь который пропустил поданный из зала медный пятак, а затем посадил на ладонь лилипутку, подхватил под мышку Цыгана вместе с его гитарой, и живая пирамида, качаясь, покинула эстраду. А когда зал опустел, Цыган начал снова перебирать струны в ожидании следующего сеанса. Великан же с лилипуткой продолжали за перегородкой очередную партию в подкидного дурака.

Фотография в роли зрелищного предприятия была явлением обычным. В те времена случалось и не такое. Один юморист-сатирик с гитарой выступал даже в бакинской бане! Узнав, что в коридоре длиннейшие очереди, он предложил банному месткому «культурно обслужить» ожидающих. «Слушали неплохо, — рассказывал он потом, — только банщик мешал, то и дело выкрикивая: „Следующий!“»

Вечером Цыган поделился с Морено своими планами:

— Тимоша устал. Елизабет тянет к маме в Липецк, и удерживать я их не буду… а вы, я слышал, раньше боролись?

— Да, — ответил Морено, поскольку до гладиатора работал в чемпионате борьбы. (Но фотографии эти пропали.)

Цыган встал и начал ходить из угла в угол.

— Так вот! Предлагаю такое турне… «Вечера красоты и силы». Вначале я исполню несколько романсов, затем вы дадите силовой номер, а в заключение будете бороться с желающими. — Затем добавил: — Арбитром буду я.

Пока цирк, встав на государственные рельсы, продвигался вперед, жизнь на обочинах не прекращалась: по всей стране мельтешили всевозможные шпагоглотатели, люди — счетные машины, женщины-пауки, таинственные гипнотезеры и красавцы атлеты. Предложенные Цыганом «Вечера силы и красоты» органично вписывались в эту панораму.

И началось великое кочевье Морено и Цыгана. Если в цирках артисты приезжают примерно на месяц, то тут что ни день, то дорога!

А Цыган убедительно доказывал, что администратор — это не должность, а призвание.

В Чебоксарах атлет затемпературил, а он, взяв гитару, направился «спасать сбор».

Битый час распевал романсы, перемежая их рассказами о разных случаях из актерской жизни, и только после этого встал, извинительно улыбнулся и попросил зрителей получить деньги обратно, поскольку, дескать, главный исполнитель, атлет Морено, к сожалению, заболел. Это был тонкий расчет! Ни один зритель взять обратно деньги не пожелал. Да еще некоторые пошли проведать больного…

Впрочем, в гастрольной жизни даже опытный Цыган всего предусмотреть был не в состоянии.

Однажды в Анапу они приехали к третьему звонку. Тянули программу как могли, не особенно надеясь на борца-добровольца, поскольку обычно находили его заранее, а здесь не успели никого пригласить.

Они собирались, как не раз случалось, борьбу из-за отсутствия добровольца отменить, но в самый последний момент на сцену поднялся человек, фигура которого показалась Мухе знакомой.

Это был Балясников! Да, да, тот самый — бывший борец, бывший арбитр, а впоследствии цирковой начальник. Тот самый, которого Муха чуть не убил. Отступать гастролерам было некуда.

Для своих добровольцев Цыган возил соответствующую экипировку, и пришлось ее пустить в ход. Когда Балясников появился на сцене в борцовке, зал восторженно загудел. Борцы встали друг против друга, и Морено не уловил во взгляде Балясникова никакой злобы. Зато в его глазах начальник, видимо, некоторую растерянность засек. Через мгновение Морено стоял на коленях — технику борьбы Балясников не забыл и с ходу поймал его на «двойной нельсон»: его руки, как две змеи, проскользнули у Морено под мышками и железно сцепились на затылке. Голова Мухи оказалась, таким образом, в полном распоряжении начальника. Он для начала стукнул его лбом об пол. Ковер был, к сожалению, жидковат, и удар гулко разнесся по залу, вызвав сумасшедший восторг публики, как всегда болевшей за добровольца. Балясников стукнул партнера лбом об пол вторично, правда тише, чем в первый раз, а затем зашептал, горячо дыша в самое ухо:

— Приходи завтра к трем в «Прибой».

И стукнул в третий раз, после чего неожиданно расслабился и дал Мухе припечатать себя к ковру.

На другой день схватка продолжалась в кафе «Прибой», причем двое — Цыган и Морено — шли на одного Балясникова.

— Цирк погиб!!! — говорил Цыган.

— Иностранцев отпустили, а своих артистов нет!!! — вторил ему Морено.

— Будут… — упрямился Балясников.

— Откуда?

— Выучим!

— За парту посадите?

— Образование никому еще не помешало.

— Ну как же, вы ведь курсы для акробатов открыли!

— И для клоунов тоже!

— Курсов больше нет!

— Слава богу!

— Наконец-то опомнились!

— Есть цирковой техникум!!!

Теперь оба гастролера оказались на лопатках.

Ночью после этого разговора атлет не спал. Он представил себе широкую, залитую солнцем дорогу, по которой крупно шагал Балясников с гордо поднятой головой. А затем увидел в каких-то сумерках Цыгана И себя, воровато петляющих в стороне, поминутно оглядываясь назад.

На другой день «Вечер силы и красоты» двинулся дальше.

А потом началась война. Морено был ранен на фронте и снова вернулся на фронт, но уже в качестве ведущего во фронтовой ансамбль песни и пляски. (Фотографий имеется несколько.)

А после победы Цыган сумел Муху отыскать. Они взяли курс на освобожденные города. Там вместо домов торчали обуглившиеся стены, и иной квартал можно было пройти по диагонали. На обломках стен неунывающие гастролеры наклеивали афиши и в пустых домах-коробках давали до двенадцати представлений в день!

А однажды зимой устроили представление на замерзшем пруду. Но народу набежало столько, что лед треснул…

Оба бросились спасать своих зрителей, и, к счастью, все обошлось без жертв.

Впрочем, одна жертва все-таки была.

Это — Цыган. В ледяной воде он пробыл дольше всех, тут же слег в больницу, а потом попросил Муху отвезти его на юг… Там, в наполовину разрушенной, но солнечной Ялте, Цыган прислонился к щербатому парапету набережной и сказал Мухе:

— Саша, я свое отгастролировал. Буду теперь отогреваться, сяду у моря да запою: «И осталась одна лишь гитара долгим вечером плакать со мной». А ты… — он положил руку на плечо атлета и сказал то, чего тот никак не ожидал услышать: — …Поезжай к Балясникову! Обещаешь?..

И вот сидит Морено в кабинете Балясникова. Начальник долго смотрит на него, а затем спрашивает:

— В каком году ты покинул цирк?

Атлет назвал год.

— М-да… — откинулся на спинку кресла начальник. — Немалый зигзаг у тебя получился! И неужели все из-за фамилии? Из-за Мухи? А?..

Морено промолчал.

— Впрочем, мы тоже без ошибок не обошлись, уж такое, видно, это дело — перестройка. — Балясников встал. — Вот что я тебе скажу… Знания твои и опыт нам нужны. Выбирай хороший город и поезжай работать инспектором манежа.

И атлет согласился.

Теперь Морено похож на капитана дальнего плавания. Впрочем, он действительно ведет цирковой корабль от пристани Пролог до пристани Финал.

А чтобы команда знала, с кем имеет дело, он все программы, расписания репетиций и прочее подписывает двойной фамилией — «Муха-Морено».

МЕСТНАЯ ТЕМА