Женское счастье

От мастерской, от дома номер девять она шагала быстро, торопилась на автостанцию — хотелось поскорее уехать из Ясногорска, проклясть и навсегда забыть всю чертовщину этой поездки. Быстрей! Не опоздать на ближайший автобус!

О нет, жизнь умнее и злее, чем люди думают о ней! Солью, видите ли, она хотела вытравить измену, а на тебе средство получше, поверней — муж Курдюмовой! Он свою жену в бараний рог свернет, только намекни… О Господи, не переборщила ли она, явившись в Курдюмову?!

Успокоение и оправдание, однако ж, было: все-таки «не выдала» Светлану Курдюмову подчистую, «ничего лишнего» не сказала. Только, мол, так у них — друг другу глазки строят. Сработала бабья солидарность…

В автобусе Тамара старалась спать. Но бесполезно: не приходили тихие, ровные мысли. Хотя за окном — поле, даль снежная. Все гладко и мирно. Да только у людей в жизни так не бывает.

Глава 9

Наступил февраль, и в полдень уже теплело. Ледяной частокол сосулек, угрозливо свисающий с карнизов, то ли горько, то ли счастливо плакал. Черно и влажно отблескивал после студеной седины асфальт. Молодое солнышко, точно безустанная модница, гляделось в зеркало окон. Но ранние часы отличались крепкими утренниками: в накипи изморози белелись деревья, с паром говорили и дышали люди, каткие застывшие лужи утишали резвость идущих на занятия школьников.

По вечерам тоже настаивался холод. И нынче вечером не в исключение: с потемками прихватило, морозными точками вызвездилось небо, натянуло узорчатым ледком отпотевшие было днем витрины, у людей пар изо рта.

Волосы у Тамары обметало белизной инея — тонкими сахарными проводочками жались они в завитке, выбившиеся из-под шапки. Крохотные капли серебра от растаявшего в студеном воздухе дыхания держались и на бровях. Сама Тамара этого не видела, но эти тонкости мог подметить Олег, который шел рядом. Он много говорил, словно в проталины молчания утекала приятность сегодняшнего вечера.

Сегодня вечером они слушали лекции «гуру», тренера по имени Лу, морщинистого, желтолицего человека с восточным акцентом в голосе, а после лекции были на занятиях восточной гимнастики.

— Человек сам по себе — система очень совершенная. В нем заложены природой огромные силы. Но человек часто слеп и не знает пути к этим великим силам, — вещал тренер Лу, которого его приближенные еще называли почтительно и весомо «Учитель». — Моя задача — помочь вам найти свой источник внутренней энергии. Родник силы и вдохновения… У русских есть поговорка: в здоровом теле — здоровый дух. Это правильная поговорка. Крепкие мышцы, очищенный от шлаков организм не позволят сломать нервную систему… Надо воспитать тело, чтобы тело воспитало душу. Из-за больного тела больна и душа…

Лекцию Тамара слушала невнимательно, ей было неинтересно слушать этого человека, ей казалось, что она все это уже слышала от кого-то. Все это банальные, избитые истины. Кушайте морковку и свеклу, и у вас будет хорошо работать кишечник. А если будет хорошо работать желудочно-кишечный тракт, то и жизнь наладится… Нет, человек зависим не только сам от себя. Если бы все было в его руках, жизнь стала бы другой. Человек передает часть себя кому-то другому, тому, кого любит.

Иногда Тамара разглядывала людей в зале, собравшихся на лекцию: в основном это были женщины, которые были возрастом старше Тамары. Они, видать, уже хлебнули лиха… Что их погнало искать покой и здоровье у восточных вещателей? Несчастная любовь? Болезни?

Она понаблюдала за женщиной, которая усердно что-то записывала в блокнот — вероятно, изречения учителя Лу. Эту женщину наверняка пригнали сюда болезни. Блокнот с цитатами для лекарства от любви не подходит… А вот эта женщина явно страдает от каких-то душевных переживаний: сидит сгорбившись, лицо кулаками подпирает и тоже, как она, не слушает. А эта ищет здесь рецепт красоты. Каждая хочет быть красивей, чем есть… А в общем-то, очень-очень красивых женщин мало. Все остальные просто красивые… А вот та дамочка хочет общества, компании, а возможно, хочет приглядеть здесь пару — и уж совсем не уму-разуму учиться.

Когда одна из слушательниц задала вопрос «гуру» о любви: дескать, рационом питания управлять можно, а вот в чувствах можно и запутаться. Учитель Лу быстро нашелся с ответом:

— В первую очередь, у человека должна быть любовь к самому себе. То, что называется здоровым эгоизмом… Надо полюбить себя так, чтобы потом не путаться в «Любовях», ни в чем не раскаиваться и не зависеть от любви и прихотей другого человека. Любовь к себе должна быть выше любви к другому человеку, тогда и собственная жизнь будет ценнее и независимее… — Восточный мудрец витиевато, но вполне направленно объяснял собравшимся сущность любви. — Возлюби сам себя настолько, чтобы проявление любви к другому было проявлением любви к самому себе. Чтобы было почетно любить другого, чтобы это возвышало вас в собственных глазах… Я вам отдаю свои знания и люблю себя за это. А воспользуетесь вы ими или нет — ваше право, оно меня не касается…

Время от времени Тамара чувствовала на себе взгляд Олега. А иной раз он трогал ее за локоть — невинно, как бы непроизвольно брал ее за руку, что-то шептал ей в качестве комментария к словам восточного мудреца Лу.

Эх, Олег, Олег! Еще несколько лет назад он говорил подобное. Все хотел обратить Тамару в свою веру, звал в походы, советовал поступить учиться хотя бы на учителя географии, приносил какие-то мудреные книжки про карму. Он, казалось, совсем не чувствовал, что Тамаре нужно… Ей хотелось любви, счастья, а он мечтал о новом рюкзаке, звал куда-то на Алтайские горы — туда, где он вырос, где у него родина, дом… Стоп! А разве нет счастья в путешествии, в самоусовершенствовании? Конечно, есть… Олег просто неискушенный человек и не знает, как правильно обходиться с женщинами.

Вот Спирин четко знает, чего хочет женщина, — неспроста выдал как-то раз еще одну из своих мужских заповедей: «Если мужчине нравится женщина и он ее хочет, он должен делать все, чтобы понравиться ей и чтобы она ему не отказала».

Олег, конечно, жил и живет по другим принципам. Он и за Тамарой ухаживал как-то неумело, не добивался ее всеми возможными и невозможными способами; он, казалось, хотел, чтобы она стала ему сперва другом, соратником, а потом? А потом можно и жениться честь по чести, и вместе, именно вместе, решать все встречающиеся на жизненном пути трудности…

В своих мыслях Тамара почувствовала некоторую иронию и тут же себя осадила: напрасно она так приземленно думает об Олеге. Он влюблен в горы, в работу, в путешествия, стало быть, и в женщину способен возвышенно влюбиться…

После лекции, уже в спортивном зале, начались упражнения по восточной системе. Эти упражнения, позы лотоса, Тамару тоже не развлекли, не вдохновили. Но она не подавала вида. И теперь тоже не высказывала своего мнения, когда возвращались с Олегом с экзотических занятий.

— …Этой гимнастикой можно заниматься в любом возрасте. В том и преимущество восточных систем, что для них безразличны годы… Конечно, одна, две, десять тренировок результатов не дадут, но сто тренировок… Ты почувствуешь себя другим человеком! — убеждал Олег.

— Посмотрим, — улыбалась Тамара, поправляя на плече сумку.

Но уже сейчас — довольно и первого занятия в секции — Тамара поняла, что восточными гимнастиками себя не исправит. Впрочем, ей даже все равно: волейбол, плавание, а хоть бы и женский бокс — лишь бы транжирить время, лишь бы отвлечься, не думать, не вспоминать о том, что произошло. Произошло? Да, произойти произошло, но прошло ли? Ведь пока нет никаких сведений о Курдюмовой. Вдруг она в начале лета опять приедет на сессию? Вдруг этот Геннадий Сергеевич просто-напросто выгнал ее — и теперь она свободна и путь к Спирину у нее еще шире? А вдруг и поездка Тамары в Ясногорск для Курдюмовой уже не секрет?… Какая-то темная тревога поселялась в душу от этих прилипчивых мыслей с их пиявочным холодком будущей неизбежной развязки.

А Олег все не умолкал. Говорил о безупречных тренингах оздоровления, о каких-то столетних тибетцах, про какую-то философию и все заглядывал Тамаре в лицо.

Под светом уличных фонарей Тамара действительно была сейчас хороша и, наверное, нравилась Олегу даже больше, чем в спортивном зале, где он поминутно оглаживал вожделенным взглядом ее фигуру в облегающей футболке и в лосинах. Тамара все время испытывала на себе его оглушительное внимание.

— Если ты не очень торопишься, зайдем ко мне. На чашку чая. Тут рядом, в двух шагах, ты же знаешь… Я снимаю все ту же маленькую квартирку. Но удобную. Ты же помнишь… Недавно у меня отец гостил, приехал уговаривать, чтобы я вернулся на Алтай. У нас там огромный дом, красота неописуемая… А родители старятся… Пойдем ко мне в гости, Томочка, — сказал Олег и остановился.

Неожиданное приглашение Тамару сперва насторожило: «Идти к нему? Зачем?» Но потом она прикинула: Спирин в этот вечер будет «обмывать» защиту чьей-то диссертации, придет поздно или даже очень поздно, к тому же навеселе; срочности в домашних делах — никакой, в перспективе — тупое сидение у телевизора; да и глаза Олега, посаженные природой с некоторым нерасчетом — близковато к переносице — и оттого сбивающие пригожесть его мужественного лица, смотрели так раболепно и так дружески-мило.

— А почему бы и не пойти? — вслух поразмыслила Тамара и с этим приняла приглашение.

…На чайном столике в ажурном подсвечнике горела длинная декоративная свеча. Неоновая лампа пронизывала своим светом аквариум, где среди невсамделишных водорослей в соседстве с пугливой стайкой мелюзги проворно плавала крупная красивая рыбка, переливаясь золотом чешуи и большими янтарными плавниками. За аквариумом, опрокидывая стену комнаты, в окружении богатой южной растительности уходила в горную долину белая каменистая дорога — такой ландшафт представляли фотообои. На другой стене, над книжной полкой с глобусом, — глиняные маски языческих богов. А напротив в слепые глаза богов с туристического плаката весело смотрел бородатый горнолыжник на фоне снежных круч.

Тамаре было уютно среди этой бутафорской экзотики, мягко на угловом просторном диване, тепло с кобальтовой чайной чашкой в руках. Чай бесподобно вкусный и ароматный, с «миллионом витаминов», приготовленный из целебных трав, которые Олег сам собрал в экспедиции в предгорьях Алтая. В чай Олег добавил и какого-то «бодрительного» бальзама.

— Еще? — предварил он уже на полчашке.

Он сегодня очень хотел угодить Тамаре, это было даже слишком заметно. И все говорил, говорил:

— Томочка, в этом бальзаме удивительные целебные качества, они помогают человеку расслабиться, отпустить себя… Пусть и твои мышцы почувствуют освобождение…

— А мысли?

— И мысли тоже… Давай я тебе еще добавлю… Это настоящий элексир свободы. Пусть он напитает каждую клетку приятной тяжестью отдохновения…

У Олега светились глаза, в его голосе слышались нотки учителя Лу. Тамара даже ощутила какую-то отеческую заботу со стороны Олега.

— Человек время от времени должен отпускать себя. Не бороться со своей инерцией, не преодолевать, а отпускать… Человек — создание природы, а в природе это делают все создания. Естественное движение и покорность обстоятельствам. Расслабление и полет. Как одуванчик.

Ветер поднимет его, кружит, несет, а он летит себе спокойно, зная, что все равно вернется на землю. Природа все уравновесит…

— Смотрю на тебя, Олег, и все думаю: почему ты не предложил мне выйти за тебя замуж? Ведь у нас с тобой что-то складывалось? — вдруг спросила Тамара, простодушно и невозмутимо, с непривычной для самой себя и для Олега смелостью.

С лица Олега недоуменно сошла улыбка, что-то виноватое означилось в наклоне его головы и коротком пожатии плеч.

— Несмышленый был, — ответил он. — Жил и надеялся, что у меня Тамар будет еще много… К тому же работа, экспедиция. Когда гоняешься за какой-то идеей, личная жизнь уходит на второй план. Думал, с семьей всегда успеется. Но, оказывается, так бывает не всегда… Кажется, я только теперь понял, что мне другой такой Тамары никогда уже не встретить.

— Какой такой? Что во мне особенного?

— Все, — тихо сказал Олег. — Ты светлая. Ты, как ребенок, правоты в жизни ищешь. И работа даже у тебя светлая. В аптеке. Лекарство людям давать, облегчение приносить. И халат на тебе белый…

Она внимательно смотрела на него, слушала и думала с некоторой отстраненностью: «Разнежился он сейчас или всерьез искренен?… Скорее всего, и то, и другое. Пожалуй, он и сам не понимает, где говорит от души, а где просто преувеличивает и хочет обольстить и меня, и себя… Найдет что-то такое на человека, и он, как маленький парашютик с одуванчика, полетит — полетит, не ведая, куда принесет его ветер. А лететь по ветру приятно…»

— Время ушло, Олег, — заговорила Тамара. — Ты пытаешься ухаживать за мной, но я теперь мужняя жена… Зачем все это? — И она кивнула на стол с длинной свечой в ажурном подсвечнике, которая свидетельствовала о наличии интимности в намерениях хозяина.

Олег опять потупился и слегка пожал плечами:

— Я не могу запретить себе ухаживать за тобой. Мне безразлично, что ты кому-то жена. Для меня ты все равно самая лучшая Тамара на свете. Я человек природы и не люблю условностей. — Голос его стал тих, хрупок, вкрадчив. — Ты мне еще никогда так не нравилась, как теперь. Ты меня просто с ума сводишь, Томочка…

Он приблизился к ней, и вскоре Тамара почувствовала, как-то отрешенно, без красочных эмоций и удовольствия, что ее целуют в шею, что ее не по-спирински и как-то вроде бы не очень опытно обнимают. В этом было что-то безвкусное, неестественное, неуклюжее, хотя и знакомое, несколько подзабытое.

Она ничему не сопротивлялась, сидела послушно, немного побаивалась, что коленкой может нечаянно толкнуть низкий столик, на котором чашки, сахарница, и чайник, и длинная свеча в легком, валком подсвечнике; да из-за плеча Олега наблюдала, как золотая рыбка отрывисто чертит в сине-зеленой воде бесследные прямые линии и, наверное, ищет в четырех стеклянных стенах свободу…

Потом Олег задул свечу — церковно запахло дымом, который тонкой сизоватой гадючкой пополз вверх от фитиля. Потом умерла где-то в сплетениях водорослей золотая рыбка — Олег выключил подсветку аквариума. Потом бессветную комнату тихо заполонили нежные шорохи.

Чуть позже Тамара уснула. Это был нечаянный отдохновенный сон — такой сон может застать человека и в транспорте, и за письменным столом, и у телевизора. Тамару сон накрыл на диване Олега, под пледом, которым они недавно были укрыты вдвоем.

Этот скоротечный сон Тамары был зыбким и радостно беспокойным. Ей мнилось в смутных, полуприглушенных красках, которые наводняли и комнату Олега, многолюдье большого роскошного концертного зала, где она стоит на сцене. Вернее, ее номер только что объявил конферансье, и она вышла на сцену.

Сольно Тамара никогда на сцене не пела, а тем более на такой огромной, в таком престижном зале с изысками лепнины и огромной люстрой в тысячу стекляшек. Весь зал, полный публики, замолк и ждет исполнения. И Тамара без всякого аккомпанемента вдруг запела песню, которую обычно со сцены не исполняют, а поют чаще всего в застольях — как правило, женщины, когда немного выпьют вина и поразмякнут…

Виновата ли я, виновата ли я, Виновата ли я, что люблю?

Песню она спела не до конца, слова последних куплетов забыла, да и вовсе толком не знала всего текста. Но доброжелательная публика ей дружно аплодирует, что-то выкрикивает. А Тамара улыбается, радостно раскланивается.

И тут ей, По-видимому, лучшей исполнительнице песни или лучшей эстрадной конкурсантке, выносят главный приз. Приз выносит тот же конферансье, который и объявлял ее номер. Тамара только сейчас и разглядела, кто этот человек: одет он в военную форму, и он не кто иной, как сосед Курдюмовых, говорящий с мягким южным «г».

Он вручает Тамаре большую цветную хлопушку. При этом не просто вручает, а предлагает тут же «бабахнуть» эту хлопушку, дернуть за шнурочек на глазах у всей восторженной публики. Ясно, что ничего страшного не произошло бы: хлопок — и фонтан разноцветных конфетти, и весело, как в детстве у новогодней елки. Но сам момент перед «выстрелом» очень трепетен: хочется зажмурить глаза, съежиться и ничего не слышать — и Тамара все медлила и медлила дернуть за этот шнурочек.

А потом дернула — вот он, веселящий хлопок, и многоцветье бумажного дождя.

…Пробудил Тамару, сорвал красочно-сумбурный короткий сон звук посуды: Олег убирал со стола чашки. Увидев, что Тамара открыла глаза, он улыбнулся и заботливо спросил:

— Не замерзла?

— Что? — промолвила испуганно Тамара, спросонья она сразу и не поняла, где находится. — Нет, не замерзла… — Только тут Тамара осознанно огляделась и переступила из сна в явь. Концертный номер кончился, и треволнения от подсунутой в руки призовой хлопушки прошли. — А сколько времени? Мне же домой надо.

— Можешь оставаться у меня, — простодушно сказал Олег. — Я даже теснить тебя не буду, на раскладушку лягу…

— Да ты что? Меня же искать будут… — вновь спохватилась Тамара, но при этом не произнесла слово «муж» и не назвала имя Спирина. — Извини меня, Олег. Отвернись. Мне одеться надо…

Когда Олег оставил ее одну, Тамара потянулась, вспомнила хлопушку из сна, усмехнулась: «А что, если и вправду не уходить? Вот и будет еще один ход вразрез».

Она стала собираться, а потом упросила Олега, чтобы не провожал ее до дому.

* * *

Домой Тамара вернулась разбитая, потерянная, раздерганная. Душу тяжелил ком впечатлений, которому предстояло еще долго дробиться, чтобы лечь осадком воспоминаний. Она сейчас совсем не знала, не понимала, где и в чем истинный свет, где пристанище и покой для женщины и для неверной жены. А самое страшное, как ей казалось, то, что она ни о чем не жалела. Ну и пусть — Олег! Пусть!.. Но дальше-то как жить? Так же? По-спирински, на два фронта?

Спустя немного времени — как предупреждал, поздно — вернулся домой и Спирин. Пьяненький и ласковый. Пьяненький он всегда становился обильно нежен и сентиментален.

— Ты, лапа, не сердишься на меня?… Ну и правильно… Знала бы ты, лапа, как наш «именинник» отвечал оппонентам и какой был фуршет!.. А я для тебя гостинец принес. Твой любимый шоколад, с орехами. — Карман пиджака зашумел оберточной фольгой шоколада. — А ты, лапа, была сегодня в своей секте-секции? Ты уже стала настоящей йогкой? Чем вы там занимались? Расскажи мне про какие-нибудь мантры…

Спирин подхватил Тамару на руки, поцеловал в лоб, в нос, в подбородок (в губы — немного промахнулся), продолжал что-то рассказывать о диссертанте и тут же пускался расспрашивать Тамару о восточных занятиях…

Она слушала его сладкий лепет, поглядывала снизу вверх в его голубые глаза и думала с укоризной и смятением: «Ведь я, Спирин, тебе сегодня отомстила. Ты и не догадываешься… Как все это легко и обыденно… И как глупо! Ведь теперь выходит, что и моя любовь к тебе — не любовь… Да, выходит, что не любовь. Что же это за любовь, если нет в ней верности? Значит, не святая она, значит, не от Бога. А если не от Бога, тогда вон, поди любись с каждым, лишь бы телу приятно было да на душе не совсем тошно… И зачем я предала Курдюмову? Зачем рассказала про нее мужу?… Как все глупо!.. Боже, как я любила тебя, Спирин! Из-за этой любви я сама себя потеряла. Я сама себе противна… А Олег тут ни при чем. Он тоже лекарь, тоже в белом халате ходит…»

И хотя дурманно-мил был шелест спиринского голоса, и влюбленно-тепло синели его глаза, все же от нынешней ласковой участи Тамаре хотелось бы скрыться где-нибудь далеко-далеко. Упрятаться бы в келье какого-нибудь монастыря, а еще лучше — в своем былом девичестве, в неблизком областном районе, в родном тихом селе, стать школьницей, когда на душе нет еще пятен вины, когда неведомо еще чувство предательства и раскаяния…

Глава 10

О любви, которая дается людям от Бога, Тамара думала неспроста. После памятного вечера у Олега она порешила сходить в церковь, покаяться. (Олег не оставил ей мук совести, но все же — измена.) Каким образом это делают — на исповеди в храме или просто в просительном молении, она твердо не знала, но знала определенно, что грех может быть прощен Всевышним, если человек искренно в нем раскаялся. И хотя ей больше требовалось не прощение Всевышнего, а примирение «самой с собой», пойти в церковь она все же намерилась.

В младенчестве Тамара была крещена в своей сельской церкви; на службы, правда, не ходила, истово в Бога не верила, а ступала в храм по необходимости: на отпевание усопших родственников да ради любопытства — перед крестным ходом на Пасху.

В тот день, когда Тамара собралась в церковь, над городом разыгралась целая снежная буря. Ветер гонял мелкую снежную крупу, ударял в лицо прохожим, порывами сдирал с голов шапки, а стайку голубей сбросил с тротуара парка низовым сквозняком на снежный газон. Тамара шла, заслонившись воротником пальто от ветра, глядела себе под ноги, старалась не замечать встречных прохожих: и этот визит, в церковь, она хотела оставить в тайне — зачем от кого-то лишние вопросы и домыслы, чего это вдруг она надумала идти в Божий храм.

Дикие голуби, стайкой попавшиеся на дорожке, отлетели прочь, вверх, на голые ветки тополя; Тамара подняла голову, невольно проследила, куда метнулись птицы, а дальше взгляд ее устремился по-над деревьями, и тут она увидела вдали церковный крест над самой высокой и большой зеленой купольной маковкой. Тамаре сразу захотелось перекреститься, но она почему-то постеснялась прохожих.

А чем ближе она была к церкви, тем ступала осторожнее, робче. Этот городской храм, давно уже ей известный и единственный работающий в их районе, теперь воспринимался по-иному; никогда она не тянулась к нему, никогда не стремилась в церковь с надеждою на какое-то искупление и на поиск истины, да и никаких церковных правил и установок не знала.

Обедня, как поняла Тамара из нечаянно услышанных слов прихожан, уже кончилась. Видать, только что, ибо осанистый батюшка со светлой редкой бородой стоял у аналоя среди моленников. Низкорослая группа немолодых женщин в платках и в стеганых жакетках и пальто, сутулый сухонький старичок в беспогонной шинели и мужчина-альбинос в круглых очечках окружили священника, с почтительным интересом смотрели на него, внимая его обыденной, не литургической речи.

Четырехъярусный иконостас поблескивал лаком отреставрированных икон и золотом разделительной колоннады. Под самым куполом, в центре потемневшей потолочной росписи, проступал образ Бога-отца и полукольцом вытянулась надпись в старорусском написании: «Прииди-те ко мне, все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас». В этой надписи скрывалось много подкупающего смысла и утешения.

Из простенков и с квадратных колонн тоже глядели иконописные лики апостолов, святых великотерпцев, Богородицы, Иисуса Христа. Пред иконами, отблескивая на стеклах и окладах, горели в шайбах-подсвечниках восковые, полупрозрачные у огоньков свечки. Эти огни вселяли в душу покой и тепло. Этот свет размягчал слишком трагическую торжественность церковной атмосферы.

Тамара подошла поближе к амвону, чтобы получше разглядеть священнослужителя. Его она увидела впервые. Прежнего настоятеля она иногда встречала на улице — он был преклонных лет, седобородый, сухонький, его в городе многие знали и уважали. Этот же был не так стар — напротив, даже как-то чрезмерно молод для своего сана.

Присмотревшись к нему, Тамара поразилась его годам: да он, самое большее, ровесник Спирину, а то и вовсе моложе! Достаточно крупный по фигуре, он имел мелковатые черты лица: небольшие светлые глаза, полуприкрытые бледными, синеватыми веками, худой прямой нос и неширокие худые скулы, с которых сбегала светлая поросль слегка курчавой бороды. Держал он себя с достоинством, что-то с расстановкой отвечал на вопрос старика в шинели и при этом придерживал рукой большой серебряный крест на груди.

«Могла бы я ему исповедаться? Рассказать всю правду до донышка? — спросила себя Тамара. — Ни за что! — ответила она скоропалительно на свой же вопрос с опасением, будто ее принудят к исповеди. — Язык бы не повернулся признаться во всем этому молодому парню, хоть он и в рясе. Как бы он на меня смотрел, узнав, что я и на Курдюмову донесла, и Олегу не отказала!» Она отвернулась от приходского настоятеля, пошла в притвор, где продавали свечи и пеструю церковную утварь.

Здесь, у прилавка, за которым стояла чистенькая старушка с круглым угодливым лицом, охваченным темным платом, Тамара увидела двоих парней и девушку. Эту молодую троицу она повстречала еще у церковной калитки. Парни и девушка подкатили на широкой и длинной, наверняка импортной, машине цвета «металлик». Машина была раздрызганной, с помятым задним крылом, обляпанная снегом и грязью, правая фара наглухо заклеена скотчем — должно быть, разбита.

Один из парней, плечистый и плотный, явно гордившийся своим накачанным торсом, который прочитывался сквозь облегающую кожаную куртку, был наголо стрижен и похож на борца. Другой — тощий и угловатый, как подросток, с длинными небрежными волосами, был в расстегнутой дубленке, в расстегнутой рубашке и демонстрировал на толстой золотой цепи внушительный золотой крест с распятием; этот парень был похож на дворового хулигана…

Девушка с ними, в джинсах и ярко-красной куртке, смазливенькая и смешливая, в меховой кепочке, надетой козырьком на затылок, выступала у них за поводыря. Сперва Тамара невзначай, а после уже с любопытством подслушала, о чем они говорили.

— Ты чего? Свечки какие-то хилые купила, — упрекнул девушку «борец».

— Ну ты и дурень! — огрызнулась она с усмешкой. — Толстые в подсвечник замучаешься втыкать.

— Все равно. Надо одну большую взять. Чтоб за всех пацанов, — сказал «хулиган».

— Где тут мужик, которому за здоровье ставят? — спросил девушку «борец».

— Николай Чудотворец?

— Да хрен его знает!

— Ты хренами-то здесь не разбрасывайся, — тихо и смешливо прошипела девушка. — Не в баре сидишь. Фильтруй базар!

— Мне бабка говорила, надо мужику с копьем поставить. Чтоб менты отвязались, — сказал «хулиган», купив толстую длинную свечу.

— Это Георгий Победоносец, — догадалась девушка.

— Точно! — обрадовался «хулиган». — Ему надо. Он ментов копьем мочит.

— Ну, с кого начнем? — спросил «борец».

— Пойдем к иконе Всех Святых, не промахнемся, — указала девушка на мрачноватую икону с маленькими невзрачными фигурками.