Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну-у, это какая-то тормозная. Давай, покрасивше выбери. Кто этот мужик на камне?
— Я ж сказал: надо с копьем!
— Да не спорьте вы. Всем свечек хватит.
— И этому надо, Иисусу. Который на кресте повешен.
— В ящик, на восстановленье церкви, брось стольник.
— Давай у старух спросим. Они все расскажут.
— Ладно, почапали. Счас сами разберемся, — приказала девушка.
Краешком глаза Тамара подсмотрела, как троица двинулась к иконам. По пути они тыкали друг друга локтями и кивали то на одну сторону, то на другую.
«Да ведь я такая же, как они, безграмотная! — спохватилась Тамара. — Толком не знаю, какому святому надо свечку поставить, как помолиться, чтобы на путь истинный наставили. Может, и вправду к иконе Всех Святых идти — не промахнусь».
Пастырь скрылся в боковой двери алтаря. Разошлись и прихожане. Лишь несколько человек рассредоточились по просторному помещению — вблизи настенных образов. Тамара стояла возле колонны с иконой Всех Святых, держала в руке зажженную свечку. «Дай, Господи, здоровья всем моим родным и близким. Чтоб Юрка в армии служил хорошо, чтоб мама не болела. Чтоб у Спирина все на работе складывалось. Чтоб Олег не думал обо мне плохо…» — мысленно говорила она речитативом, как молитву. Но слова выходили какие-то порожние, бездушные. Настоящих религиозных прошений она не знала, а самой сочинить — не складывалось.
Она поставила свечку в надраенный медный подсвечник, перекрестилась, отошла от иконы. «Теперь надо за себя как-то помолиться, прощения у кого-то попросить. У кого?» — Тамара рассеянно оглядывалась по сторонам и тискала в руках еще одну свечку, покуда без огонька.
В церковь сквозь решетчатые высокие окна прорывались косые лучи света, будто окрашенные в белый цвет снегом, который плескался на улице. На этом фоне хорошо виднелись потоки клубящегося сизого дыма от свеч и кадила; в этом дыме таилась какая-то загадочная тревожная красота. Тамара некоторое время наблюдала за этими сизыми клубами, потом снова обратилась к иконам.
Сусальное церковное злато чинно отблескивало на окладах, с икон на людской мир глядели мудрые глаза праведников. Тамара заметила необычную женщину, сухую, отрешенную, в длинном сером пальто, в глухо повязанном платке. Став на колени перед одной из икон, женщина начала истово молиться. Она размашисто крестилась и отбивала земные поклоны.
Тамаре стало неуютно. Она отошла в сторону, за колонну, чтобы не видеть чужого моления. Так молиться, как эта женщина, она никогда бы не смогла. Да и вообще: где ей найти пристанище, к кому обращаться, о чем просить? На что она надеялась? Зачем сюда пришла, в это святое место? Не ходила, не ходила, а теперь прибежала… Попросить у Господа защиты и искупления? А раньше-то где была? О чем думала? Ведь еще тогда, когда согласилась идти к Олегу на чай, именно тогда — пусть очень приблизительно, пусть несерьезно и опасливо — уже тогда она подумывала о том, что может произойти: и о ласковости Олега, и об отмщении Спирину.
Зачем теперь сюда приперлась? Чего здесь объяснять? Чего для себя вымаливать? Сперва нагрешить, потом в церковь бежать? Здорово придумано! В церковь, как в баню, стали ходить, грязь с себя смывать. Вот моду взяли. Воры, проститутки — все кресты нацепили и в церковь! Да ведь это все вранье. Обман! К Господу-то надо в чистоте прийти, в безгрешии, с полной искренностью. Тогда и будет истинная вера. А если иначе — все выгода, корысть. Какая ж тут вера?
Тамара заметила, как двое парней — крепыш-«борец» и волосатый «хулиган» — и находчивая девушка в меховой кепке, надетой задом наперед, пошли к выходу. Толстая свеча, броская от своего роста, горела перед большой иконой с изображением копьеносца на коне.
«И у меня все шиворот-навыворот получится, — погрустнела Тамара. — Не надо мне здесь никаких покаяний. У меня своя правда!»
И все же, чего-то внутренне убоявшись, она робко подошла к иконе Богородицы с Младенцем, зажгла свечку. Божественный вид Богоматери со святым Чадом имел какое-то особое притяжение и особенное значение для Тамары…
Свечка разгоралась медленно: сперва маленький сизоватый шарик пламени теплился на фитильке, потом занялся сильнее, пламя выросло, потянулось вверх, под фитилем появился расплавленный блестящий воск. Прикрывая ладошкой осмелевшее пламя, Тамара поставила свечку между двумя другими в пустую капсулу под иконой, перекрестилась и недолго постояла в грустной и в тоже время какой-то непонятной успокоительной раздумчивости.
К выходу шагала осторожно, стараясь приглушать гулкий стук каблуков о бетонный церковный пол. А на улице перемахнула себя крестообразно щепотью и глубоко вздохнула. Надо жить дальше! И даже порадовалась ветру, снегу, неистовствующей метели.
Глава 11
Миновало почти два месяца. Почти два месяца нет покоя Тамаре. Даже на работе все время душа не на месте. Надо что-то предпринимать. Для начала хотя бы сходить в женскую консультацию. Но и этот неизбежный визит к врачу Тамара несколько раз откладывала.
С одной стороны, она с радостью понимала и без всяких врачей, и без всяких анализов, и без тестов свое новое женское положение, с другой — она приходила в отчаяние, догадываясь о том, что это новое положение создано ею незаконно, вернее, не так, как должно быть, не так, как мечталось.
…Врач, однако, была весьма разговорчивой, вовсе не моралисткой, с полуслова понимающей, в чем сложности. О, если бы только сложности! Тамара по потолку бы от счастья пробежала.
— Ольга Андреевна, скорее всего, я беременна от другого человека, не от мужа, — сказала Тамара врачу, когда их неспешный разговор дошел до той черты, которая уже предполагает и полную откровенность, и надежду на тайну.
Мало того, Ольга Андреевна была ей прежде знакома, еще до замужества: как-никак, Тамара работала в той же сфере…
— Ваш случай не нов для нашей практики. Вам следует рассмотреть все моменты, связанные с таким случаем. Во-первых, известно ли вашему партнеру, что вы беременны, и насколько он будет, условно говоря, претендовать на вашего ребенка, если ему об этом известно? Во-вторых, муж… Насколько он осведомлен о происходящем… В-третьих, родственники, особенно со стороны мужа… Знайте, что все свекрови очень бдительно относятся к невесткам… В-четвертых, и это главное, ваши собственные ощущения… Насколько вам дорога ваша первая беременность и насколько вас страшит ее прерывание со всеми вытекающими последствиями… А еще есть аспекты чисто практические…
Ольга Андреевна говорила толково, обстоятельно, заботливо по отношению к Тамаре. Многое из того, о чем она предупреждала и просвещала, Тамара уже десятки раз передумала. Но одного «аспекта» Тамара не обдумывала совсем, боялась его как огня.
— И еще, Тамара, вам нужно быть психологически всегда готовой расстаться с мужем, — сказала, словно почувствовала жгучий «аспект», Ольга Андреевна. — Женщина должна уметь выбирать между своим ребенком и своим мужчиной.
Этот «выбор» оставлял Тамару в смятенном состоянии.
…Сегодня и на работе Тамару обескуражили безгласным вопросом. В отделе кадров аптечного управления решили обновить личные дела сотрудников, обязали заполнить анкету. В графе «семейное положение» Тамара твердо выбрала «замужем». Подчеркнула и задумалась. Что-то ущипнуло внутри: «Неужели может кончиться мое замужество? Неужели может все оборваться, рассыпаться?»
Человек, должно быть, живет с вечной надеждой самосохранения и неуязвимости. Где-то случилось землетрясение и целый город в развалинах — далеко, не у нас. Где-то самолет в штопор — а-а, не с нами, тоже далеко, несбыточно. В каком-то городе жилой дом террористы подорвали — невинных людей ох как жаль, а все равно неблизко. Где-то поезд с рельсов сошел, паром с туристами затонул, автобус на дороге — в лепешку, неизлечимая опухоль — все это вроде где-то, или за километры, или хотя бы за стеной, но не у нас, не с нами. Ведь и она, Тамара, никогда не могла представить себя обманутой мужем, несчастной матерью-одиночкой, без любви и семейного очага. Ей всегда казалось — чаша сия минует ее точно так же, как должны миновать катастрофы, войны, сокрушительные толчки земли.
Но случился просчет: все людские неприятности и беды предназначены для людей, именно, исключений не находится и не предвидится. Вот и ей, Тамаре, придется что-то пережить такое, о чем могла подумывать совсем отвлеченно, про других, про каких-нибудь девушек и женщин из драматических книжек.
— Спасибо вам, Ольга Андреевна, — благодарила Тамара. И хотя никаких решений, никаких шагов не предвидела в близком и даже дальнем будущем — пусть катится все, как катится, — все же разговор с врачом подарил ей проверенную радость будущего материнства.
Дома Тамара села в кухне у окна, глядела на улицу. За окном шел первый весенний дождь. Туманная рябь дождя объяла город. В дожде таились заунывность и успокоение. Дождь усмирял своей серой задумчивой бесконечной монотонностью; отчаяние, острая боль, ярость — не серого, не монотонного цвета… Тамаре дождь был сейчас по душе. Хотелось тихо поплакать. Дождь распускал с небес влажные нити и ровным печальным шумом наполнял пространство за окном.
Когда-то Тамаре мечталось шепнуть на ухо Спирину: «Спирин, я беременна…» Вот, пожалуйста, случай настал — шепни… Верно говорят, беда в одиночку не приходит. Да какая ж вторая-то беда?! Ребенок — это радость! Только поделиться этой радостью не с кем.
Наконец Тамара вздохнула и принялась готовить ужин: скоро должен был из университета вернуться Спирин. А она ему законная жена.
Глава 12
Нынешний вечер припас Тамаре возвращение в пустой дом: еще вчера Спирин уехал на семинар в Санкт-Петербург, прибудет через несколько дней. Идти домой коротать одиночество Тамара не спешила, надумала позвонить Софье, с которой не виделась больше месяца.
— Непременно буду ждать! — говорила по телефону Софья. — Сейчас весна, мне катастрофически не хватает витаминов. Принеси мне тех, импортных, в красочной упаковке, помнишь? И что-нибудь от аллергии захвати обязательно! Жду!
Весна в эту пору шла вразвалочку, без огонька. Солнечных дней было мало, все больше пасмурные: хоть и не холодные, но тепло без солнца топило снег в неохотку — слякотно. И все же воздух был приятно-мягким, с таинством всеобщей побудки. Крохотные серые мышки облепили матово-бурые ветки верб.
На мостовой узкий ручеек бежал возле бордюра, тек по наклонной. Тамара заметила, как рядком плывут два самодельных кораблика, маленькие, из спичечных коробок, колеблются на мизерных волнах. На перекрестке ручеек делал поворот, и один из корабликов вынесло на излучине на прибрежный асфальт, другой — поплыл дальше… «Вот и разошлись, — усмехнулась Тамара, — как в море корабли…»
Прошло еще несколько недель, а ведь у Тамары так и не было разговора со Спириным. Он, вероятнее всего, и не подозревает, что она ждет ребенка. От кого? От Олега! Она об этом на все сто процентов утверждать не может, но… Процент Спирина просто ничтожен. А если она объявит Спирину, назад уже не вернешься, придется играть… Всю жизнь играть? Но и оттягивать дальше некуда: вот Спирин приедет из командировки, и она ему все расскажет — нет, разумеется, не все…
— Спасительница моя пожаловала! — радостно встретила Тамару Софья, обняла ее, прижалась, надушенная по-французски вкусно. — Я весной буквально умираю от аллергии. А еще чувствую, просто каждой клеткой чувствую, что мне не хватает витаминов… Мне один знакомый посоветовал гормональные препараты принимать. Это не вредно, Тамарочка? Гормональные?
— Тебе все пойдет только на пользу, — откликнулась Тамара, мимоходом подумала: «Счастливая ты, Соня. Мне бы твои проблемы. И то правда: иногда одиночество для женщины — настоящий просвет…»
Слушая знакомый щебет Софьи, Тамара ненароком увидела на ее столе знакомую папку с номером ЮЗ-44, причем папка, наверное, находилась в работе: тесемки развязаны. Дурные воспоминания болезненно встрепенули душу: промелькнуло красное платье Курдюмовой, грубый овал лица ее мужа, недоверчивый взгляд Курдюмова-младшего.
Софья с каким-то наркотическим смаком вертела нарядную коробочку импортных витаминов, а потом тоже натолкнулась взглядом на папку посреди стола. Молча открыла ее, взяла сверху учетную карточку и протянула Тамаре:
— Смотри… Целая история!
Темные глаза Курдюмовой на маленькой фотографии вобрали Тамару как в прорубь: леденящее чувство близкого разоблачения охватило ее. Она с трудом освободилась от цепкого курдюмовского взгляда, искоса посмотрела на Софью.
— И смех и грех, Тамарочка! — Софья устроилась в кресле поудобнее, чтобы, вероятно, насладиться своим рассказом. — Месяца два назад приезжает к нам муж этой особы и говорит: отдайте документы моей жены! Важный такой, скандал устроил. Мы ж документы ему отдавать не имеем права… Он все-таки добился, к проректору сходил… Проходит еще месяц. И что ты думаешь? Эта особа, Светлана Курдюмова, присылает свои документы обратно и снова восстанавливается на учебу. Вышло, дескать, недоразумение. Ну, мы принимаем, конечно. А вчера… — Софья пухловатым пальцем, на котором весомо сидел перстень, потыкала в лежащую перед ней карточку. — Вчера…
«Что? Что вчера? Не тяни ты!» — хотела закричать Тамара. Едва удержалась.
— …Снова приезжает ее благоверный и снова требует ее документы. Умора! — рассмеялась Софья.
— В чем же тут умора? — спросила Тамара.
— Эльвира мне все объяснила, наша лаборантка, — весело ответила Софья. — Она тоже из Ясногорска, каждые выходные к матери ездит… Курдюмова у нее в приятельницах ходит… Ты, наверно, помнишь Эльвиру? Прическа такая коротенькая. Фигурка ничего. У меня тогда сидела. В очках. Она и объяснила… Этот, муж-то ее, Курдюмов, жену приревновал крепко. Дескать, на сессиях она тут с кем-то спуталась. Видимо, поскандалил круто. Документы поэтому отсюда и забрал… Вот такой гусь. Но и она еще та птица. Не будь дурой — застукала своего мужа в сауне с бабами. Снова скандал — и документы на место. Он, этот Курдюмов, из каких-то начальничков, а они, сама знаешь, любят такие штуки…
— Нет, не знаю, — вставила Тамара. — И знать не хочу.
Вставная реплика Софью не смутила.
— …Вот они теперь друг за дружкой бегают, следят. Эльвира говорит, ради ребенка поладили. Он, говорит, теперь эту Светлану к себе на работу устроил, никуда не отпускает. Как привязанные ходят. — Софья ненадолго прервалась. — А вчера, когда он в очередной раз документы забирал, про Спирина почему-то спрашивал. Увидеть его зачем-то хотел…
Тут у Тамары что-то обвалилось внутри, все на мгновение всколыхнулось перед глазами; стало душно и захотелось сразу выбраться на улицу, на воздух.
— Но твой Спирин в командировке. Это и к лучшему… Она, эта Курдюмова, такая эффектная, на нее мужчины поглядывали… — Софья повертела в воздухе рукой, изображая этим эффектность Курдюмовой, и с лукавой улыбкой безобидно и легковесно добавила: — Твоему Спирину, говорят, она тоже когда-то нравилась… Но это я так, к слову. Не принимай всерьез.
— Я пойду, — тихо сказала Тамара и, опираясь на спинку стула, медленно поднялась. Внешне получилось так, словно бы то, о чем рассказывала Софья, Тамару не заинтересовало, не особенно и касалось…
— Куда ты? Посидела бы еще. Можно и кофейку сообразить.
— В другой раз. На улицу хочу. На воздух, — сказала Тамара, взглянув на прощание на фотографию Курдюмовой.
— Побледнела ты, — забеспокоилась Софья. — Да ты не в положении ли? Я тут разболталась, а тебе, может…
Тамара не ответила, виновато улыбнулась:
— Нет-нет, все нормально.
Смеркалось. Купол неба снижался, накрывая землю первыми негустыми потемками. Улицы еще оживленны от движения людей и машин и полны звуков. Но для Тамары все отдалилось, все онемело: бесшумно катят машины, безголосо разговаривают друг с другом прохожие, беззвучной водой текут ручьи.
Она слышит сейчас другое: прежний свой разговор с Курдюмовым, возглас Светланы Курдюмовой из накрашенных губ «Ты представляешь?!», ироничную фразу Софьи о том, что теперь они «друг за дружкой бегают, следят…»
Всей правды, всех деталей Тамара, понятно, не знала, но она вдруг отчетливо поняла, что сыграла, быть может, роковую роль в жизни семьи из города Ясногорска, с улицы Дружбы, из дома девять, из квартиры десять. Поняла она и другое — что так, как они живут, она жить не хочет, а главное, уже не сможет: «друг за дружкой бегают, следят…»
И что же теперь делать? В университете про Курдюмовых уже знают. Приедет Спирин, и ему наверняка все откроется. Этот Геннадий Сергеевич еще и встречи с ним ищет… «Может, к бабке Люше сходить? — вдруг осенило Тамару. — Она вразумит, подскажет. Ведь и соль мне она дала. Если бы не соль, я и не подумала бы в Ясногорск ехать».
Но надежда на бабку Люшу скоро погасла. Не советчица она Тамаре. Она и раньше не советчица была… Разве могла бабка Люша, у которой и своя судьба поковеркана, чужую жизнь исправить?! С больной душой чужие души лечить? Не получится… Доктор должен быть здоров, чтобы браться за свое дело, — так Тамару еще в техникуме учили. Нет, бабка Люша Тамаре сейчас и вовсе не подмога.
Придя домой и не сняв пальто, Тамара вошла в комнату. На столе возле вазы лежали красные палые лепестки увядших тюльпанов, принесенных Спириным накануне, перед отъездом в командировку; рядом со столом, на спинке стула, висел с надломленным плечом серый рабочий пиджак Спирина; темно-фиолетовая помятая забытая сорочка валялась на кресле, рукав лежал на полу. Тамара забыла прибраться, и повсюду — какой-то заброшенный, чуждый вид. И, кажется, зябко, почти как на улице. Тамара села на краешек дивана, опять же не раздеваясь, будто чуть-чуть передохнет и пойдет дальше. Словно здесь, дома, не собиралась и оставаться…
Что же все-таки произошло? Зачем она поехала в Ясногорск, устроила заваруху? Тамара старалась поэтапно разобраться в том, как развернулась ее жизнь, подставив совсем не предвиденный уклон.
Хотела заговоренной солью отучить Курдюмову от Спирина — не вышло. Решила проучить ее через мужа. Проучила! Но чего-то не просчитала… Чего? Себя! Себя она не просчитала… Как там говорила Софья? Ход «вразрез» меняет всю картину. Но он и человека меняет в этой картине… Разве смогла бы она, неизменная, не обманутая Спириным, заново сойтись с Олегом?
За окном темнело. Фасады домов, занавешенные прозрачным туманом потемок, тускло озарялись зажженными, разбросанными по этажам окнами. Свет в окнах в теперешней мгле почему-то казался желтее и робче, чем обыкновенно. Казалось, не лампочки, а свечи горят в квартирах.
Тамара вспомнила длинную свечу на чайном столике у Олега, а потом — свечи в подсвечнике, в церкви, перед иконой Богоматери; неведанное ранее чувство тепла пришло откуда-то изнутри, из-под сердца…
Скоро Тамара поднималась по лестнице в маленькую удобную квартирку Олега. Волновалась, подбирала слова, которыми объяснит свой нежданный приход. В какие-то мгновения у нее появлялось необоримое желание тут же, с порога, высказать ему: «Спаси меня, Олег! Избавь меня от обмана, от моего страха… От Спирина, от Курдюмовых, от меня самой… Я была так доверчива и неопытна, что натворила много ошибок… Я больше не буду… Ведь и ты, и учитель твой Лу доказываете, что если любовь приносит кому-то зло, это уже не любовь. Любовь должна приносить людям радость. Вот и научи меня так любить…»
О будущем ребенке Тамара решила ничего не говорить. Если Олег от нее «без ребенка» не откажется, то с дитем станет любить еще сильнее и с разными Курдюмовыми впоследствии путаться не будет, а если и будет, то Тамара уже ученая, не заметит, да и измена от Олега — не то, что от Спирина, не тот случай…
Но никаких объяснений Олегу не потребовалось. Он открыл дверь, увидел растроганную Тамару, и ее искупительные слезы в глазах, вероятно, все объяснили ему; он обнял ее и смело сказал:
— Теперь я тебя никуда не отпущу…
Глава 13
Прошло несколько решающих дней этой затянувшейся слякотной весны…
Как-то поздним сырым вечером, от которого хочется поскорее сбежать под кров, на железнодорожном вокзале в ресторане, недорогом и давненько не ремонтированном, так что истрескались квадратные колонны в кремовом колере, сидел за пустым столиком офицер в чине капитана с эмблемами танкиста в петлицах. От безделья, в ожидании официантки, он вертел в руках фужер. Сбоку к столику подошел человек в сырых разбухших ботинках, в сером пиджаке и в темно-фиолетовой рубашке — невыигрышного тона.
— Можно? — негромко и равнодушно спросил он капитана.
— Пожалуйста, — без любезности отвечал военный.
Теперь они делили ожидание вдвоем. Молчали. Пришедший к беседе был пока явно не расположен: смурый, с потупленными глазами; в небритом лице измученность — вероятно, от дороги, пересадок, томления у билетных касс, от прочих вокзальных неудобств. Капитану не хотелось тревожить его вопросами. Молчали они и после того, как официантка в кружевном кокошнике и белом переднике, на поясе которого висела на леске бутылочная открывалка, приняла заказ. Первыми словами они перекинулись лишь под водку: сидеть напротив и пить поодиночке для русского человека не с руки. Они подняли налитые рюмки, кивнули друг другу.
— За ваше здоровье, — сказал капитан.
— Взаимно, — ответил его сосед.
Выпили, стали закусывать салатом.
— Проездом? — спросил капитан, начиная испытывать размягченность от теплого воздействия водки.
— Нет. Мимо шел. Выпить захотелось, — ответил ему сосед, посмотрев большими грустными голубыми глазами.
Это был Спирин.
«Умный мальчик» — говорили про него в детстве; «парень что надо» — так оценивали его в юности; «клевый чувак» — на молодежном жаргоне называли его в пору студенчества; «хороший мужик» — в последние годы характеризовали его сослуживцы. Спирин и в самом деле был человеком достаточно умным, понятным и широким. Бог дал ему красоту лица и ладность осанки, нормальное здоровье, выдержанность и рассудочность натуры.
На своем пути он не встретил людей, которых бы люто, непрощающе возненавидел, врагов то есть; со многими он спаял дружбу и легко сходился и с молодым, и со старым. Если где-то в компании разговор обрастал политикой, он толково поддерживал его, недаром историк; если говорили о модном литературном авторе, он что-нибудь у него непременно читал; если кто-то предлагал ему сразиться в шахматы или на символический проигрыш в преферанс, он не отказывался и играл недурно; если в каком-то театре потчевали выразительной премьерой, он заглядывал туда, но при этом успевал азартно следить и за хоккейным чемпионатом.
Он жил полнокровно, определенно и достойно, оттого и слыл «хорошим мужиком». Некоторые еще прибавляли, обычно с завистью: «Сердцеед… Бабам очень нравится». Это было истинно: женщин он к себе располагал, но бабником все же не был.
Он сближался с несколькими женщинами, но это не было спортом, развратом и сладострастием; легкие увлечения, как правило, потихоньку тускнели и мирно умирали либо переходили в дружеские отношения. В брак он вступил человеком зрелым, по обоюдной любви, с расчетом на долговечность и незыблемость семейных уз. А что до встреч со Светланой Курдюмовой, так это было нечто вроде вкусного гарнира — прихоть мужского себялюбия и некое утверждение мужской гордости. С его данными, с его возможностями вроде бы было непростительно не иметь веселенькую милашку-любовницу — для полноты жизни…
К тому же увлечение Курдюмовой у него шло вроде как по инерции, осталось из дотамариного прошлого — полулюбовная-полудружеская страстишка… Конечно, если бы Спирин почувствовал, что его отношения со Светланой грозят его семейному благоденствию, он тут же бы все исправил: ублажил бы Тамару, а любовнице просто и коротко объявил: «Увы, Светик, я женат. Семья есть семья, сама понимаешь. Останемся друзьями. Ну… давай на прощание свою лапку, Светик…» (С женщинами он всегда предпочитал шутливо-любезный слог, но никогда не сюсюкал с ними, не выворачивал им свою душу наизнанку и сам не лез в душу к ним.) Однако Спирин этого не почувствовал и таких слов не произнес…
В первый момент, когда до Спирина дошли вести, что его хочет видеть некий господин из Ясногорска с известной ему фамилией Курдюмов, он воспринял это с некоторым недоумением и досадой. «Эх, Светик, — искренно посочувствовал он своей ученице. — Неужели ты проболталась своему мужу? Осмотрительнее надо быть. А уж если попалась, лисой нужно виться. Подозрения не усугубляют, их заглаживают…»
Спирин не хотел думать о том, что нить из семьи Курдюмовых не только тянется к нему, но и крадется к Тамаре. Позднее причастность Тамары к этой истории утаить не удалось: люди слишком любопытны и дотошны, когда дело доходит до семейных разладиц. Впрочем, все перипетии в семье Курдюмовых Спирина мало интересовали, ему было не до них…
По возвращении из Санкт-Петербурга, из командировки, родной дом встретил Спирина пустотой и неуютом. На столе в комнате он нашел записку Тамары: «Я больше не могу любить тебя, Спирин. После твоего обмана я не смогла сохранить семью. Я беременна от другого. Не ищи меня. Прощай». Рядом с запиской лежало обручальное кольцо Тамары, которое показалось Спирину каким-то очень маленьким и чужим.
Поделиться книгой: