Женское счастье

— Хитрец! — сказала Тамара и больше не пробовала проникать к нему в душу. Да и не нужно! Ведь Спирин этим вечером был с ней таким добрым, таким домашним, таким Тамариным и, казалось, таким беззащитным перед распущенностью Курдюмовой.

«Не отдам! — мысленно твердила Тамара своей сопернице в этот вечер. — Ни за что его не отдам. Нет!»

Поздно вечером Тамаре позвонила Софья. У нее продолжалась бесконечная бессонница, и она просила посоветовать для покупки какое-нибудь снотворное, а лучше всего — прийти к ней в гости со снотворным.

Разговор и вовсе был бы обыкновенным, если бы Тамара вдруг не спросила Софью (Спирин, понятное дело, этого разговора не слышал):

— Если ты боишься экстрасенсов и магов, тогда сходи к бабке. Бабкам, лекаркам ты доверяешь?

— Бабкам-то я доверяю. Да только тех, кто умел по-настоящему лечить, уже на свете нет.

— Есть, — сказала Тамара. — Только я сперва на себе хочу проверить ее силу, а потом и тебя к ней сводить.

Софья обрадовалась, но вскоре разговор принял иной оборот:

— По правде сказать, — мягкий голос Софьи, умевшей вести телефонные беседы по часу, лился из трубки, — главное не лекарство, а психология. Ты помнишь, Тамарочка, как я курила? Целую пачку в день. Я же вся пропахла никотином. Фу-у!.. И чего только я не перепробовала! Таблетки, антиникотиновые жвачки. Даже кодирование, стыдно признаться. А что, думаешь, помогло?

— Что? — слегка позевывая, поторапливала Тамара.

— Книжка. Художественная литература. Я и автора-то не помню. Но воздействие оказалось целительным… Там, знаешь, что главное? Главное — собраться с духом и переменить ход. Это как в шахматах: один ход, и вся позиция на доске совсем другая… Там, в той книжке — она импортная какая-то, я даже имен героев не запомнила — Грета, кажется… И эта Грета, девушка-бесприданница, встречалась со своим возлюбленным и надеялась выйти за него замуж. А он все медлил и медлил… Она бегала к нему на свидания, мучилась, ждала его, была покорной. Но как-то раз сказала себе: «Стоп, деточка!» И не пошла на свидание. А потом врезала ему, своему жениху, пощечину, когда он стал накатывать на нее…

— Чем же все кончилось?

— Она вышла замуж за какого-то офицера и нарожала ему уйму детей… Но дело не в этом. Отвергла один раз своего ухажера — и с глаз пелена упала. Всего один ход — и картина совсем другая. Главное — ход должен быть вразрез… Ну так что, ты завтра придешь ко мне в гости? С таблетками, разумеется.

— Нет, — усмехнулась Тамара. — Нет, не приду. Я сделаю ход вразрез…

Я завтра уезжаю в командировку на целый день и вернусь поздно…

Прежде чем лечь спать, Тамара позвонила в справочную службу города и узнала, когда отправляется первый автобус до Ясногорска.

Глава 8

За окном междугородного автобуса — поле. Пустынно и снежно это поле, и скользит по нему взгляд почти без запинки, только на бугорке, точно на волне, колыхнется. Даль за полем сумеречна, синевата. Должно быть, там леса, дремучесть, но разглядеть ее покуда трудно: солнце взнялось лишь желтой краюшкой обочь поля — не разгорелось, не разалелось среди надгоризонтной мутной хмари. Рано.

— Куда это ты ни свет ни заря? — удивился Спирин на Тамару, поднявшуюся в сонные утренние потемки.

— Мне сегодня нужно на базу за товаром. Пораньше просили, — ответила она. — И вечером я приду поздно.

— А вечером куда?

— Мне надо к девчонке одной, мы учились вместе.

— Хорошо, что не к мальчишке, — зевая, пошутил Спирин, хотя так-то шутить в его положении, казалось бы, не следовало.

… «Да черт знает, что у него за положение», — думает Тамара, обмеряя взглядом огромный белый клин, бегущий ближним краем под колеса автобуса. На пассажиров она старается не смотреть: вдруг кто-то опознает — и раскроется ее тайная вылазка в Ясногорск.

В сумочке у Тамары — заговоренная соль. Соль — надежда и причина поездки. «Почему я должна страдать? — мысленно оправдывает Тамара свое запланированное шаманство. — У нее свой муж есть. Пусть его любит…»

Плывет в утренней дымке, подкрашенной желтизной раннего солнца, мимо окон поле. Украдкой вздыхает Тамара: «Муж… Любовь…» — и вспоминается ей жизнь дозамужняя, когда ни Спирина, ни любви — обузы этой, когда вольно, как ветру над белой огромностью поля. Первый раз искренно пожалела, что замуж вышла… Ехала, вспоминала родной дом, мать, село, что раскинулось над рекой Волгой близ Костромы.

Как тогда счастливо жилось!

Может быть, светлая мечта и ожидание счастья — самое важное в жизни. А мечтаний и ожиданий счастья в ту пору было так много! И главное, эти мечты еще никто не мог опровергнуть!

…А ведь жилось тогда на самом деле нелегко, бедно. Мать рано овдовела, а Тамара и Юрка, младший брат, после преждевременной кончины отца стали полусиротами. И если Тамара отца еще помнила, то Юрка его почти не запомнил и никогда не вспоминал. Мать работала не покладая рук, и Тамара, видя ее усталую, разбитую, очень жалела, взваливала на себя хозяйскую женскую мороку. Но, пожалуй, больше всего она жалела — до боли в сердце жалела — младшего брата.

Считая себя взрослой, она вела за братцем пригляд и все сокрушалась: ведь Юрка — мальчишка, худо ему без отца. Да и рассеянный он какой-то, хоть и добрый, но разболтанный. Печь, бывало, затопит, а вьюшку открыть забудет. Дым в доме — закашляется, глаза от слез блестят, трет их кулачками, печку ругает…

Или, бывало, Тамара на сэкономленные деньги — по копеечке собирала — купит ему в подарок альбом для рисования и акварельные краски, а Юрка в тот же день, за один вечер, изрисует весь альбом от корки до корки — все какие-то пушки, пистолеты, танки — посмотреть не на что. Тамаре жалко денег, отданных за альбом, альбом-то уж и кончился, но Юрку она никогда не упрекала за такое искусство, да и запах акварельных красок ей самой очень нравился, сама любила рисовать, в район на выставки художественные ездила…

А однажды под ответственность и под полное опекунство Тамары удалось взять Юрку в школьную туристическую группу — на теплоходе по Волге, от Костромы до Волгограда.

Какая красота была! Даже ночью спать совсем не хотелось; Тамара любовалась на реку, не смыкала глаз и не отрывалась от иллюминатора. Ехали в третьем классе, в трюме, там не окна — иллюминаторы. А главное, Юрка — как он ликовал, говорил, что обязательно станет моряком.

На судне Юрка познакомился и подружился с каким-то черноголовым, курчавым мальчишкой. Оказалось — цыганенок, едет с табором куда-то под Астрахань. Тамара глаз с брата не спускала, боялась — вдруг цыгане заманят, околдуют доверчивого паренька, украдкой увезут с собой «в рабство»… Но еще тогда, давно, на том незабвенном судне, когда зорко следила за братом, Тамаре думалось о будущем: вот бы родить сына, ухаживать за ним, приглядывать. Сына бы она воспитала не так, как Юрку. Юрка хоть и незлобивый, честный, но уж больно несобранный и учится с тройки на двойку, а у нее бы сынок учился только на «отлично».

Юрка теперь служил в армии, он уж совсем мужчина. Когда он уходил в армию, Тамара расплакалась, будто и не младшего брата отправляет в рекруты на далекую чужую сторону, а единственного сына…

На проводинах интересный случай был: Юрка сказал своей девчонке, с которой дружил последние годы: «Ты меня не жди. Нечего мучиться, гуляй сколько хочешь. Я все равно жениться не собираюсь. Я вообще жениться не хочу!» Рисовался, конечно, храбрился по молодости. Жениться он не хочет! Женится! Никуда не денется…

Так раздумывала Тамара, чередуя далекие картины из жизни с ближними. А что? Ведь заявка Юрки не так уж глупа. Вот и Софья живет одна, замуж даже ни разу не выходила. А когда ее подруги и родственники начинают ныть: «Соня, чего ты замуж не выходишь? Тяжело одной жить. Как нам тебя жалко», Софья взрывается — и в штыки: «Глупые! Вы себя пожалейте! Себя! Одиночество — это просвет для женщины…» И те, разумеется, не правы, кто хочет Софью насильно сосватать, и в рассужденьях Софьи есть какой-то изъян, есть…

И тут Тамара спросила саму себя: а что, если бы повторилась ее ситуация? Пошла бы она замуж за Спирина? Наверное, еще бы подумала. Не кинулась бы так — словно в омут. Может быть, и не пошла… Но от его любви не отказалась бы. Нагулялась бы с ним вволюшку, как его студенточка… Ах, как нелепо, вздорно все это!

Много разных дум передумала Тамара в дороге, много переворошила воспоминаний. Но надо всем висела одна забота.

* * *

Найти улицу Дружбы в Ясногорске трудов не составило: улица — в самом центре. Но в дом номер девять Тамара сразу не пошла: духу с первого подхода не хватило — решила присмотреться, взглядом отыскать окна курдюмовской квартиры.

Дом старинный, дохрущевской эпохи, с высокими большими окнами, по фасаду — венки и гирлянды лепнины. «Вот эти», — вычислила Тамара несколько окон в третьем этаже и мысленно, раздернув гардины в окнах, осмотрела меблировку курдюмовского жилья; вернее, здесь, на тротуаре под окнами, которые магнитили ее скрытный взгляд, она поверила своей версии о достатке Курдюмовых. Подумала: «С жиру она бесится…» Словно если бы Курдюмовы жили в бараке или в деревянной избе, то у Курдюмовой было бы больше притязаний на разгульную жизнь, на чужого Спирина… «Чего ей не хватает, гадине?» Мысли эти придали решимость.

Вскоре Тамара оказалась в сумраке нужного подъезда. Ступала по лестнице носочками, чтобы не разбудить гулкой пустоты, робела, даже вслушивалась в шорохи своей одежды. Она поднялась на третий этаж, тихонечко расстегнула сумочку, нащупала рукой соль в старой и оттого бесшумной газете, взяла горсть. И уже лишние крупицы нечаянно посыпались дробью на кафельные квадраты пола, как вдруг дверь, что напротив курдюмовской, отворилась.

На площадку вышел высокий пожилой человек в бушлате воинского покроя и офицерской шапке со следом от кокарды, вероятно, из отставников, с детскими санками в руках. У него было продолговатое лицо, седые мохнатые брови и седые мохнатые усы; во рту дымилась только что прикуренная папироса. Следом за ним — в черной шубке, в черной, в форме шлема, шапке и коротких новеньких валенках — малыш, который, казалось, и не вышел, а выкатился колобом, ибо зимняя толстая одежда придавала ему некую округлость, с которой вполне сочеталось его щекастое лицо.

И отставник, и малыш, появившиеся столь не ко времени, вопросительно воззрились на Тамару.

Тамара упрятала свой стиснутый кулачок с солью в карман, а другой рукой надавила на кнопку звонка курдюмовской квартиры.

— Вам кого трэба? — тут же спросил сосед, выдернув изо рта папиросу.

— Мне Курдюмовых, — волнуясь, ответила Тамара. — Светлану Викторовну, — прибавила для убедительности, зная, что это безопасно.

— Нэма ее сеходня. На экзаменах она в областном хороде, — по-южному размягчая в словах «г», объяснил отставник. — А вы хто будете?

— Я?… Я из Госстраха, — соврала Тамара.

— Вам тогда с Хеннадием надо повстречаться, с мужем ее. Он туточки в соседнем доме работает, в телеателье… А это сын их, Кирилл. Со мной днюет, покеда мать в отъезде, — указал он на выступившего вперед малыша.

Тамара посмотрела на малыша и на мгновение оцепенела. Он остро, больно напомнил глазами свою мать — такие же темные, большие, как на студенческой карточке Курдюмовой. И некоторая задиристость в малышовом взгляде: что за гостья тут к нам?

— Когда она приедет? Не знаете? — обратилась Тамара к соседу, чтобы скрасить в словах свою растерянность, не затянуть молчание до подозрительности.

— Послезавтра прибудэт… Да вы с Хеннадием переховорите. Тут рядом. Он хлавный там, директором в телеателье.

— Хорошо, я зайду, — быстро ответила Тамара, скользнула осторожным взглядом по пытливому толстому лицу Курдюмова-младшего и пошла по лестнице вниз.

Сорвалось! Как все по-дурацки сорвалось! Хотелось взвыть от отчаяния.

— Можэ, проводить вас? — окликнули ее сверху.

— Нет-нет, спасибо. Я сама найду, — отозвалась Тамара и, чтобы не попасть под опеку услужливого отставника с воспитанником, убыстрила шаги.

Во дворе дома лежала тень — холодная, гнетущая, чуждая тень… И все вокруг было чуждое: этот дом, эти строения незнакомого города с дымной трубой на горизонте, эти отталкивающие своей зимней обмертвелостью деревья, эти заснеженные скамейки, на которых следы чьих-то ног, эти вороны на проводах, этот воздух, наконец — жизнь семьи Курдюмовых, в которую угораздило Тамару впутаться.

Тамара даже сама себе показалась чуждой — увидела себя со стороны и ужаснулась: зачем она здесь? ради кого? ради чего? Ей было сейчас очень горько, хотелось вышвырнуть прилюдно эту беспомощную соль, которую подсунула ей бабка Люша, хотелось со всего размаху ударить Спирина сумочкой по лицу, а потом убежать от всего и всех куда-нибудь подальше, лучше — в свое село, и спрятаться там где-нибудь в запечье…

Солнце вырвалось из-за угла и отсекло тень. Но не просветлило душу. И горечь обиды вдруг заговорила в Тамаре дерзким, норовистым бабьим голосом, наущая: «К нему иди! Ей смеяться, а тебе страдать?… Понадежнее соли будет. Пусть знает! Пусть следит!» Задумка эта вынашивалась Тамарой уже давненько, но действенный черед ее наступил только сейчас, подстегнутый обозленностью.

Без особой решительности, но и без колебаний Тамара вошла в учреждение, где свойственный канифольно-пластмассовый запах, а в интерьере — пыльные внутренности вскрытых телевизоров и синяя рябь экранов.

— Можно? — спросила Тамара, приотворив обитую кожей дверь с директорской табличкой. (Секретарша в небольшой приемной, когда к ней обратилась Тамара, может ли она увидеть директора, ничего не ответила, занятая работой на компьютере, кивнула на эту дверь.) — Можно? — еще раз, убедительнее, повторила Тамара.

Человек, сидевший за столом, разговаривал по телефону и что-то черкал на листе бумаги. Он вялым, неприветливым кивком указал на стул, не промолвив по адресу посетительницы даже ответное «здрасьте».

У Тамары выдалось время разглядеть хозяина кабинета, невольно сличить его черты с недавно встреченным малышом. У него был мягкий круглый овал лица со штрихом двойного подбородка, красноватый крупный нос и небольшие неулыбчивые губы; волосы — откровенно рыжие — мелкими волнами утекали назад от высокого открытого лба и наметившихся залысин; на толстых веснушчатых руках — золотистая поросль. То, что галстук на шее у него был бесцеремонно ослаблен, что, невзирая на посетительницу, он говорил по телефону с руганью: «Скотина он, а не депутат!..», и что на столе у него — дорогой письменный прибор с Останкинской телебашней в миниатюре, давало какое-то основание считать его человеком с администраторской хваткой и властолюбивым нравом.

Когда телефонный разговор кончился, хозяин кабинета перестал пачкать лист, и глаза его без любопытства остановились на посетительнице.

— Что у вас? — скучно спросил он.

— Вы Курдюмов? — произнесла Тамара тихим голосом.

Выдержав паузу, хозяин кабинета ответил:

— Да. — Некоторая тревога проступила на его лице: он, вероятно, почувствовал, что посетительница не из привычных жалобщиков-клиентов, которые ходят с попреками на телемастеров.

В дверь кабинета тем временем без стука и приличествующих слов вошел длинный патлатый парень в синем халате с надорванным карманом, из которого торчала отвертка, заговорил на ходу, протягивая Курдюмову какую-то бумагу.

— Этих деталей, Геннадий Сергеич, на складе нет. Пусть они сами достают, я им не обязан…

— Уйди! — негромко, но грубо пресек его Курдюмов. — Занят. Не видишь?

Парень на полшаге остановился, перепуганно покосился на Тамару, а через секунду его как ветром сдуло — директор, видать, с подчиненными не цацкался. «Что же вы так жену-то распустили? С ними вы вон какой», — мысленно укорила Тамара Курдюмова, который смотрел на нее уже и раздраженно, и недоверчиво.

— Вы жена нашего уволенного шофера? — быстро спросил Курдюмов и, казалось, очень хотел, чтобы ему ответили утвердительно.

— Нет, — покачала головой Тамара и замолчала. У нее было ощущение, что придется говорить ему о смерти близкого родственника… — Я приехала из-за вашей жены, — наконец сказала она.

— Что с ней? — встрепенулся Курдюмов.

— Нет, вы не беспокойтесь, с ней ничего, все в порядке, — поспешно ответила Тамара, но споткнулась: — Вернее, я не так сказала… — Она опять помедлила. — Она у вас очень хорошая, наверно. Красивая, видная… Но, видите ли…

— Да чего вы быка за хвост тянете? — поторопил Курдюмов.

— Мне бы хотелось, чтобы она перестала учиться в университете.

— Что? С чего это вдруг?

— Я не против ее учебы вообще. Мне бы не хотелось, чтобы она училась в том университете, где преподает мой муж.

После этих слов в кабинете как-то враз ощутилась духота, почувствовался кисловатый запах припоя. Курдюмов сидел неподвижно, взгляд его шатался по столу. Может быть, Курдюмов что-то искал, хотел на чем-то сосредоточиться.

— Как это понимать? — вдруг выкрикнул он. — Что за намеки?

Тамара вздохнула, виновато склонила голову:

— Я хочу повторить только одно… Вы поймите меня правильно… У вас семья, ребенок… Я не хочу, чтобы мой муж мог помешать вам… И не хочу, чтобы ваша жена мешала мне… — прерывисто говорила Тамара.

Ей было жаль себя, очень жаль себя, униженную, обманутую мужем, с которым и жила-то еще не более полугода, но уже через минуту разговора ей стало еще более жаль того, кому открывала глаза…

Курдюмов уже не выглядел ни полнотелым, ни самовластным. Он скоро сдал, осунулся: вылиняла румяность с лица, толстая шея одрябла, стыдливо сузились и впали глаза — его как будто проткнули и выпустили из него и здоровье, и гонор.

— У них что-то серьезное? — тихо, стыдливо спросил Курдюмов.

У Тамары хватило разума и снисхождения к этому человеку, вернее, она вспомнила того малыша, толстощекого Кирилла, сына Курдюмовых, и пожалела его:

— Думаю, что нет… Если бы у них что-то было серьезное, я бы не приехала предупредить… — И вдруг добавила для утвердительности: — Я бы ушла от него…

— Понятно, — тяжело шепнул Курдюмов.

Тамара поднялась со стула, чувствуя, что лишних вопросов-расспросов от Курдюмова ей не нужно. Курдюмов тоже встал. Опершись кулаками на свой стол, выглядел суровым, набыченным.

— Извините меня, — сказала Тамара. — Извините, пожалуйста. — Пошла к выходу, но прежде, чем уйти, обернулась. — Я очень прошу вас: никому не говорите, что я приезжала. Мне кажется, если никто не узнает о нашем разговоре, всем будет лучше… Обещайте мне.

Он молчал, как будто не слышал. Стоял все в том же окаменении.

— Обещайте мне, — потребовала Тамара.

— Не беспокойтесь: я вам обещаю, — устало ответил Курдюмов, не поднимая на нее глаз.

— У вашей квартиры я встретила соседа… из квартиры напротив. Мне пришлось сказать, что я из Госстраха… Извините меня.

— Постойте… — остановил ее Курдюмов. Тамара встретилась с ним взглядом и внутренне содрогнулась: в его глазах застыли стыд и вместе с тем готовность бороться против этого стыда, который навесила на него Тамара. — Ладно, я сам во всем разберусь… — отказался он от каких-то намерений.

В это время на столе зазвенел телефон. Курдюмов не потянулся к трубке. Так Тамара и оставила его одного — со звонками бессердечного телефона.