Письма Ю. К. Терапиано В. Ф. Маркову (1953–1972)

Однострочные стихотворения сродни им.

Вышло много книг: «На Парнасе серебряного века» С. К. Маковского, «Ад» в переводе Б. Зайцева356.

Сличал тексты – смысл и интонации Данте в ритмической прозе куда лучше, чем в стихотворных переводах, а стиль и звук, конечно, пропадают.

И как устарел Данте! Ну кому сейчас скажет что-либо (кроме поэтических образов) его ад, черти, физические муки и все те люди, с которыми Данте сводил счеты?

Лишь Паоло и Франческу, да еще Уголино, мы можем живым чувством пережить…

А вот Гомер – вечен:

По утрам читаю Гомера,

Мяч взлетает в руках Навзикаи…357

Что у Вас хорошего?

У нас холода и «вечера памяти» – все о мертвых, в обстановке зимней смерти природа – тут, пожалуй, «Ад» ближе, чем «Одиссея»!

Желаю Вам всего самого доброго, прилагаю поздравление Вашей супруге и Вам с Новым годом и с праздниками.

Ваш Ю. Терапиано

68

16.VII.62

Дорогой Владимир Федорович,

Я только что перенес «новую» болезнь: «virus» в левом легком, с очень высокой температурой, и теперь «поправляюсь» – очень еще слаб.

К счастью, заболел я через два дня после моего вечера358, который был 16 июня, а не до него.

Вечер прошел очень удачно морально и материально, публики было очень много, собирался поехать к морю в Dieppe, а вместо этого – слег…

Читал я обо всех умерших поэтах эмиграции – «Судьба поэтов»: – получилась такая трагическая картина, что невольно начинаешь ужасаться: Гронский359, 24 лет, «надежда» – первая жертва «зловещей сей цевницы»360 – погиб, раздавленный поездом; 2-я – Поплавский (отравлен); Ходасевич – литературное самоубийство (бросил писать) + мучительная смерть; Цветаева – повесилась – и т. д.

Маковский умер тихо – видимо, заснул – он ничем не болел, говорил с трудом по телефону, затем (днем) прилег отдохнуть на диване – и не проснулся. В его книге много интересного, но о Блоке и о Гумилеве – вздор.

Лозинского361 я большой почитатель тоже, но у Зайцева, благодаря прозе – точнее. Впрочем, кому нужна точность? Разве тем, кто изучает тексты переводов…

Всякий же перевод, вообще, как говорят французы – «est une trahison»362.

Посылаю Вам отзыв о Дукельском и о Вашей статье363. Если Вам не трудно, передайте потом эту статью Дукельскому.

Не представляю себе хлебниковских стихов в английском переводе и очень интересуюсь Вашей работой.

Болезнь – уже почти месяц – лишила меня всех развлечений: и «приездов из Америки» (не мог видеться с людьми), и ряда планов (сил нет писать) и, наконец, моря, к которому чувствую все притяжение моей (по отцу) «средиземноморской расы».

Прочел воспоминания Эренбурга – о Киеве, об О. Мандельштаме, о наших поэтах-киевлянах и о делах того времени – мне это все очень знакомо – напишу кое-что «к делу». Кстати, Эренбург забыл одно обстоятельство – свою работу в «Осваге» (Добровольческое информбюро) в Ростове в 1919 г., где писал такие правые статьи, что даже офицеры морщились364. Об этом, конечно, нельзя говорить – зачем подводить его, но «из песни слова не выкинешь».

Жена и я шлем Вам и Вашей супруге наш сердечный привет.

Ваш Ю. Терапиано

Ирина Владимировна тоже работает, болеет, сейчас – пишет стихи (новый цикл). Просит передать Вам привет.

69

25.IX.62

Дорогой Владимир Федорович,

Я чувствую себя теперь лучше и к морю все-таки съездил – это для меня единственное удовольствие – раз в год.

Принялся, как и Вы, за обычное, теперь уж нужно стараться дожить до следующего лета.

Жду Вашу книгу о Хлебникове, но боюсь, что сего поэта, которого и по-русски не всегда можно понять, по-английски мне будет читать трудно – ведь теперь, в «Доме», совсем у меня нет практики, да и годы – язык забывается. Но, Бог даст, как-нибудь справлюсь!

Дукельский, конечно, поступает плохо, если так спешит со второй книгой365.

Ему бы попробовать «стихи вообще», а не только послания.

Не все здесь одобрили и послания, слышал, что Адамович ими не очень доволен366.

Дукельский, видимо, обиделся на меня за то, что я осудил его юмор: но, право же, не очень он у него острый!

Мешает и то, что читатель не знает 2/3 тех, над кем он должен смеяться… и вообще, за редчайшим исключением, эпиграммы живут не долго – кроме «специалистов», например, кому интересны сейчас даже Бунин с его эпиграммами или словечки З. Гиппиус?

Вы вряд ли читали статьи о «Музе Диаспоры»367 – говорю не о глупой и грубой мазне Рафальского, но о статье Анстей – с Рафальским я, конечно, говорить не собираюсь.

Посылаю Вам статью «О “музе” и “ноте”»368.

Часть фактическая, относящаяся к Анстей только, конечно, Вам не будет интересна, но «о ноте» – иное дело.

Дело в том, что «ноту» представляют в пересказе, часто в нарочитом, – отраженную в кривом зеркале.

Прежде всего, «нота» не «парижанка», а «петербуржанка» – и довольно старая по возрасту, – все это я старался показать, чтобы наконец прекратить это досадное недоразумение.

Вот и Дукельский тоже – на «ноту», и Моршен, в свое время, – а, собственно говоря, против чего, против кого? – Пожалуй, против себя… Ну, да оставим сейчас «ноту», и так я о ней расписался.

Новостей здесь пока не много, почти никого нет. Унылый путешественник Померанцев угощает нас в «Русской мысли» своими путевыми наблюдениями, Глеб Струве пишет письма в редакцию – все в порядке!

Вчера Ирина Владимировна уехала на месяц в Luchon – долечивать уши и кое-что «новое» (увы!).

Кстати: получаем (и она, и я) очередной перевод «Фонда» + 25 долларов «по поручению С. Лифтона».

Удивление и приятное переживание, – почему он вспомнил? Но, во всяком случае, хорошо, что вспомнил. Спасибо Вам, ведь это Вы его «дали».

Послали ему, как водится, благодарность.

Очень плохо, что до сих пор никто не собрался издать книгу стихов Г. Иванова.

Собирались «Мосты», но так и не собрались.

А Смоленская уже нашла все необходимое для посмертной книги В. Смоленского369.

Желаю Вам всего доброго, Ирина Николаевна просит передать Вам от нее привет.

Ваш Ю. Терапиано

70

12.XI.62

Дорогой Владимир Федорович,

Прилагаю вырезку из «Русской мысли»370. Это, конечно, «отзыв», а не серьезный разбор, скорее «около», чем «по существу», но здесь большинство поэм Хлебникова, которые разбираете Вы, так и остаются неизвестными, текстов нет – куда при таких условиях углубляться!

Пролетел на мгновение Дукельский – его Софья Юльевна Прегель привела в прошлую среду в «литературное кафе» около «Русской мысли».

Дукельский – красив (чем-то напоминает Смоленского лицом).

Читал же своих стихов он столь много и времени было столь мало (Дукельский спешил на другое свидание, и вообще было уже поздно), что впечатление осталось поверхностное, скорее – приятное, но ни о чем не удалось поговорить серьезно.

А тут еще Дукельский с Ириной Владимировной занялись разговорами о сценариях…

Узнал только о Вас, что у Вас хороший голос и что Вы очень музыкальны.

Т. к. Дукельский записывал, «что передать в Los-AngeIes’e», то я продиктовал: 1) «Аристарх» – это я, а не Ирина Владимировна; 2) Зинаида Шекаразина – не псевдоним, а живое лицо; она живет на юге Франции и мне, по бабушке, доводится дальней родственницей. Хотел дать ей возможность писать, но она – увы! – сразу же наступила многим на хвосты и по стилю ее стали принимать за Ирину Владимировну – пришлось «прекратить» (чего она мне, конечно, не простила). 3) Подтверждаю, что и сейчас подписываюсь под моим отзывом о «Гурилевских романсах», которые мне нравятся больше других стихов, о которых я тогда писал в том же фельетоне.

Жду от Филиппова первый том Гумилева – осуществилась наконец моя старая идея: «долг эмиграции – издать его полное собрание сочинений».

Говорили с Дукельским и о положении Ирины Владимировны, и о том, как дать ей возможность закончить воспоминания и иметь дактило-переписчицу.

В «домашней» обстановке Ирине Владимировне писать очень трудно, ее нужно было бы изолировать: нанять в Париже комнату, где бы она могла работать.

Каждый пансионер имеет право три дня в неделю проводить вне «Дома», если у него есть возможность.

Кроме того, Ирине Владимировне нужно обратить серьезное внимание и на свои недомогания, лечиться – и лечиться в Париже, а не у наших врачей…

Дукельский подошел к вопросу по-американски: «Составьте смету, я, по возвращении, кое-что могу сделать».

– Смету? Разве можно составить смету на «помощь»? – Комната в Париже в месяц стоит 15–20 тысяч старых франков (150–200 новых), а дактило берет по страницам. Если на 6 месяцев, то в общем, думаю, нужно долларов 500…

С. Ю. Прегель и другие обещали образовать нечто вроде негласного комитета – может быть, и со стороны Дукельского (и Лифтона?) что-либо реально тоже присоединится?

Мне очень хочется, чтобы Ирина Владимировна могла закончить и «На берегах Невы» (Петербург 1919–1921), и «О, брег Сенский» – 2 тома воспоминаний об эмигрантской литературной жизни. Для последнего могу предоставить ей много материалов, писем, фотографий и т. д. (предназначенных для второго тома «Встреч», которым мне уже 10 лет нет времени заняться). (Ирина Владимировна и Г. Иванов погубили весь свой архив, когда переезжали в Нуёгев и из Hyeres.)

А у Ирины Владимировны выходит очень, очень хорошо и живо, пожалуй, даже живее, чем кое-что в «Петербургских зимах».

Беда в том, что сил у Ирины Владимировны сейчас не хватает, все время болеет, а это тоже отражается на работоспособности. А тут еще всякие люди, разговоры, всякая жизненная и душевная чепуха… а живя в Доме, где есть свыше 145 человек, невозможно оградить себя от вторжения этой чепухи.

Очень интересно то, что Вы говорите «о свержении Парижа». Но сил для этого у них нет, ведь брань a lа Рафальский – плохого вкуса, без чувства меры, мало что дает. Критика не может быть только ругательной, она должна быть и конструктивной, и положительной, а для этого у противников «Парижа» нет знаний, вкуса и настоящих способностей.

«Вашу книгу» – «Музу Диаспоры»? – Неужели же Тарасова Вам ее не прислала? Впрочем, «Посев» очень плохо распространяет и здесь; был свидетелем, как спрашивали «Музу», а ее в «Доме книги» не оказалось, продали все, что было, а нового – не прислали от «Посева».

Рад буду встретиться с Вами в 1964 г.371, «е. б. ж.»372, как писал Толстой в старости.

Ирина Николаевна и я шлем сердечный привет Вашей супруге и Вам.

Ваш Ю. Терапиано

71

декабрь 1962 г.373

Дорогой Владимир Федорович,

Поздравляю Вас с Новым годом и Рождеством Христовым и желаю всего самого доброго Вам и Вашей семье.

У нас была забастовка почты, поэтому все вверх дном и горы писем.

Пишу на карточке, но не хочу откладывать поздравления. Очень люблю Моршена, потому что совсем не знаю его и не состою с ним в переписке. Даже Рафальский не может говорить о «петухе и кукушке»! И никакой потомственный псевдоним не скажет: «как о своих пишет!» С Хлебниковым меня попутал Ходасевич, у него неясно сказано. Рад, что Ваша книга дошла до России.

Дукельского, в сущности, я видел и слушал (он все время читал нам свои стихи) в течение часа – это все знакомство. А о «передаче» – ведь это в шутку я сказал, неужели же Дукельский принял это всерьез?

Желаю Вам всего доброго.

Ваш Ю. Терапиано

А в 70 № «Нового журнала» у Моршена очень хорошее стихотворение374.

72

22.VI.64

Дорогой Владимир Федорович,

С удовольствием встречусь с Вами – наконец познакомимся «реально».

Известите меня, пожалуйста, когда приедете в Париж375, письмом, т. к. «pneu»376 в Gagny не ходят. Лучше всего в первый раз мне приехать к Вам в отель, т. к. мы не знаем друг друга в лицо.

Итак, до встречи.

Передайте, пожалуйста, мой привет Вашей супруге.

Ваш Ю. Терапиано