Личное дело (сборник)

«Чего я только не думала», – сказала она медленно и остановилась. Он наблюдал, затаив дыхание. Наконец она продолжила с отрешенным видом, словно размышляя вслух: «Я пыталась понять. Честно пыталась… Почему же?.. Наверное, по той же причине, что и все остальное… Ради собственного удовольствия».

Он стремительно отошел, затем снова приблизился к ней вплотную, его лицо пылало.

«Ты вроде бы тоже была всем довольна, – гневно прошипел он. – Полагаю, спрашивать, любила ли ты меня, нет необходимости».

«Сейчас я знаю, что была совершенно неспособна на это, – спокойно ответила она. – А если бы и была, то ты, наверное, на мне не женился бы».

«Понятно, что не женился, если бы знал тебя, как знаю сейчас».

Он увидел, как много лет тому назад делает ей предложение. Они поднимались по пологой лужайке. Повсюду на солнце грелись отдыхающие. Тени от густых ветвей неподвижно лежали на стриженной траве. Невдалеке между деревьями фланировали разноцветные зонтики, похожие на неторопливо порхающих ярких степенных бабочек. Приветливо улыбаясь или, напротив, с весьма серьезным видом, мужчины в доспехах своих безупречных черных костюмов стояли рядом с женщинами в светлых летних платьях, напоминавших волшебные сказки о заколдованных садах, где ожившие цветы улыбались зачарованным принцам.

Они шли по пустынной лужайке, и вдруг он остановился, как будто на него снизошло озарение, и заговорил. Он вспомнил, как смотрел в ее чистые глаза, на ее открытый лоб, вспомнил, что, быстро оглядевшись вокруг, не видит ли кто, подумал, что в этом мире, полном достоинств, очарования и чистоты он не может совершить ошибку. Он гордился этим миром. А себя видел одним из его творцов, его обладателей, его хранителей и прославителей. Ему хотелось как следует за него ухватиться, получить от него как можно больше наслаждений, а благодаря несравненным качествам этого мира, его чистейшей атмосфере и близости к небесам, какими он их себе представлял, этот брутальный порыв желания казался ему самым нравственным из всех его порывов. За одно мгновение он пережил все это заново и так явственно представил себе глубину собственного падения, что почти не задумываясь произнес: «Боже! Как же я любил тебя!» В голосе его звучали слезы.

Искренность его слов, казалось, тронула ее: губы слегка задрожали, и, сделав неуверенный шаг навстречу, она с мольбой протянула руки, но тут заметила, что он, поглощенный своей трагедией, совершенно забыл о ее существовании. Она остановилась, руки медленно опустились. А он стоял с искаженным от горьких мыслей лицом и не заметил ни ее движений, ни ее порыва. Он раздраженно топнул ногой, потер лоб и – снова взорвался.

«И что мне теперь прикажешь делать?»

Он снова замер. Она поняла по-своему и решительно двинулась к двери.

«Все очень просто… Я ухожу», – громко сказала она.

Он вздрогнул от неожиданности при звуке ее голоса, бросил на нее дикий взгляд и пронзительно закричал:

«Ты… Куда? К нему?»

«Нет… Сама по себе… Прощай».

Она стала нащупывать дверную ручку, громыхая ей, как будто выходила из темной комнаты.

«Нет… Останься!» – крикнул он.

Она едва услышала его. Хёрви видел, как ее плечо коснулось дверного проема. Она пошатнулась, как от слабости. Менее секунды прошло в тревожном ожидании – они будто балансировали на грани полного морального падения, еще немного – и оба улетят во всепожирающие тартарары. Затем, почти сразу же, он выкрикнул: «Вернись!» – и она отпустила ручку двери. Она повернулась в смиренном отчаянии, как человек, сознательно упустивший последний в жизни шанс; и на мгновение представшая перед ней комната показалась жуткой, темной и безопасной – как могила.

Голос его был хриплым и резким: «Я не хочу, чтобы все закончилось вот так… Присядь». И пока она шла обратно к стулу с низкой спинкой у туалетного столика, Хёрви открыл дверь и выглянул в коридор, оценить обстановку. В доме все было тихо. Это его успокоило. Он закрыл дверь и спросил:

«Ты говоришь правду?»

Она кивнула.

«А жила-то во лжи», – заметил он с подозрением.

«О! С тобой это было нетрудно», – парировала она.

«Ты упрекаешь меня? Меня?»

«Смею ли я? Мне никто, кроме тебя, не нужен – теперь».

«Что ты этим хочешь сказать… – начал он, но сдержался и, не дожидаясь ответа, продолжил, – Я не стану ни о чем тебя расспрашивать. Письмо – это худшее, что ты сделала?»

Ее руки нервно шевельнулись.

«Я должен получить ясный ответ», – сказал он пылко.

«Тогда – нет! Худшее – это то, что я вернулась».

Некоторое время они испытующе смотрели друг на друга в мертвой тишине.

Наконец он сказал назидательно: «Ты не ведаешь, что говоришь. У тебя помутился рассудок. Ты не в себе, иначе бы ты так не говорила. Ты не в состоянии себя контролировать. Даже в раскаянии…» Он замолчал на мгновение, затем произнес тоном врача, говорящего с пациентом: «В жизни нет ничего важнее самообладания. Самообладание – это счастье, достоинство… это все».

Она нервно теребила платок, а он с тревогой наблюдал, какой эффект произвели его слова. Но ее реакция не принесла ему удовлетворения. Разве что, как только он начал снова, она закрыла лицо руками.

«Видишь, к чему приводит недостаток самообладания. Боль – унижение – потеря репутации, друзей, всего, что облагораживает жизнь, что… всякие ужасы», – внезапно заключил он.

Она не шелохнулась. Некоторое время он задумчиво смотрел на нее, нагнетая печальные мысли, вызванные появлением этой опустившейся женщины. Его взгляд застыл и потускнел. Торжественность момента тронула его до самых глубин, он всем существом переживал величие происходящего. И крепче, чем когда-либо, стены его дома, казалось, хранили всю святость идеалов, которым он собирался принести великую жертву. Он был первосвященником в этом храме, суровым стражем догм и ритуалов, вершителем чистого обряда, скрывающего черные сомнения жизни. И он не был одинок. Другие мужи, лучшие из них, охраняли и защищали свои очаги – алтари этой пользительной секты. Он стал смутно осознавать, что является частью необъятной добродетельной силы, что вознаграждает всякое благоразумие. Он ощутил себя носителем мудрости непререкаемой тишины, осененным нерушимой верой, что пребудет во веки веков, и ни проклятия отступников, ни тайные слабости последователей не смогут ее поколебать! Он заключил союз со вселенной неисчислимых преимуществ. Он олицетворял нравственную силу прекрасного умалчивания, способного победить все прискорбные дикости жизни: и страх, и несчастье, и грех, и даже саму смерть. Ему казалось, что еще немного, и он триумфально сметет все призрачные тайны мироздания. Все стало предельно просто.

«Я надеюсь, сейчас ты осознаешь, какое безрассудство… какое безумие ты совершила, – начал он сдержанно и внушительно. – Ты должна соблюдать правила, присущие твоему положению, или же потеряешь все, что оно может тебе дать. Все, что ты имеешь! Все!»

Он повел рукой, и три точные копии его лица, в его одежде, с его сдержанной строгостью и торжественной печалью повторили этот широкий жест, размах которого, обозначив безграничность всепрощения, охватил стены, портьеры, весь дом, все скопление домов снаружи, все эти шаткие и недоступные могилы живых, с пронумерованными, как в тюрьме, дверьми, такими же непроницаемыми, как гранит надгробий.

«Да! Сдержанность, долг, верность – незыблемая верность приличиям. Это – и только это – воздается, только так мы обретаем мир. Все остальное следует подчинить себе – или уничтожить. Все прочее влечет несчастье. Это болезнь. Катастрофа! Нам не нужно ничего об этом знать – это совершенно ни к чему. Это наш долг перед собой – перед другими. Мы в этом мире не одни – и если у тебя нет уважения к достойной жизни, то у кого-то оно еще осталось. Жизнь – дело серьезное. И если ты не соответствуешь самым высоким требованиям, ты никто – это сродни смерти. Это тебе в голову не приходило? Оглянись вокруг, и ты увидишь, как я прав. Неужели ты ничего не замечала, ничего не понимала? Так и жила? С самого детства у тебя перед глазами был пример – каждый день ты могла наблюдать всю красоту, всю благодетельность морали, принципов…»

Напыщенный голос поднимался и падал, будто он исполнял странное песнопение. Глаза были неподвижны, взгляд величественен и угрюм; суровые черты застыли в маске мрачного вдохновения, которое владело им тайно, бурлило в нем, вознося к зыбким вершинам безоговорочной веры в собственную правоту. Он то и дело осенял ее голову своей десницей, обращаясь к этой грешнице с возвышения, и, подобно карающей добродетели, с глубокой и чистой радостью наблюдал со своей крутой вершины, как каждое веское слово бьет и ранит, будто брошенный камень.

«Строгие принципы – это приверженность правилам», – заключил он после паузы.

«А что такое правила?» – спросила она, чеканя каждое слово, не отнимая рук от лица.

«У тебя помутился рассудок! – вскричал он в праведном гневе. – Вот это вопрос! Какая мерзость! Посмотри на себя – и ты увидишь ответ, если, конечно, захочешь его увидеть. Правила – это все, что не оскорбляет общепринятых убеждений. Все, что продиктовано совестью. А общепринятые – потому что они самые лучшие, самые благородные, единственно возможные правила. Они переживут…»

Он не без удовольствия заметил про себя, что речь его отличается философской глубиной, но времени посмаковать этот факт не было: замолчать он не мог, ибо вдохновение, зов благородной истины влекли его вперед.

«Ты должна уважать нравственные устои общества, благодаря которому стала такой, какая ты есть. Быть верной ему. Вот что такое долг. Вот что такое честь. Вот что такое честность».

Он почувствовал сильное жжение внутри, как будто глотнул чего-то горячего. Он шагнул к ней. Она выпрямилась и посмотрела на него; ее взгляд, полный взволнованного ожидания, лишь подогревал в нем ощущение чрезвычайной важности момента. Потеряв контроль над собой, он заговорил необычайно громко.

«Ты спрашиваешь, что такое правила? Подумай только. Кем бы ты стала, если б ушла с этим жутким бродягой?.. Кем бы ты стала?.. Ты! Моя жена!..»

Он увидел в отражении трюмо, как он стоит: в полный рост, с лицом настолько бледным, что с такого расстояния оно было похоже на череп с черными провалами глазниц. Воздев руки, он, казалось, собирается обрушить проклятия на ее склоненную голову. Устыдившись такой неподобающей позы, он поспешно сунул руки в карманы.

«Ах! А сейчас я кто?» – едва слышно пробормотала она будто сама себе.

«Волею судеб ты все еще супруга Алвана Хёрви – необыкновенная удача, я тебе скажу», – ответил он вальяжно. Он прошел до дальнего угла комнаты и, обернувшись, увидел, что сидит она очень прямо, сцепив руки на коленях, и не моргая, будто слепая, смотрит невидящим взором на яркое и ровное пламя в челюстях бронзового дракона.

Он подошел к ней почти вплотную и встал, расставив ноги. Не вынимая рук из карманов, он какое-то время смотрел на нее сверху вниз. Казалось, он переворачивает в голове целый ворох слов, складывая из невыносимого множества мыслей свою следующую речь.

«Ты довела меня до предела», – сказал он наконец. Произнеся это, он вдруг почувствовал, как твердая почва морального превосходства уходит у него из-под ног и волна необузданного гнева на заблудшее создание, едва не отравившее всю его жизнь, низвергает его с нравственной вершины. «Да, уж мне пришлось испытать больше положенного человеку, – продолжил он с праведной горечью. – Это было несправедливо. Что на тебя нашло?.. Что в тебя вселилось?.. Написать такое… После пяти лет абсолютного счастья! Ей-богу, никто не поверит… Неужели ты не понимала, что ты не сможешь просто уйти? Вот и не смогла… Это просто невозможно, понимаешь? Ведь так? Подумай. Да?»

«Да, невозможно», – покорно прошептала она.

Это покорное согласие, данное с такой готовностью, не утешило и не ободрило его, а, напротив, пробудило страх – тот страх, что пробуждается, когда в условиях, которые мы привыкли считать совершенно безопасными, вдруг чувствуется дыхание близкой и непредвиденной беды. Конечно, невозможно! Он это знал. Она это знала. И признала это. Это было невозможно! Тот человек тоже это знал, равно как и любой другой. Не мог не знать. И все же эти двое сплели заговор против его мирной жизни – преступная затея, верить в успех которой у них не было никаких оснований. Никаких оснований! Ни единого! И все ж, как близко… Содрогнувшись, он увидел себя одиноким изгнанником в царстве неуправляемого безудержного сумасбродства. Ни предвидеть, ни предсказать, ни обезопасить себя там нельзя. Ощущение было невыносимым, наподобие того опустошающего ужаса, что охватывает, когда теряешь последнюю надежду. В свете этой мысли бесславный инцидент показался ему полностью оторванным от реальности, от земных условностей и даже от земных страданий; он обернулся мучительным откровением, страшным, разрушительным знанием о слепой дьявольской силе. Он испытал какое-то смутное отчаяние, вспышку безумного желания сдаться на милость этому непостижимому злу, может даже молить о пощаде. Но вдруг пришло осознание несомненности, неизбежности того, что ради продолжения жизни зло надо забыть и решительно отвергнуть, а знание о нем – изгнать из памяти, с глаз долой, как люди гонят прочь из повседневной жизни мысль о неизбежной смерти. Он внутренне напрягся, и в следующее мгновение это показалось ему очень даже выполнимо, на удивление легко, если только строго придерживаться фактов и разбираться в их хитросплетениях, не углубляясь в суть. Почувствовав, что молчание затянулось, он предупреждающе откашлялся и произнес твердым голосом:

«Я рад, что ты чувствуешь это… необычайно рад… ты это почувствовала как раз вовремя. Ты же не можешь не понимать…» – он неожиданно запнулся.

«Да… я понимаю», – пролепетала она.

«Еще бы, – сказал он, глядя на ковер и говоря так, будто размышлял о чем-то другом. Затем он поднял голову: – Не могу поверить… даже после такого… после такого… что ты совершенно… совершенно другая… не такая, как я думал. Для меня… это что-то немыслимое».

«И для меня», – выдохнула она.

«Сейчас – понятно, – ответил он. – А сегодня утром? А завтра?.. Вот что бывает…»

Он вздрогнул, как будто осознав смысл своих слов, и резко оборвал себя. Казалось, что любая цепь рассуждений приводит его в царство беспросветной, неисправимой глупости, вызывает воспоминания о таких вещах и страх перед такими силами, о которых лучше не знать вовсе. Он быстро добавил:

«Положение у меня очень болезненное, затруднительное… Я чувствую…»

Он пристально смотрел на нее со страдальческим видом, как будто страшно угнетенный внезапной неспособностью выражать свои потаенные мысли.

«Я готова уйти, – сказала она очень тихо. – Нужно было лишиться всего… чтобы понять… чтобы узнать…»

Ее подбородок упал на грудь, она вздохнула и затихла. Он нетерпеливого поднял руку в знак согласия.

«Конечно! Конечно! Это все очень хорошо… конечно. Лишилась – да! Но только в нравственном плане лишилась… только в нравственном… это если я тебе поверю…»

Внезапно вскочив, она его напугала.

«Да верю я, верю», – сказал он поспешно, и она села так же неожиданно, как и поднялась. Он продолжил снулым голосом:

«Я так страдал и все еще страдаю. Тебе не понять, как сильно. Так сильно, что когда ты предлагаешь разойтись, я почти готов… Но нет. Есть долг. Ты позабыла о долге, я же никогда не забывал. Клянусь небесами, никогда. Но в подобных отвратительных обстоятельствах суждения людей утрачивают твердость – по крайней мере на некоторое время. Понимаешь, мы с тобой – во всяком случае для меня – мы с тобой – едины перед лицом всего мира. Так и должно быть. А мир прав – в главном, это точно, иначе он не мог бы, не мог бы стать таким, какой он есть. И мы – часть этого мира. У нас есть долг перед людьми нашего круга, которые не желали бы… Не желали… Э-э».

Он запнулся. Она смотрела на него во все глаза, чуть приоткрыв рот. Он снова забормотал.

«Боль… негодование… Еще и поймут неправильно. Я уже и так настрадался. Но если не было ничего непоправимого, как ты уверяешь… Тогда…»

«Алван!» – вскричала она.

«Что?» – спросил он мрачно. Он некоторое время угрюмо вглядывался в нее, как смотрят на руины, на разрушения, оставленные стихией.

«Тогда, – продолжил он после краткой паузы, – наилучшим будет… наилучшим для нас… для всех… да… самым безболезненным, самым бескорыстным…»

Его голос дрогнул, и дальше она уже могла расслышать только отдельные слова.

«Долг… бремя… мы сами… молчание».

Затем наступила полная тишина.

«Это я взываю к твоему благоразумию, – сказал он неожиданно извиняющимся тоном, – не говоря уже обо всем прочем: будь снисходительна и помоги мне хоть как-то с этим примириться. Без всяких утаиваний, сама понимаешь. Снисхождение! Ты не можешь отрицать, что меня жестоко обидели, и… после всего… мои чувства заслуживают…»

Он замолчал в тревожном ожидании ее ответа.

«Мне скрывать нечего, – сказала она с горечью. – Чего уж тут… Я вдруг поняла, что зашла слишком далеко и вернулась обратно… – В ее глазах на мгновение промелькнуло презрение. – К тому… к тому, что ты предлагаешь. Видишь, мне… мне теперь можно доверять».

Каждое слово он слушал с глубоким вниманием и, когда она замолчала, будто бы ждал продолжения.

«Больше тебе нечего сказать?» – спросил он.

Его тон встревожил ее, и она едва слышно ответила:

«Я говорю правду. Что мне еще сказать?»

«К черту! Ты могла сказать что-нибудь человеческое, – выпалил он. – Дело не в правдивости, дело в бесстыдстве – если хочешь знать. Ты ничем не показала, что осознаешь свое положение, и мое… мое тоже. Ни слова признательности – ни сожаления, ни раскаяния, ни… вообще ничего».

«Слова!» – прошептала она с таким выражением, что он разозлился и топнул ногой.

«Это неслыханно! – воскликнул он. – Слова? Да, слова. Слова что-то значат. Определенно, во всем этом адском наигрыше есть какой-то смысл. Слова имеют значение – для меня, для тебя, для всех. А как же ты выражала, черт подери, свои чувства – чувства, – ха! – которые заставили тебя забыть супруга, долг, стыд!»

Он кричал с пеной у рта. Она неотрывно смотрела на него, потрясенная такой внезапной яростью.

«Или вы только взглядами переговаривались?» – захлебывался он. Она встала.

«Это невыносимо. – Ее била дрожь. – Я ухожу».

На мгновение они застыли друг против друга.

«Нет, ты останешься», – намеренно грубо произнес он и принялся ходить взад-вперед по комнате. Она стояла в оцепенении, как будто с тревогой вслушиваясь в биение собственного сердца. Затем она медленно опустилась в кресло и вздохнула, словно приняла решение отказаться от непосильной задачи.

«Что бы я ни сказал, ты все понимаешь превратно, – тихо начал он, – но я хотел бы думать, по крайней мере сейчас, что ты просто не отвечаешь за свои поступки».

Он снова остановился перед ней.

«Ты не в себе! – горячо воскликнул он. – Уйти сейчас означало бы от безрассудства дойти уже до преступления – да, до преступления. Я не потерплю скандала, чего бы это ни стоило. И почему? Ты, конечно же, опять все поймешь превратно – но вот что я тебе скажу. Из чувства долга. Да. Но ты, конечно же, опять все переврешь. Женщины всегда так – они все слишком – слишком узколобые».

Он подождал немного, но она молчала, и даже не смотрела на него. Он ощутил неловкость, болезненную неловкость, как человек, подозревающий, что к нему испытывают необоснованное недоверие. Чтобы преодолеть это невыносимое ощущение, он заговорил очень быстро. Звуки собственного голоса будоражили его мысли, и в этом стремительном потоке мыслей перед ним то и дело возникало видение непреступной скалы его убеждений, возвышающейся в одиноком великолепии над пустыней ошибок и страстей.

«Ибо это самоочевидно, – продолжал он с беспокойной живостью. – Само собой разумеется, что с точки зрения высшей морали у нас нет права – нет, мы не имеем права бесцеремонно тревожить своими несчастьями тех, кто – кто ждет от нас только хорошего. Всякий желает видеть свою жизнь и жизнь вокруг себя красивой и безупречной. Сегодня скандал между людьми нашего круга губителен для морали – может иметь роковые последствия – ты не находишь – для общего настроя нашего круга – это очень важно – это, я считаю, самое важное в обществе. Это мое глубокое убеждение. Я широко смотрю на вещи. Со временем ты поймешь… когда снова станешь той женщиной, которую я любил – и которой доверял…»

Он осекся, будто внезапно лишился дыхания, затем продолжил совсем другим тоном: «Ведь я действительно любил и доверял тебе». И снова замолчал. Она приложила платок к глазам.

«Ты должна признать за мной – мои – мои лучшие побуждения. И главное – мою верность – верность устоям – которые ты – и только ты – взяла и нарушила. Себя выгораживать не принято, но в подобном случае, согласись… И подумай, вместе с виновным страдает и невинный. Общество безжалостно в своих суждениях. К несчастью, всегда найдутся охотники все понять превратно. Перед тобой, перед совестью я – чист, но всякий – всякий слух повредит моей репутации в кругах – в кругах, в которые я в ближайшее время надеюсь… Полагаю, теперь ты полностью разделяешь мое мнение по этому вопросу – не хочу больше говорить… на эту тему, но, поверь мне, подлинная самоотверженность в том, чтобы нести свой крест в – в молчании. Идеал нужно – нужно сохранить – хотя бы в глазах окружающих. Это ясно как божий день! Будь у меня гнойные раны, выставлять их на всеобщее обозрение было бы гнусно – гнусно! И зачастую в жизни – жизни в высшем понимании – откровенность в определенных обстоятельствах есть не что иное, как преступление. Искушение, видишь ли, никого не извиняет. На самом деле для человека, построившего свое благосостояние на служении долгу, искушений не существует. Но есть и слабые… – В его голосе промелькнула ярость. – Есть глупцы и завистники, особенно подле людей нашего круга. Я не повинен в этом жутком – жутком… вираже, но если не было ничего непоправимого… – Что-то мрачное, будто глубокая тень, скользнуло по его лицу. – Ничего непоправимого – видишь, даже сейчас я готов доверять тебе безоговорочно, – тогда наш долг очевиден».

Он опустил взгляд. Выражение его лица изменилось, словоохотливость иссякла, сменившись неторопливым созерцанием утешительных истин, которые он обнаружил в себе совсем недавно. Во время этого глубокого и отрадного причащения своими же сокровенными верованиями, он продолжал смотреть на ковер. Лицо его при этом было зловеще торжественным, а глаза, будто устремленные в пустоту порожней ямы, – тусклыми и пустыми. Затем, без малейшего волнения, он продолжил:

«Да. Совершенно очевидно, я испытал невозможное и не стану притворяться, что на некоторое время былые чувства… былые чувства не… – Он вздохнул. – Но я прощаю тебя…»

Она шевельнулась, не отрывая от лица рук. Глубоко погруженный в созерцание ковра, он ничего не заметил. И была тишина: тишина и внутри, и тишина снаружи, будто его слова заставили замереть биение и трепет всей жизни вокруг и единственным приютом на опустевшей земле стал их дом.

Он поднял голову и торжественно повторил:

«Я прощаю тебя… из чувства долга – и с надеждой…»