Смена. 12 часов с медсестрой из онкологического отделения: события, переживания и пациенты, отвоеванные у болезни

– Подумала, что тебе нужно будет помочь с проверкой ритуксана.

– Спасибо.

– Вот, держи, – говорит она, протягивая мне халат из толстого полиэтилена.

– Ты просто лучшая.

– И еще вот это, – она показывает мне медкарту мистера Хэмптона.

– Так бы тебя и расцеловала.

– Пожалуйста, не надо.

– Тогда пошли.

В палате мистера Хэмптона все выглядит совсем не так, как у Шейлы. Несмотря на то что он подключен к кислородному баллону и страшно бледный, беспокойством здесь и не пахнет. Рядом с ним его сын Трэйс вместе со своим другом, и все трое выглядят расслабленными и непринужденными, словно это совершенно обычный, ничем не примечательный день.

Трэйс легким движением руки дружелюбно машет мне с Мэрилин, после чего показывает на сидящего рядом с ним человека. «Это Стивен», – говорит он, словно представляя гостей на проходящей у него дома коктейльной вечеринке.

Даже мистер Хэмптон машет нам рукой, и я беру его за запястье, чтобы прочитать написанную на больничном браслете информацию. Имя, фамилия. Дата рождения. Учетный номер пациента. Мэрилин проверяет всю эту информацию на соответствие той, что указана в предписании на химиотерапию, прикрепленном к его медкарте. Я возвращаю запястье обратно на кровать, не позабыв слегка погладить тыльную сторону ладони. Когда трогаешь пациентов, всегда нужно стараться быть ласковым.

Взяв в руки пакет с Ритуксаном, Мэрилин читает вслух, что на нем написано. Имя, фамилия пациента. Дата рождения. Учетный номер пациента. Название препарата. Доза. Скорость введения. Я проверяю все сказанное ей на соответствие информации в предписании на химиотерапию. Все сходится. Начальная скорость введения препарата составляет 25 мл/час, а через час я увеличу подачу до 50 мл/час. Святые угодники. Да этот пакет провисит тут всю ночь.

Мэрилин открывает на стоящем в палате компьютере электронную медкарту мистера Хэмптона, и вместе мы начинаем нашу двойную проверку пациента и препарата, поглядывая также и на медкарту в бумажном виде, однако в первую очередь подтверждая все официально на компьютере.

Уходя, Мэрилин мне подмигивает.

– Если понадобится помощь, обращайся, – говорит она.

– Что ж, настало время облачаться в костюм, – говорю я мистеру Хэмптону и его посетителям, надевая защитные перчатки, а затем и халат из голубого полиэтилена, который принесла мне Мэрилин. У него открытая спина и двойная завязка спереди. Я надеваю сверху еще одну пару перчаток, проследив за тем, чтобы накрыть ими белые манжеты защитного халата, тем самым надежно защитив кожу запястий от соприкосновения с токсичным препаратом.

Я подвешиваю на штатив капельницы литровый пакет с физраствором – просто «на всякий случай», то есть чтобы в случае, если его давление резко упадет, я могла прекратить подачу ритуксана и быстренько влить в вены пакет обычного солевого раствора. Быстрое введение физраствора – стандартная первостепенная мера борьбы с острой гипотонией.

Я подсоединяю пакет с физраствором к одному из просветов ПИЦК мистера Хэмптона, предварительно проверив его на забор крови. После этого я подсоединяю к трубке с физраствором ритуксан. «Это сам препарат, – показываю я на пакет с веществом, – а это просто физраствор. Ему нужен только этот небольшой пакет препарата».

Такова современная медицина во всей своей красе: в полиэтиленовом пакете, наполненном, казалось бы, обычной водой, на самом деле содержится одно из самых действенных лекарств от лимфомы.

Теперь я устанавливаю зажим на отходящую от пакета с ритуксаном трубку и подсоединяю ее к инфузионному насосу. Сняв зажим, запускаю насос, который тут же начинает мягко урчать, а я пристально смотрю на капельную камеру прямо под пакетом и вижу, как формируется и падает одна прозрачная капля.

Согласно указаниям врача, в течение первого часа я должна снимать показатели жизненно важных функций каждые пятнадцать минут, что довольно разумно, если учесть, насколько у мистера Хэмптона нестабильное состояние. Весь следующий час я буду постоянно заглядывать к нему в палату, наблюдать за ним.

Я снимаю верхние защитные перчатки и халат, а затем вторые перчатки, собираю все это в один ком и выбрасываю в специальное желтое ведро для химических отходов, стоящее в палате мистера Хэмптона. Не то чтобы физический контакт с ритуксаном сам по себе был таким опасным, однако многократное «случайное воздействие» таких препаратов или их паров может представлять угрозу здоровью медсестер. Когда мы имеем дело с химиотерапией, то руководствуемся подходом «береженого Бог бережет». Беременным медсестрам и вовсе никогда не поручают подключать такие пакеты. Зачем лишний раз рисковать?

– Вы, наверное, уже слышали про этот препарат, однако позвольте мне рассказать о нем еще раз. – Трэйс и его друг Стивен оба слегка наклоняются ко мне, готовясь слушать. – С ритуксаном бывает непросто. У многих из тех, кому его дают, никаких проблем не возникает, однако у некоторых возникают весьма неприятные побочные симптомы: сыпь, зуд, затрудненное дыхание, неконтролируемый тремор, жар, обильное потоотделение, а также общее недомогание – гадость еще та. – Они смеются – их позабавило, что я употребила слово «гадость». – Так что, как только он почувствует что-нибудь необычное, немедленно вызывайте меня, договорились? – Я показываю на кнопку вызова медсестры на пульте для телевизора, а также на еще одну за кроватью. – Лучше лишний раз позвать меня из-за пустяка, чем допустить, чтобы ему стало совсем плохо.

Они дружно энергично кивают. «Я вернусь через… – смотрю на часы, – десять минут». Прежде чем выйти за дверь, я бросаю беглый взгляд на мистера Хэмптона. Он все еще лежит неподвижно в кровати, однако теперь широко раскрыл свои оживившиеся глаза. Что ж, лекарство начало действовать. Теперь я буду за ним приглядывать.

Стоило мне выйти в коридор, как у меня звонит телефон. Это из интервенционной радиологии. Врач, который исследовал катетер Кандас с помощью красителя, говорит мне: «С катетером все в полном порядке. На самом деле, она даже не смогла объяснить мне, что с ним было не так». Не знаю, что ему сказать, так как процедуру заказывала не я и помимо сказанного Кандас, а также указанной в предписании общей информации, ничего не знала.

Врач из радиологии не унимается: «Нам пришлось перенести других пациентов, которым действительно была нужна диагностика, да еще и задержались на работе, чтобы провести эту процедуру. Совершенно неуместно заказывать снимок с контрастом для катетера без какой-либо явной проблемы».

Теперь я все поняла. Он недоволен онкологом, заказавшим это обследование, из-за чего пришлось ждать пациентам, которые, возможно, нуждались в нем больше. Мне хочется сказать: «Я что, врач? Разве я заказала это обследование?» Но я решаю промолчать. Какой смысл? Медсестры порой становятся такими посредниками между врачами: они вымещают на нас свое недовольство друг другом, потому что так безопасней.

«Эта пациентка… она очень настойчивая», – говорю я, стараясь быть дипломатичной.

– Да, это я уже понял, – вздыхает он. – Тем не менее в этой процедуре для нее не было необходимости. Ее катетер был в полном порядке, что и подтвердил на прошлой неделе рентген.

– Ей сделали на прошлой неделе рентген, показавший, что катетер работает как надо?

– Ага.

– Этого я не знала. – Повисла неловкая тишина – я снова не знаю, что сказать.

– Так что это обследование не нужно было проводить – во всяком случае не сегодня, когда у нас такая большая очередь других пациентов с реальными проблемами.

– Я вас понимаю, – говорю я, после чего, оставив свой профессионализм в стороне, переключаюсь на простой человеческий разговор: – Послушайте. Мне жаль, что вам пришлось задержаться, мне жаль, что пришлось перенести других пациентов. Это просто одна из тех ситуаций… – Мой голос обрывается. Мне сложно объяснить ему, кто такая Кандас, несколькими банальными фразами.

– Вы не виноваты, – говорит он, сразу же смягчившись. – Просто, понимаете, нам пришлось отложить до завтра обследование, которое было очень важным для другого пациента. Мне не нравится заставлять людей ждать просто так.

– Я понимаю. Тем не менее спасибо, что первым делом приняли ее. Она действительно нуждается в трансплантации клеток, которые должны спасти ей жизнь, – если это хоть как-то может обосновать срочность в проверке катетера.

Тут он заливается смехом. Может быть, он оценил иронию ситуации.

– Удачи вам с ней. Думаю, она вам понадобится.

– И не говорите. – Я вешаю трубку и смотрю на часы. Время проверить основные жизненные показатели мистера Хэмптона, убедиться, что он не задыхается у себя в палате, хотя это маловероятно, если учесть, что его сын сидит рядом.

Внезапно возвращается Эми с бумажным подносом в руках, на котором стоят одинаковые белые стаканчики. «Твой латте», – говорит она, ставит его на мой стол и идет дальше, сверкая своими светлыми локонами под ярким светом больничных ламп.

Я беру стакан и осторожно из него отпиваю. Горячо, но не обжигает. Воздушная молочная пена в сочетании с горьковатым кофе доставляют мне неописуемое вкусовое наслаждение. На часах всего пять вечера. Еще два с половиной часа, прежде чем я смогу с чистой совестью отправиться домой.

10

Вера

У меня есть еще несколько минут, прежде чем нужно будет снова проверять жизненные показатели мистера Хэмптона, и я решаю в очередной раз мысленно пробежаться по своим текущим задачам: Шейле пока обезболивающее понадобиться не должно, Кандас еще на этаж не вернулась, а Ирвина пока не привезли. Я иду дальше по коридору. Мне нужно немного отвлечься, да и у Бет, возможно, появились какие-нибудь новости от дочери.

Повернув за угол к ее рабочей станции, я чуть было в нее не врезаюсь. Смущаюсь, однако она так и светится: «Моя дочь написала мне по электронной почте, и я только что разговаривала с ней по телефону, – говорит она, показывая мне сотовый в правой руке, словно это завоеванный ею трофей. – Знаю, что нам не положено пользоваться своими мобильниками на работе, но это особый случай. – Она улыбается, и от напряжения на ее лице не остается и следа.

На смену моему мысленному образу падающего вертолета, столба черного дыма и душераздирающих криков приходит усталая женщина, бегущая в поднятой лопастями вертолета пыли. Пыль оседает у нее на губах, режет глаза, покрывает волосы, однако она уже на земле и никто не стреляет ей вслед. Она в безопасности.

– Я на седьмом небе от счастья, – признается она.

– Это просто замечательно. – Я так широко улыбаюсь, что у меня начинают болеть скулы. Чудесные новости. У Бет, как и у меня, близняшки, и не думаю, что после гибели одной из сестер вторая смогла когда-либо оправиться. В конце концов, она была с этим человеком вместе буквально с самого рождения.

Я стала медсестрой именно благодаря тому, что у меня родилась двойня, так что я частенько задумываюсь о связи между близнецами и сестринским делом.

Я никогда не ожидала двойни. Никогда. Но в начале беременности живот у меня был больше нормы, и меня страшно рвало, так что мне сделали ранний УЗИ на восьмой неделе. Когда оператор показал мне на экране два маленьких белых светящихся шарика, я почувствовала одновременно благоговейный трепет и сильный страх. Справлюсь ли я? Смогу ли позаботиться сразу о двух новых жизнях?

Тридцать четыре недели спустя они, полностью доношенные, появились на свет – Миранда и София, «удивительная» и «мудрая». Схватки начались в четыре утра. Меня привезли в больницу, где я переоделась в сорочку и встала в ванной, упершись ладонями в стену. Схватки были такими, что, казалось, мой живот разрывается на части изнутри. «Господи, неужели я смогу это пережить», – недоумевала я, однако роды прошли быстро. Всего три часа спустя они уже появились на свет с разницей в четыре минуты: две маленькие лысые головки, две пары глазок и ушек, два мозга, готовые открывать окружающий мир, два бьющихся сердечка.

Я полюбила их всем сердцем, вместе со всеми этими объятиями, полными корзинами грязного белья, невинными улыбками, бессонными ночами и другими двоякими радостями материнства. Во время беременности за мной присматривали акушерки, и после рождения Миранды и Софии я сама захотела стать акушеркой, поменять книги и университетские аудитории на управляемый хаос родильных отделений. Заинтересовавшись акушерством, я пришла в сестринское дело, и когда больше узнала о работе медсестры, то поняла, что нашла свое профессиональное призвание.

Дать начало сразу двум новым жизням в один день – довольно серьезное достижение. Оно дало мне понять, каковы на вкус те метания между жизнью и смертью, из которых состоят будни медсестры.

Возьмем мою подругу Бет. У нее две дочери, близнецы, одна из которых выросла и стала солдатом, чтобы рисковать своей жизнью на чужбине ради неясной цели и призрачной славы. Ее мама работает медсестрой, поддерживая при этом домашний очаг, и вот сегодня днем она слышит голос своей дочери на другом конце провода, в другом полушарии земли, и понимает, что ее маленькая девочка в безопасности, как и ее сестра-близнец. Волны разнеслись по Вселенной – ради таких моментов мы все и живем на этом свете.

– Какие планы сегодня на вечер?

– Знаешь, Тереза, я просто счастлива прямо сейчас, вот в этот самый момент, очень-очень счастлива. Так что я закончу работать, пойду домой и просто буду… счастливой.

Я ее обнимаю. Мне больше нечего к этому добавить.

– Тебе нужно чем-то помочь? У меня теперь такое чувство, будто у меня появился вагон свободного времени, – говорит Бет.

– Нет, пока справляюсь. Может быть, придется вызывать бригаду быстрого реагирования для этого парня, и вот тогда-то мне твоя помощь точно понадобится.

Она удивленно поднимает бровь.

– Что ж, ты знаешь, где меня искать, – говорит она.

Вернувшись к своему компьютеру, я встречаю Дорис – священника, которой писала. На ней кардиган из хлопка с синим узором, под который надета серая рубашка с белым пасторским воротником, а из-за небольшого животика она кажется такой мягкой, что ее хочется потискать. Круглое лицо Дорис обрамлено коротко подстриженными волнистыми каштановыми волосами, глядя на него невольно начинаешь улыбаться. Пресвитерианка? Думаю, она пресвитерианка. В больнице вероисповедание обычно не обсуждается.

– Простите, что так долго. Была на собрании. Нужно было кое-куда сходить, кое с кем встретиться.

Я рассказываю ей про Шейлу, ее сестру и зятя, про перфорацию ее кишечника, а также двадцатипроцентную вероятность смерти. Она с силой вдыхает воздух.

– Они попросили встречи со мной?

Я киваю:

– Угу.

– Хорошо.

Она решительно кивает мне в ответ, и я тут же понимаю, что она вызывает у меня доверие. Не уверена, с кем бы мне хотелось поговорить, знай я, что могу завтра умереть, однако от встречи с Дорис я бы точно отказываться не стала.

Она тихо стучится в палату Шейлы, в то время как я захожу в палату к мистеру Хэмптону.

– Как он?

Ни Трэйс, ни Стивен явно не кипят энтузиазмом. Я регистрирую показатели его жизненно важных функций: меряю тонометром давление, слушаю стетоскопом дыхание, считываю показатели пульсоксиметра, а также термометра. Состояние стабильное. Судя по данным, он даже вполне в порядке. Я смотрю на него, сведя брови домиком и слегка наклонив голову набок.

– Как вы себя чувствуете?

Мистер Хэмптон в ответ лишь пожимает плечами.

– Не беспокоят ли вас трудности с дыханием? Учащенное сердцебиение? Головокружение? – Он отрицательно мотает головой. – Зуд? – Он снова мотает головой. Я наклоняю голову на другой бок, внимательно к нему присматриваясь.

– Ничего странного не замечали? – спрашиваю я у Трэйса и Стивена. Они отрицательно качают головами. Я сжимаю губы и пожимаю плечами: – Прекрасно! Дайте мне знать, если что-то изменится.

Еще через пятнадцать минут надо будет проверить его жизненно важные показатели снова, после чего интервал увеличится до получаса. Я могла бы попросить заняться этим одну из санитарок, однако с этим лекарством и с этим пациентом мне хотелось бы проследить за всем собственноручно. Когда я знаю в точности все, что происходит, это создает иллюзию хоть какого-то контроля над ситуацией.

Я начинаю делать запись в нашей электронной системе учета: пишу о том, как приступила к введению ритуксана, описываю состояние мистера Хэмптона, отмечаю, что вместе с ним в палате его сын. Я пишу ЖПС: жизненные показатели стабильны. После этого ввожу конкретные значения жизненных показателей, указывая рядом точное время их измерения. Сегодня мне повезло: я смогла оценить их в положенное время. В противном случае мне пришлось бы бороться с собственной совестью, чтобы решить, что записать: настоящее время снятия показаний или же тот час, когда я должна была их снять. Это еще одна из ситуаций без выигрыша, в которые то и дело попадают медсестры. Нам не следует врать при составлении отчетности, однако мы не можем находиться в двух местах одновременно, из-за чего порой сталкиваемся с моральной дилеммой. Я переживаю о том, что если начну врать по мелочам при составлении отчетности, то в конечном счете стану нормально относиться к небольшой, безобидной лжи. Мне не хочется брать в привычку подделку отчетности, даже если речь идет о таком, казалось бы, пустяке.

Я заглядываю на вкладку с предписаниями – ничего нового, – перехожу к списку задач и вижу… Я напрочь забыла заполнить электронную форму, подтверждающую, что Дороти вернулась домой.

Я уже прикрепила документы на выписку к ее медкарте, однако бумаг недостаточно – нужно еще заполнить все в электронном виде. Я набираю на клавиатуре коротенькую заметку, подтверждающую, что Дороти покинула больницу в инвалидной коляске, а также, что она «подтвердила понимание» данных ей при выписке инструкций. После этого я заполняю электронную форму на выписку/перевод, отмечая, что она планировала покинуть больницу в личном автомобиле (а не на «Скорой») в сопровождении своего мужа, и направилась домой. Это самый настоящий апофеоз отчетности ПСЗ.

Мой телефон звонит. У Нэнси, старшей медсестры, новая информация по Ирвину. «Скорая» уже выехала, однако она не знает, когда именно. Я смотрю на часы. Уже почти полшестого. Скорее всего, мне придется принимать Ирвина одновременно с отправкой Шейлы в операционную.

Мы держим в руках бесконечность жизни наших пациентов, однако я просто физически не могу держать приходящего Ирвина и уходящую Шейлу одновременно в двух своих руках, хотя, возможно, у меня и не останется другого выбора.

– Есть ли у него жар, боли?

– Я не знаю. Это все, что они мне сказали. Как бы то ни было, у них на пути повсюду работы на дороге, к тому же сейчас самый разгар пробок. Думаю, нет смысла ждать их раньше чем через час.

Она вешает трубку. Я смотрю на телефон. Необязательно быть такой вот бесцеремонной, однако от напоминания про пробки мне стало несколько легче.

Хотя постойте. Нэнси же собиралась уйти пораньше, так ведь? Может быть, ее задержали и она пытается поскорее со всем разделаться, чтобы пойти домой, – досадное, должно быть, чувство. С ней в роли старшей медсестры приходится нелегко, однако я все равно ей капельку сочувствую.

У Ирвина ягодичный абсцесс – «нарыв на заднице». Не будь я озабочена предстоящей операцией Шейлы, со временем проведения которой мы так и не определились, я бы, наверное, рассмеялась. Смешного тут мало, и я уверена, что ему больно, однако именно так сказал бы мой папа. Еще он любил говорить что-нибудь вроде: «Смотри не обделайся». Или уж совсем вульгарное: «Просто подержись за свой стручок», когда ему казалось, будто кто-то ведет себя слишком нетерпеливо.

– Все нормально. Я в порядке! Можете остановиться прямо здесь, – слышу я голос Кандас, возвращающейся из радиологии. Она хочет слезть со своей каталки в коридоре, не дожидаясь, пока сопровождающий санитар довезет ее до палаты. Санитар старше меня – у него седые волосы и очки в толстой оправе. Монотонным голосом он с ней спорит.

– Таковы правила. Я должен вернуть вас в палату. Нельзя слезать в коридоре.

– Останови уже, останови!

Кандас свешивает ноги с каталки, слегка подпрыгнув, чтобы поставить на пол обе ноги.

– Это моя палата. – Она показывает на дверь. – Мы уже приехали, так что я слезаю.

Санитар смотрит на дверь.

– Это ваша палата?

– Да, это моя палата. – Он хмурится и издает какой-то шипящий звук.

– Хорошо. Вот ее медкарта, – он протягивает ее мне.

– Вот, вы снова в своей палате. – Взглянув в последний раз на Кандас, он разворачивается и начинает неторопливо толкать каталку перед собой по коридору.

– Они там внизу были со мной не очень-то милы. Совсем не милы, но теперь я хотя бы знаю наверняка, что катетер в порядке.

– Это хорошо. Я рада. – Я пытаюсь улыбнуться, однако уверена, что получается не очень-то искренне.

– Моей кузине нужно было отвезти своего сына, чтобы забрать его машину из мастерской, однако скоро она вернется. Я же пока что еще тут немного приберусь. – Я и не думаю ей возражать. Я могла бы назвать ее параноиком-гермофобом, однако она не так уж и неправа в своем желании дезинфицировать свою палату. Наверное, мне просто хотелось бы, чтобы она не распространялась об этом так публично.

Пятнадцать минут спустя снова пора снимать жизненные показатели мистера Хэмптона. На этот раз он уже не лежит, свернувшись калачиком в уголке кровати, а уверенно в ней сидит. Его щеки порозовели, и это не просто прилив крови из-за реакции организма на препарат – это самый настоящий здоровый розовый цвет лица. Я спрашиваю Трэйса, не они ли это усадили мистера Хэмптона.