Смена. 12 часов с медсестрой из онкологического отделения: события, переживания и пациенты, отвоеванные у болезни

Я заглядываю в палату к Дороти.

– Коляски на подходе. Нужно вам как-то помочь собраться?

– Нет. Мы уже совсем готовы. Просто… – Она наклоняет голову, давая понять, что хочет мне сообщить что-то по секрету. Я нагибаюсь, и она говорит мне тихим голосом: – Слушай, я забрала вазу для конфет, но конфеты оставила. Они все здесь. – Она выдвигает верхний ящик на своей прикроватной тумбочке, и я вижу пакет, полный конфет в разноцветных обертках, столь хорошо знакомых мне с самого детства: шоколадные, карамельки, ириски. – Не хочу, чтобы их забыли.

– Мы тоже не хотим, чтобы их забыли, Дороти. Я прямо сейчас отнесу их в комнату отдыха. – Я беру пакет с конфетами на руки, словно ребенка. Повернувшись, вижу улыбку на лице ее мужа. Его губы сложены в тоненький прямоугольник, однако уголки задернуты вверх, так что это точно должна быть улыбка. – Спасибо! Коляски будут с минуту на минуту! – говорю я, направляясь к комнате отдыха со своими трофеями.

Бросаю пакет с конфетами на столе в комнате отдыха, и переливающиеся светом золотистые и серебристые обертки так и манят меня. Только одну. Положив себе в карман маленький «Сникерс», я было хочу взять еще что-нибудь, но тут же оставляю эту затею. Так, померить давление Шейле!

На пути к своему компьютеру я натыкаюсь на Мэрилин.

– Тереза, когда ты просила подготовить пациента к приему ритуксана, то не сказала, что он уже полуживой, – шепотом говорит она.

– Ага, я им тоже сказала. Мы все из-за этого переживаем, – говорю я, покачивая головой.

– Что ж, он готов, и я сделала отметку о лекарствах, – улыбается она мне.

– Ты просто золото! Спасибо!

– Должна будешь. Пойду помогать Сьюзи.

Она уходит по коридору, а ей навстречу идет высокий привлекательный мужчина, который останавливается возле меня.

– Здравствуйте, – говорит он, – меня зовут Трэйс Хэмптон, я сын Ричарда Хэмптона. Это вы Тереза?

– Да. Здравствуйте! – говорю я, удивившись тому, что его сын выглядит как суперзвезда, – с широкими скулами и зачесанными назад густыми волосами.

– Я тут немного припозднился, – непринужденно говорит он.

Я смотрю на часы: половина четвертого.

– Ох, да ничего. Ему только что сделали премедикацию. Сегодня выдался, эмм, непростой денек.

– Что ж, тогда мы оба вовремя. – У него доброжелательная улыбка и расслабленный голос. Я пытаюсь найти хоть какое-то сходство с его ослабленным отцом, однако, помимо высокого роста, никакой схожести не вижу. – Еще должен приехать мой друг, – говорит он. – Его зовут Стивен. Если бы вы могли показать ему, куда пройти… – он показывает рукой на палату своего отца.

– Разумеется, – отвечаю я. – Стивен. – Он все стоит передо мной, словно хочет сказать что-то еще, и тут появляется санитар с инвалидными колясками для Дороти и ее вещей. – Простите. У нас тут пациент выписывается.

– Ну разумеется, – какой же он любезный. Мое сжатое горло и напряженные из-за желания разделиться надвое руки немного расслабляются.

У палаты Дороти возникает суета – санитар одновременно пытается закатить обе коляски. Я собираюсь ему помочь, как вдруг вижу направляющегося к палате Шейлы по коридору Питера. Выражение его лица сбивает меня с толку. Он злится. Я никогда не видела его злым. В руках он держит бумаги. Должно быть, он пришел, чтобы Шейла подписала форму информированного согласия перед операцией.

Я внезапно понимаю, что все не заладилось с самого начала. Им следовало сделать снимок живота еще в три часа ночи, сразу же, как она появилась в отделении неотложной помощи. Тогда бы мы не стали назначать ей аргатробан и ее могли к этому времени уже прооперировать.

Теперь же Питеру придется оперировать ее поздно вечером, хотя уставший врач – равно как и медсестра – представляет не меньшую угрозу, чем уставший водитель грузовика или пилот пассажирского самолета. Количество рабочих часов резидентов ограничено законодательно, однако у врачей по какой-то необъяснимой причине рабочая нагрузка регламентируется далеко не так строго, как в других профессиях. Неужели все дело в том, что врач способен убить за раз только одного человека, а не сразу много? Или же нам всем попросту хочется верить в то, что врачи – это сверхлюди? Некоторые из них уж точно себя в этом убедили.

Только проблема в том, что они такие же обычные люди, как и все остальные. Питер, слава богу, достаточно умен, чтобы осознавать границы своих возможностей, однако, с другой стороны, время сейчас работает против нас. У нас в больнице мы говорим «время – мышцы», когда дело касается людей, перенесших сердечный приступ, или «время – мозг», когда кто-то из пациентов перенес инсульт, тем самым подразумевая, что чем быстрее эти люди получат необходимую им медицинскую помощь, тем меньше будут повреждены их сердце или мозг. В случае Шейлы бактерии в ее брюшной полости будут размножаться экспоненциально, и чем больше проходит времени, тем большая часть ее кишечника может умереть. Чем дольше мы ждем, тем, вероятно, хуже становится ее состояние.

Я хотела бы зайти в палату к Шейле, побыть рядом, пока она подписывает форму информированного согласия, убедиться, что она действительно все поняла, измерить ее давление, однако Дороти прямо сейчас покидает больницу.

– Вы ее медсестра? Мне понадобится помощь, чтобы сложить вещи. – Он новенький и еще осваивается. Когда пациентов опрашивают по поводу качества предоставленных медицинских услуг, помимо прочего у них интересуются, насколько они были довольны процессом выписки.

Палата Дороти прямо напротив палаты Шейлы, однако я захожу к Дороти, а Питер – к Шейле, и мы даже не здороваемся.

– Хорошо, давайте выпроводим отсюда Дороти.

В одной коляске оказываются чемоданы, в другой она. При этом настаивает на том, чтобы все вещи были сложены в определенном порядке, однако в конечном счете с этим удается разобраться, и она остается довольна. Пока она располагается в кресле, я напоследок проверяю шкаф и туалет, а также заглядываю под кровать. Все-таки карточный столик оказался наш, а не ее собственный. Его нужно будет тщательно протереть антибактериальными салфетками, но этим, думаю, займется уборщица. Правила относительно того, кто что должен убрать после выписки пациента, время от времени меняются.

Муж Дороти поднимается из своего тесного кресла, слегка поправляет свои очки и заходит за коляску, в которой сидит его жена. Взявшись за ручки и посмотрев прямо перед собой, он выкатывает ее из палаты.

– Обязательно поделись конфетами со всеми, – наклоняется ко мне Дороти, обхватив руками свое фиолетовое одеяло.

– Ну, не знаю, Дороти. Может быть, я выберу все ириски, чтобы оставить их себе.

Она смеется, а из палаты Шейлы выходит Питер. Не останавливаясь, он уходит по коридору. Я снова чувствую, как у меня сжимается горло. Как давно я уже не проверяла у Шейлы давление? На часы я даже не смотрю – точное время особой разницы не играет, однако мне нужно сделать это как можно быстрее, а также убедиться, что последняя порция дилаудида ей действительно помогла.

– Всем пока, – кричит Дороти, удаляясь на коляске по коридору. Она машет всем по-королевски сложенной чашечкой рукой, соединив пальцы вместе. Затем она, хихикая, принимается посылать воздушные поцелуи. Что бы сегодня еще ни произошло, я обязательно запомню этот торжественный момент. После того как поправился, нет ничего лучше, чем покинуть больницу, чтобы вернуться домой.

9

Немного настойчивости

«Слушай, прости, что меня не было, когда приходил хирург, чтобы ты подписала форму информированного согласия на операцию». – Я направилась прямиком к Шейле, обмотала манжету тонометра вокруг ее левой руки и принялась накачивать грушу. Вся семья выглядит так, словно из них выжали последние жизненные соки. Мне нужно узнать, что им сказал Питер.

Инфузионный насос капельницы пищит, когда манжета надувается, не давая жидкости поступать Шейле в вену. Я заглушаю его, после чего прислушиваюсь к характерным ударам, чтобы измерить давление: первый удар на 152 и полная тишина после 90. Это звук протекающей тысячи километров артерий и вен крови, перекачиваемой неутомимым сердцем.

Полностью выпустив воздух из манжеты, я расстегиваю застежку-липучку и снимаю прибор с руки Шейлы. Я делала это бесчисленное количество раз, однако снова и снова восхищаюсь тем, как посредством столь незамысловатых манипуляций мне удается заглянуть внутрь человеческого организма. По полученным двум числам я сразу понимаю, все ли в порядке или же что-то начало выходить из-под контроля.

Первые несколько раз, когда эти числа выбивались из нормы, я была в шоке. Не из-за своих переживаний по поводу пациента, хотя их я тоже испытывала, а скорее, потому что не привыкла, что события, описанные в книгах – даже если это учебники, которые я читала в изрядном количестве, – могут стать явью.

– Не могла бы ты перепроверить давление? – попросила я Глорию, ту самую подругу, что подшучивала надо мной сегодня по поводу йогурта. Она собиралась мне отказать, сославшись на нехватку времени, но, должно быть, было в выражении моего лица что-то такое, из-за чего она передумала.

Измерив давление пациента, она, прищурившись, пристально посмотрела на меня.

– Шестьдесят на тридцать.

– У меня получилось семьдесят на сорок. – Мы разговаривали тихо, глядя прямо друг другу в глаза. Я читала про тяжелую гипотонию, видела ее раньше, однако, совсем еще мало проработав медсестрой, я была поражена, когда обнаружила ее собственноручно. Тот пациент в течение дня все больше и больше терял ориентацию, а теперь и вовсе пребывал в полубессознательном состоянии. Эти симптомы, скорее всего, были вызваны препаратом, который мы ему давали, – интерлейкин-2, однако снижение давления могло их еще больше усугубить.

– Ты в порядке? – спросила меня Глория, что в переводе на обычный язык означает «Тебе нужна помощь?», но даже если бы и была нужна, что бы она сделала?

– Да. Думаю, я в порядке. Я напишу на пейджер резиденту.

Она перезвонила мне незамедлительно. Все словно на иголках, когда пациент получает ИЛ-2. «Я сейчас же буду. Боюсь, что с таким давлением перфузия органов будет не полноценной».

Она так и сказала, словно, подобно мне, зазубрила фразу из учебника. Без перфузии жизнь была бы невозможна: эритроциты снабжают кислородом каждую клеточку нашего тела.

Пациента перевели в палату интенсивной терапии, где ему начали давать вазопрессоры – так называют препараты, которые повышают давление и поддерживают его на достаточно высоком уровне. Он вернулся к нам на следующий день, полностью придя в себя, хотя и почти ничего не помнил о том, что случилось за последние сутки.

– Что ж, теперь тебе будет о чем рассказать, – сказала я, отчего ему явно полегчало. Более того, кажется, он почувствовал прилив храбрости.

У Шейлы же давление пока держится стабильным. «Сто пятьдесят два на девяносто. Как и раньше, немного завышенное, но сейчас это даже хорошо», – говорю я Шейле, зрительно прикидывая, сколько жидкости осталось в капельнице. Вдруг до меня доходит, что ни Шейла, ни ее родные не услышали и слова из того, что я им сказала. Что же такого им сказал Питер, пока меня не было?

Сестра Шейлы кусает губы, показывая рукой на дверь. «Он сказал, – она замолкает и несколько раз моргает, – он сказал, что, возможно, придется отложить операцию до завтра».

– Что? – ошарашенно выпалила я.

Шейла, снова спрятавшись под горой одеял, казалось, тает, подобно огрызку воска, превращаясь в бесформенное переплетение боли, замешательства и безнадежности.

– Сейчас я с ним поговорю. Пойду и попробую его найти. – Скорее. За дверь, в коридор. Мне обязательно нужно узнать у Питера причину, а затем сказать ему, что Шейла в ужасе и недоумении из-за мысли о том, что придется ждать операцию еще один день.

Мне везет. Я вижу, как он направляется за двери, к лифту.

– Тереза, оставила бы уже, наконец, доктора Койна в покое! – восклицает наш администратор, да так громко, что все, кто рядом, это слышат. В такие моменты меня раздражает то, что она везде сует свой нос.

Я стараюсь не обращать внимания, как вдруг понимаю: она имела в виду, что мне следует придерживаться установленных отношений между врачом и медсестрой. Я чувствую, и это не в первый раз, будто меня уличили в чрезмерной для медсестры самоуверенности и даже надоедливости. Но с чего это вдруг? Разве не должна я вместо этого чувствовать себя ответственной и добросовестной? Разве эти качества ценятся не во всех медработниках?

Лучшие две статьи, прочитанные мной на тему взаимоотношений между врачами и медсестрами, назывались «Врач с медсестрой играют в игру» и «Врач с медсестрой играют в игру. Повторный анализ». Обе статьи были написаны психиатром Леонардом И. Штейном. Первая вышла в 1967-м, в то время как вторая – уже в 1990-м. В этих статьях не рассматриваются какие-то статистические данные, заимствованные из масштабных научных исследований, однако он беспощадно рубит горькую правду.

Само слово «игра» подразумевает не какие-то детские забавы, а замысловатое психологическое взаимодействие, подчиненное определенным правилам, даже если эти правила и не осознаются. Развитие отношений между врачами и медсестрами исторически происходило на фоне гендерного неравенства – еще всего сотню лет назад мужчины поголовно относились к женщинам снисходительно, считая себя выше их. Теперь среди врачей много женщин, да и количество медбратьев постоянно растет, однако пережитки прошлого все еще живы.

В шестидесятых Штейн написал, что если у медсестры и было какое-то свое мнение по поводу медицинского ухода за пациентом, то, согласно неписаным правилам, она должна была сделать так, чтобы ее рекомендации казались идеей самого врача.

Так, например, обсуждая пациента с бессонницей, медсестра могла сказать: «Предыдущей ночью ему прекрасно помогли сто миллилитров пентобарбитала», чтобы врач потом мог заключить: «Сто миллилитров пентобарбитала перед сном по мере необходимости, хорошо?» Препарат и дозировку назвала медсестра, однако врачу позволяется все перефразировать, словно это изначально была его идея.

Доктор Штейн пересмотрел игру, в которую играют врачи и медсестры, в 1990 году, и на этот раз он описал медсестру «упрямым вольнодумцем». Вместо того чтобы выдавать врачу готовый клинический сценарий, медсестра позволяет себе корректировать его потенциальные ошибки. Если снова вернуться к примеру с пентобарбиталом, то медсестра уже не вежливо и ненавязчиво намекает, а открыто и настойчиво требует: «У миссис Джонс бессонница. Ей нужен пентобарбитал». Предполагается, что медсестра при этом стоит, уперев руки в боки и вскинув голову, а ее тон словно подразумевает: «Твоему пациенту нужна помощь. Что ты собираешься по этому поводу делать?»

Некоторые медсестры ненавидят эти статьи, и я прекрасно понимаю почему – в обоих случаях представительница нашей профессии выставлена не в самом лучшем свете. Вместе с тем я знаю, что сама играла в оба варианта этой игры, а также во всевозможные вариации, лежащие между этими двумя крайностями. Больничных медсестер нанимают на работу и увольняют, независимо от воли врачей, однако, насколько я слышала, в немалом количестве больниц никто не станет заступаться за медсестру, если какой-нибудь влиятельный врач захочет от нее избавиться.

Врачи – наши тайные начальники, и если на то пошло, серые кардиналы, дергающие за наши ниточки.

Хотя официально врачи нас и не контролируют, на деле мы выполняем именно их приказы и предписания, присматриваем за их пациентами. Неудивительно, что наше профессиональное взаимодействие строится на играх.

К счастью, к Питеру это не относится. Он сразу же останавливается, готовый меня выслушать. Я гоню прочь слова администратора и стараюсь не думать о том, что кто-то может меня осудить. «Шейла сказала, что, возможно, придется отложить операцию до завтра». Он кивает. Он больше не выглядит злым, словно негодующим, прямо как я, из-за невозможности быть в двух местах одновременно.

– Если бы ты мог прооперировать сегодня, это было бы гораздо лучше для нее. Я понимаю, что анестезиологам нужно время, чтобы ее подготовить, однако ей сейчас так больно, что мне не хотелось бы, чтобы она спустилась вниз, встретилась с анестезиологами, а потом вернулась на этаж, чтобы завтра с утра опять отправиться в операционную.

– Возможно, будет лучше подождать до завтра. – Он явно слышит меня, однако смотрит за двери, в сторону лифта.

Я толком не знаю, что сказать. В конце концов, он ведь хирург, а не я, и ему, а не мне принимать решение, когда проводить операцию. Он, а не я будет держать в руке скальпель. Должно быть, он учел все факторы: и тяжесть ситуации Шейлы, и степень усталости, как своей, так и остальной хирургической бригады. Я знаю по своему опыту, как сильно усталость мешает сосредоточиться и вредит работе памяти, потому что мне довелось нянчить двух близнецов. Уверена, что Питер тоже знает, какую опасность может таить в себе усталость.

Когда медсестры и врачи проходят подготовку, то нам приходится преодолевать усталость, игнорировать ее, не поддаваться ей, однако лишь единицам удается справиться с этим без специальных препаратов, и уж точно никому не под силу делать это вечно, даже с помощью химических стимуляторов. Сон человеку нужен не меньше, чем еда и вода, и когда мы недополучаем его, то наш мозг начинает сдавать позиции. Считается, что сон нужен нам для «прочистки мозгов» – уставшие люди способны допускать ошибки, даже не отдавая себе в этом отчета. Шекспир явно был в курсе этого: «Тот сон, который тихо сматывает нити с клубка забот» («Макбет» в переводе Пастернака). Это поэзия, в которой спрятана правда. Возможно, будет лучше подождать до завтра, говорит Питер. Может быть, он и прав. Подобные решения принимаются после тщательного взвешивания всех за и против. Только ему известно, насколько он устал, как сильно его поизносила работа на этой неделе, а также что еще ему нужно сегодня сделать.

Но что насчет Шейлы? Ночью бактерии продолжат размножаться у нее в брюшной полости, и пока еще живые участки ее толстой кишки могут к утру начать или даже закончить отмирать. И с этим нужно считаться. Подобные повреждения тканей не лечатся – их приходится вырезать хирургу, который может быть при этом порядком уставшим. Плодящиеся бактерии же должны быть убиты мощными дозами внутривенных антибиотиков. Чем дольше времени содержимое кишечника Шейлы будет сочиться в ее внутренности, тем больше опасность того, что спасти ее не удастся.

Не существует какого-то хирургического протокола или клинического алгоритма, способного заранее четко определить время проведения операции для каждого конкретного случая. Если один пациент и может спокойно подождать, ничем не рискуя, то для другого задержка может быть равносильна смерти. Если для одного хирурга усталость окажется не способной перевесить многие годы подготовки и профессиональной дисциплины, то для другого она может оказаться непреодолимым препятствием. Не существует хрустального шара, способного предсказать, с каким именно пациентом и хирургом мы будем иметь дело в тот или иной день.

Меня, как медсестру, в первую очередь заботит Шейла, моя пациентка, изнывающая от боли и переживаний. Питер – мой друг и мой коллега, однако за Шейлу я несу ответственность, так что повторяю свою просьбу еще раз. «Если бы только получилось сегодня». Чрезмерная настойчивость или же просто объяснимая забота о пациенте? Он почти незаметно кивает головой, после чего поворачивается к лифту, на который так пристально все время смотрел, и не успеваю я сказать: «Буду благодарна, если ты подумаешь над этим», как он скрывается из виду.

Ко мне подходит Дэйв из аптеки с ритуксаном для мистера Хэмптона. Он говорит низким голосом, чуть ли не рычит, однако Дэйв довольно забавный и щурится, когда смеется. «Ритуксан для мистера Хэмптона», – протягивает мне наполненный прозрачной жидкостью пакет.

Вот так вот и выглядит процедура назначения пациенту ритуксана. Все началось, когда лечащий врач мистера Хэмптона решил дать ему этот препарат. После беременная интерн составила предписание, которое принесла мне, чтобы я могла перепроверить его совместно с еще одной медсестрой. После этого я оставила проверенное предписание для наших фармацевтов, которые забрали его и смешали препарат в соответствии со спецификацией. Наконец, Дэйв принес препарат мне, и теперь только и остается, что подключить его к внутривенной капельнице мистера Хэмптона.

Это сложный и тщательно продуманный протокол, потому что химиотерапия, равно как и хирургия, неизбежно связана с компромиссами в духе «Фауста». Мы убиваем раковые клетки пациентов, однако за это им приходится расплачиваться своими волосами, беспощадным поносом, неугомонной невралгией и/или язвами в полости рта, настолько ужасными, что невозможно есть. Главное же свойство ритуксана в том, что он активизирует иммунную систему пациента, чтобы та атаковала болезнь. Так как порой люди умирают даже от укуса пчелы или съеденного арахиса – в результате сильнейшей аллергии, то есть несоразмерной реакции иммунной системы, – то сложно предугадать, что произойдет, когда пациенту дадут препарат вроде ритуксана, и проблемы обычно если и возникают, то непосредственно в процессе введения: может резко упасть давление, начаться неукротимая дрожь, подскочить пульс, развиться сильнейшая одышка.

Я смотрю на часы. Как так вышло, что уже полпятого? Что ж, по крайней мере, за это время та премедикация, что Мэрилин дала мистеру Хэмптону, уже точно должна была подействовать, так что я могу подсоединить пакет с ритуксаном к его катетеру.

– Тереза! – Я вижу Нору и Эми, ту, что помогла мне, отнеся пациенту Сьюзи обед. – Хочешь что-нибудь? – говорит Эми, показывая мне подарочную карту в кофейню, что через дорогу от нас.

– Господи, да вы мои спасители! Где вы ее взяли? И откуда у вас свободное время?

– Ну-у-у, – говорит Эми, – помнишь чету Воан?

Я киваю.

– Боже, какие же они милые.

– Ага, в общем, они приходили к нам на прием в амбулаторную клинику и оставили.

Наверное, существует некое правило, по которому мы не должны принимать от пациентов подарки, если у них есть какой-либо прямой денежный эквивалент, однако я никогда не слышала, чтобы кто-то следил за его соблюдением.

– Так откуда все-таки у вас на это время?

– Да нет его у нас, – говорит Эми, – но нам обеим не помешало бы немного кофеина, тем более бесплатного!

Переведя взгляд на Нору, я спрашиваю, понизив голос: «Как там мистер Кинг в интенсивной терапии?»

Она пожимает плечами, смотрит куда-то в сторону, затем трясет головой.

– Полужирное латте? – бодрым голосом спрашивает меня Эми – все заказы она записывает на листке.

– Ты знаешь меня как облупленную. Спасибо. – Я на седьмом небе от счастья. Неужели то же самое чувствуют и наркоманы, предвкушая очередную дозу? Ох, да какая разница – даже если я и торчок, это же всего лишь кофе с молоком.

Вернувшись к своей рабочей станции, я снова начинаю думать про Шейлу и ее родных. Верчу пакет с ритуксаном в руке – там почти пол-литра, и вес довольно-таки ощутимый, – а затем кладу его на стол рядом с компьютером. Мне следует рассказать Шейле и ее родным о разговоре с Питером, однако этой несчастной женщине и без того приходится несладко, и мне до жути не хочется говорить ей, что мы по-прежнему не определились, когда ее будут оперировать.

Вспоминай. Я заставляю себя вспомнить о том, что на ее месте могла быть моя сестра, моя мать, я сама, в конце концов. Мне бы хотелось знать, что сказал хирург. Мне бы хотелось, чтобы моя медсестра не медлила с тем, чтобы мне обо всем рассказать. Я пытаюсь собраться с духом, найти в себе храбрость, где бы она во мне ни пряталась.

Там, где я стою, довольно тихо. Повернувшись к своей рабочей станции, я беру в руки пакет с ритуксаном. Я могла бы подвесить его и уже потом пойти поговорить с Шейлой и ее родными. Ушло бы пятнадцать-двадцать минут, чтобы проверить основные жизненные показатели, поставить капельницу и отчитаться обо всех своих действиях в нашей электронной системе учета. Дороти уехала, Кандас на этаже нет, а Ирвин еще не поступил. Я могла бы начать возню с ритуксаном, тем самым облегчив жизнь ночной смене, потому что чем раньше начать вводить препарат, тем раньше с ним – а также со всеми необходимыми проверками – можно будет покончить, и уже потом ввести Шейлу в курс дела.

Но я так не делаю.

Я захожу в ее темную палату. Ни Шейла, ни ее родные так за целый день и не открыли жалюзи. Возможно, им не хотелось, чтобы солнечный свет слепил им глаза, или же они попросту об этом не думали. Я могла бы им предложить их открыть, однако скоро уже все равно начнет темнеть.

Стоило мне переступить порог, как они все поднимают на меня глаза и выжидательно смотрят, а я тут же понимаю, что правильно поступила, решив зайти сюда, прежде чем подключать ритуксан. «Слушайте, я только что разговаривала с Питером Койном. Он попробует устроить все сегодня». Услышав это, сестра Шейлы поднимает голову, и ее напряженные плечи расслабляются и опускаются обратно на спинку кресла, в то время как сама Шейла закрывает глаза, и морщинки на ее лице на какое-то мгновение исчезают, из-за чего кожа становится гладкой на вид. «Не факт, однако, что получится, возможно, придется все равно ждать до завтра, – я немного импровизирую прямо на ходу, – в зависимости от того, как будет сворачиваться ваша кровь, а также от загрузки операционной. Как только я что-то узнаю, сразу же вам скажу».

Я боялась, что от этой информации у них снова опустятся руки – в конце концов, ничего нового я им не сообщила, – однако этого не произошло. Они, кажется, поняли, что время проведения операции зависит от многих факторов, а не только от личных предпочтений Питера. Возможно, им только и нужно было, чтобы кто-то сказал вслух о том, как тяжело пребывать в неизвестности, потому что как только я замолкаю, они дружно начинают кивать, и даже подбородок зятя медленно поднимается и опускается.

– Мне нужно начать в соседней палате химиотерапию, – показываю я большим пальцем на дверь у меня за спиной. – Вам что-нибудь принести? – Зять Шейлы отрицательно мотает головой, а ее сестра, с силой выдохнув воздух, устраивается обратно в своем кресле. Неопределенность способна вызвать тревогу, однако прежде всего, пожалуй, дело здесь во внешнем безразличии, смешанном с отсутствием какого-либо контроля над ситуацией.

Джон Китс, поэт девятнадцатого века, прекрасно понимал, насколько тяжело приходится человеку, не знающему наверняка, что ожидает его дальше, а также как много силы требуется, чтобы с этим справиться, – он даже придумал для этого специальный термин – «отрицательная способность». И дал этому понятию следующее определение: «Когда человек способен пребывать в неопределенности, колебаниях, сомнениях, при этом не пытаясь назойливо достучаться до фактов и здравого смысла». Всю свою недолгую жизнь Китс боролся с туберкулезом и умер в двадцать пять лет, так что он знал не понаслышке, что такое пытаться «назойливо достучаться до фактов» – для него это были не просто красивые слова. Он понимал, что болезнь его убьет, причем скоро: «Я в смерть бывал мучительно влюблен»[4] – и тем не менее его творчеству удалось восторжествовать над недугом.

Выйдя в коридор, я закрываю ненадолго глаза, чтобы прочистить голову, как вдруг у меня за плечом появляется Мэрилин, готовая предложить свою помощь.