Пузыри славы

Ибрахан, как положено, важно восседал рядом с шофером, а Булат сиротливо покачивался на заднем сиденье.

Навстречу неслись автомашины классных марок. Когда-то он, Ибрахан, разъезжал на «Волге», мечтал о «ЗИЛе», «Чайке». Но волею судеб пришлось пересесть на «Москвича». Приподнятое настроение мгновенно рассеялось, едва только мимо промчалась лихая «Волга». Ибрахан невольно съежился, стараясь быть незамеченным, не бросаться в глаза счастливому пассажиру «Волги». Но тут же приосанился, выпрямился: кто-то ехал на скромном «Запорожце» или на «Шкоде».

А вот на пролетке, устланной красно-голубым ковром, солидно покачивался в такт своему рысаку директор «Металлолома». Увидев Ибрахана на «Москвиче», он почтительно снял шляпу и сник, словно гриб на ярком солнце. Вот что значит сила персонального транспорта! Легковая автомашина и человеком может сделать, и в пшик превратит в два счета…

— Насколько я понял, мы едем в Сандуны, — сказал Ибрахан. — Ждут ли нас там? Все ли готово к приему?

— Ибрахан Сираевич, — успокоил Булат, — я предвидел такой вариант и распорядился, чтобы там сегодня не было ни одного клиента. Объявлен санитарный день.

Мухарлям резко свернул в сторону и лихо подъехал к гордости яшкалинского комбината бытового обслуживания — городской бане.

Что собой представляли яшкалинские Сандуны? По инициативе и личному замыслу Ибрахана женское отделение городской бани было коренным образом реконструировано по образу и подобию знаменитых Сандуновских бань в Москве.

На средства, ассигнованные для строительства второй городской бани, в женском отделении старой бани был устроен мраморный бассейн, установлены по примеру римских бань широкие топчаны, могущие принять в свое лоно клиентов самой крупной комплекции. Главным и основным украшением новой бани — надо ли подчеркивать — был буфет с прохладительными и горячительными напитками.

Словом, яшкалинскими Сандунами Ибрахан, прямо скажем, заткнул за пояс коммунальников Уфы. Кто бы ни приезжал в Яшкалу, их неизменно приглашали в баню, точно так же, как в Москве гостей столицы приглашали в Третьяковку или во Дворец съездов. Правда, для рядовых граждан Яшкалы в связи с этим возникали некоторые неудобства. В мужском отделении устанавливались — чисто стихийно — то мужские, то женские дни, и часто происходила путаница, доходившая до шумных скандалов. Все это, однако, было сущим пустяком по сравнению с тем моральным капиталом, который приобретал Ибрахан и возглавляемый им комбинат в глазах приезжих.

На сей раз судьбе угодно было сыграть с Ибраханом злую шутку и преподнести ему сюрприз. Едва Мухарлям подкатил к яшкалинским Сандунам, их встретил дородный директор бани, нос которого достаточно красноречиво свидетельствовал о том, что из всех компонентов банного обслуживания особое предпочтение он отдавал буфету.

— Маленькая осечка получилась… — запинаясь, стал объяснять он возникшую в бане ситуацию. — Мож-жет, в-вы найдете на него управу: ни за что не хочет уходить…

Такого сюрприза Ибрахан никак не ожидал: кто это посмел противиться его приказу?

— Я ему: сегодня санитарный день, баня закрыта. А он мне: какой там санитарный день? Покажи мне приказ! Скоро твоему любимчику Ибрахану, извините, это он так сказал, зададут, извините за выражение, такую баню, что никакой санитар не поможет.

— Говори толком, о ком говоришь?

— Да кто может бузить, как не ваш Шагей-бабай! Приблизили его к себе и носитесь, как с пис-саной торбой…

— Неужели вы с Ахлямычем не справитесь с хилым старикашкой? — резонно заметил Булат.

В это время двери предбанника раскрылись настежь, и на пороге показалась во всей своей красе невзрачная фигура Шагея. Прикрывшись березовым веником, он, если бы его не сдерживали, вышел бы, наверное, ораторствовать и на улицу.

— Я до сих пор молчал, — кричал Шагей-бабай. — Я вообще не говорун. Но после того как вы прикончили мой самовар, мою стеганку и шапку, больше молчать не буду… Вы наступили на мою больную мозоль — и я подыму такой шум… Я понял, что молчанием с такими, как вы, ничего не добьешься. Не нравится, Ибрахан, да?.. Приехали сюда после собрания попариться? Оно и понятно, на собрании вам никто жару не задал. Вы и решили попариться и устроить праздничный междусобойчик подальше от постороннего глаза. Так ведь? Ну что ж, милости просим, присоединяйтесь к вашему Ахлямычу. Места под столом, где он валяется, еще много, хватит и на вас…

Ибрахан силой оттолкнул Шагея и прошел прямо в буфет. Действительно, Ахлямыч-банщик, он же по совместительству и заведующий банным буфетом, действительно валялся мертвецки пьяный.

Картина не из приятных! Она была просто отвратительная. Ибрахан в сердцах сплюнул и покинул с Булатом баню, пригрозив ее директору:

— Завтра объяснительную, как дошли до такого позора…

Так хорошо начавшийся день, день признания и торжества ИДБС, закончился омерзительно, оставив противный осадок…

— Вот с какими горе-кадрами внедряешь новый быт! — сокрушался Ибрахан.

Он долго не мог прийти в себя и, вернувшись домой, не поужинав, принял таблетку люминала и попытался уснуть. Долго ворочался с боку на бок, а сон все не шел. Где-то скрипнула калитка: значит, Минира опять выскользнула из родительского дома на очередное свидание с Булатом. А может, с кем-либо другим? И в кого она такая уродилась? Ибрахан не поленился, встал с постели и заглянул сквозь занавеску во двор. Так оно и есть, Минира с Булатом в обнимку куда-то удалялись… Завтра надо будет поставить точку: или — или, нечего компрометировать на глазах у всего города дочь руководящего товарища. До каких пор можно продолжать ухаживания и ночные свидания? Ибрахан принял еще одну таблетку снотворного и, хоть в квартире было тепло и душно, с головой укутался в теплое одеяло.

ТРУДОВЫЕ БУДНИ

А на другое утро, точно в девять, Булат явился в комбинат свежий, как огурчик, — усталость, бессонница — ни в одном глазу.

«Вот что значит молодость!» — с завистью подумал про себя Ибрахан, запираясь в кабинете с Булатом и наказав Аклиме никого не впускать.

Булат пришел не только свежий внешне, но и полный свежих идей, направленных на развитие выдвинутых накануне Ибраханом предложений о переходе на открытые формы работы бригады ИДБС.

Так начался новый этап в жизни комбината, так начались для Ибрахана с Булатом новые трудовые будни, полные новых забот и треволнений. Оба старались вычеркнуть из памяти огорчительный эпизод — провал выездного мероприятия в баню. Как ни в чем не бывало они сдержанно поздоровались с промелькнувшим в коридоре Шагеем и занялись текущими делами…

Работа закипела. Из Уфы были приглашены лучшие художники и фоторепортеры. Им были заказаны красочные фотостенды, фотовитрины, популяризирующие ИДБС, отражающие многогранную деятельность комбината по линии ИДБС, и просто зазывные плакаты с броскими и запоминающимися лозунгами-призывами, вроде таких: «Нет никаких чудес! Обращайтесь в ИДБС!», «Если тебя не попутал бес — помни: есть на свете ИДБС!» — и многие, многие другие. Автором всех этих плакатов, которым мог бы позавидовать любой графоман, был не кто иной, как Булат.

В наиболее людных местах красовались на фанерных щитах фотокопии газетной полосы яшкалинской газеты с материалами об ИДБС.

Словом, машина завертелась. Завертелась для того, чтобы все в людях Яшкалы было прекрасно: и одежды, и обувь, и прическа, и лицо. Активная и наглядная пропаганда идей ИДБС в этом духе возымела свое действие. В ателье и мастерские комбината посыпался нескончаемый поток заявок и заказов. Ибрахан каждое утро получал от планового отдела радующие глаз сводки. Но он, надо отдать ему должное, предостерегал Булата от чрезмерного увлечения большими цифрами:

— Легче на поворотах! Иначе свернем себе шею…

Конечно, при том массовом характере, какое приобрело ибрахановское движение, трудно было избежать накладок и недоразумений.

Наряду с похвалами и благодарностями слышались и недовольные голоса. В основном это были жалобы на непомерно высокую стоимость услуг ИДБС. Действительно, к обычным расценкам по настоянию Булата приплюсовывалась надбавка в 23 процента за «экстраобслуживание», что сразу резко повышало доходы комбината. Главный бухгалтер возражал против незаконной надбавки и отказывался подписывать счета клиентам. В результате подписывал их один Ибрахан, подписывал формальности ради дважды, так требовал закон в случае возражения бухгалтерии.

А тут как назло снова всплыла злополучная шагеевская шуба и меховая шапка, сшитые Факаем и Акопом. Стоимость этого пошива непогашенным укором висела на балансе комбината. Шагей, естественно, и не думал платить за явный брак. Исполнительный счетовод, ведавший расчетами за готовую продукцию, аккуратно каждые десять дней выписывал Шагею счет на 49 рублей 26 копеек. Шагей аккуратно собирал эти счета, чтобы при случае швырнуть их в лицо Ибрахану.

Такой случай вскоре подвернулся, когда счетовод к указанной сумме 49 рублей 26 копеек прибавил еще пени, присовокупив угрозу, что деньги будут взысканы судом в бесспорном порядке.

Старик вскипел от негодования и, как обычно, минуя аклимовский шлагбаум, ворвался в кабинет к Ибрахану, когда тот с Булатом обсуждали очередное оргрекламное мероприятие.

— Что, издеваться вздумали, товарищи начальники?! Мало того, что пустили слух, будто я с ума сошел, так еще на моих грошах план хотите выполнить? Видали мы таких! Послушаем, что запоете, когда вызовут в Уфу и учинят допрос по всем статьям…

Когда же Ибрахан узнал, что вывело из себя бабая, усадил старика в кресло, вызвал Аклиму и тут же, чтобы еще раз успокоить старика, продиктовал приказ по комбинату: «За допущенный брак при выполнении заказа для гр. Шагея — сына Шахмана стоимость готовой, но забракованной продукции — шубы и меховой шапки — отнести целиком за счет мастеров Ф. Фасхутдинова и А. Хачикяна, которые за этот брак получили уже административные взыскания. Означенную сумму погасить в течение месячного срока. Обязать в этот же срок вернуть гр. Шагею — сыну Шахмана принадлежащие ему шубу и меховую шапку, незаконно изъятые Ф. Фасхутдиновым и А. Хачикяном. Настоящий приказ сегодня объявить Ф. Фасхутдинову и А. Хачикяну под расписку».

— Теперь ты успокоился, бабай? — угодливо спросил Ибрахан, отлично понимая, что не так просто погасить пламя гнева в душе Шагея.

— Я никогда не успокоюсь! Вы только обманываете меня!

— Что-то ты больно распустил язык, старикан, — пришел на помощь Ибрахану Булат.

— Молчи, когда говорят старшие! — не унимался Шагей.

Ибрахан понял, что старика можно утихомирить не криком, а только добрым словом.

— Мы ценим, Шагей-бабай, вашу критику и, как вы только что сами убедились, бракоделам спуску не даем. Так что, если будут еще какие замечания, двери для вас всегда открыты…

— Что до замечаний, то у меня их для вас, товарищи начальники, всегда полные мешки. Можете меня не просить, вам надоест меня слушать. А потому пусть лучше Уфа их выслушает. А за сим до скорого свидания…

Шагей наконец покинул кабинет.

Булат и Ибрахан облегченно вздохнули.

— От такого склочника всего можно ждать… — обронил Булат, чтобы как-то повернуть беседу с Ибраханом на деловой лад.

— Что старик — склочник, оно действительно так, но насчет шубы он на все сто процентов прав. Наши умники напортачили. Пусть теперь отвечают рублем из своего кармана.

После долгой паузы Ибрахан, думая о чем-то другом, глубокомысленно заметил:

— Никогда не знаешь, какой ветер тебя сбросит и какая свинья тебя съест… Даже в самом близком человеке никогда нельзя быть уверенным…

— Вы к чему это, Ибрахан Сираевич? Неужели и про меня такое можете подумать? Я не заслужил! На что намекаете, скажите, если не секрет.

— А я не намекаю, а прямо в глаза говорю, — и просверлил Булата пронизывающим взглядом. — Ты можешь мне ответить, чего моя Минира ходит в последние дни такая мрачная и задумчивая? Если узнаю, что ты зашел слишком далеко, голову оторву.

К разговору на такую тему Булат был явно не подготовлен, но с честью выдержал агрессивный тон Ибрахана. Между нами говоря, Булат и не собирался опутывать себя узами Гименея, но в данном случае он понял, что дальше играть в прятки нельзя, а тем более ловчить, изворачиваться, отделываться ни к чему не обязывающими общими фразами. Это тебе не собрание актива или заседание месткома. Тут надо действовать напрямик: или — или. Жениться или сматывать удочки из Яшкалы, решительно порвать с Ибраханом и уйти из дела, которое сейчас в самом расцвете.

Булат — была не была — не долго думая, выпалил единственно разумные в сложившейся ситуации слова:

— Я давно ждал этого разговора, Ибрахан Сираевич. Давно собирался сказать вам, что мы с Минирой любим друг друга, и я был бы счастлив, если бы… — Булат несколько замялся.

— Что, «если бы»? Договаривай! — вскипел Ибрахан. — Расставаясь со мной, тайком от меня уводишь куда-то мою единственную дочь, совращаешь девушку, чистую, невинную!

— Я хотел сказать, что буду счастлив назвать Миниру своей женой, если на то будет как говорили в старину, ваше благословение.

— Наконец-то я слышу слова джигита! А то я считал, скажу откровенно, что ты просто рядовой ловелас и тюфяк. Что ж, поздравляю тебя, дорогой зятек! — Ибрахан притянул к себе Булата и трижды облобызал его. — Мое благословение — это всего лишь полдела. Надо еще для проформы получить визу, то есть, я хочу сказать, попросить «добро» у противной стороны, то бишь, у женской половины нашей семьи. Приходи вечером к нам, вызовем невесту, потолкуем с будущей тещей. Словом, чтобы все было как у порядочных людей…

Скоро сказка сказывается, а в наш космически-реактивный век дела делаются еще быстрее. Ибрахан не стал тянуть волынку со свадьбой Миниры и Булата. Используя связи, преодолел подводные рифы и обошел закон, допускающий регистрацию брака лишь через месяц после подачи заявления в загс. Старая приятельница Ибрахана, заведующая загсом, учитывая, что сочетающиеся имели достаточный срок, чтобы всерьез подумать о браке, разрешила регистрацию через две недели — за это время будущие молодожены и их родные могли заказать и подвенечное платье и приличествующие столь торжественному случаю праздничные наряды.

Ибрахан торопился со свадьбой не потому, что боялся, как бы Булат не изменил решения и не смылся, нет, в Булате он был уверен. Ибрахан исходил из чисто практических соображений: он, зная пылкий характер дочери, вполне резонно опасался, как бы Минира не опередила событий и еще до свадьбы не зашла слишком далеко…

Слава загсу, все обошлось благополучно.

ДВОЙНАЯ СВАДЬБА

Дом Ибрахана просторен, как ангар столичного аэродрома. Не то что одну — сразу пять свадеб можно сыграть. Двери всех комнат в доме распахнуты настежь, хлебосольные хозяева рады всем, кто почтит присутствием их семейное торжество. В длину двух комнат расставлены столы, а на столах… Нет, перо бессильно описать изобилие и разнообразие блюд, закусок, напитков. Тут требуется великий художник, специализирующийся на натюрмортах. Скажем только, что столы ломились от яств.

Места для гостей отводились в строгом соответствии со служебным положением. Огромную гостиную предоставили в распоряжение бывших сослуживцев Ибрахана по прежним высоким постам, близким родственникам. Здесь же восседали новобрачные и родители.

Гости рангом пониже, сотрудники комбината и теперешние друзья, подобные Ярмухамету, заняли исходные позиции в столовой, комнате поменьше гостиной, но тоже достаточно вместительной.

Казалось бы, что все званые гости уже собрались, можно начать то, ради чего сюда устремилось столько народу. Но нет, кто-то, и притом довольно важная персона, еще не пришел. Ибрахан все время тревожно поглядывал на входную дверь: когда там наконец покажется самый главный гость, украшение и гордость сегодняшнего праздника, Салахи Салахиевич, которому выпала почетная роль свадебного генерала.

А гости все чаще посматривали на столы, на вкусную снедь, на волнующие воображение бутылки с разными привлекательными наклейками. Но Ибрахан как будто отсутствовал, его мысли витали где-то далеко, и ему были безразличны терзания гостей: всем своим существом он — в кабинете, в котором восседает Салахи Салахиевич. Неужели побрезгует, пренебрежет приглашением, не окажет честь?..

Чу! В застывшем воздухе почувствовалось движение. В дверях показался Салахи Салахиевич с шагавшей за ним следом дородной, степенной супругой, давно уже глубоко осознавшей, что она не рядовая женщина, не просто жена, а жена номенклатурная со всеми вытекающими отсюда преимуществами.

За Салахи Салахиевичем два дюжих грузчика внесли на шлеях, какими обычно переносят рояли, огромную коробку, размером больше телевизора «Рубин-205». Это, надо полагать, был подарок новобрачным. Ибрахан и Ямбика расплылись в широкой радостной улыбке, поприветствовали дорогих гостей и проводили их на уготованные почетные места.

Ибрахан постучал по бутылке шампанского, предложил всем наполнять высокие фужеры. С грохотом выстрелили пробки.

— Товарищи, друзья, соратники! — начал Ибрахан с заметным волнением в голосе. — Сегодня в моей жизни, в жизни моей семьи, а значит, смею надеяться, и в вашей жизни, моих близких и дорогих друзей, большое, я не боюсь преувеличения, историческое событие. Наша единственная, наша любимая дочь Минира выходит замуж, создает свою семью. Ее муж — хорошо всем вам известный Булат. (При этих словах Булат, скромно потупив взор, встал, поклонился во все стороны гостям.) Благодаря своей инициативе, кипучей энергии он за короткий период сумел проявить себя с наилучшей стороны. Решительный сдвиг в работе нашего комбината во многом связан именно с Булатом. Надеюсь, что у нового члена нашей дружной семьи на плечах ясная и трезвая голова, и моя похвала не вскружит ее. (Булат снова привстал и поклонился, как бы благодарил за лестный о нем отзыв и давал клятву быть и впредь скромным, достойным семьи Ибрахана.)

Я хотел бы, — продолжал Ибрахан, — воспользоваться правом главы этого дома и публично, можно сказать всенародно, в присутствии лучших представителей общественности нашего города дать наказ молодоженам: вы, дети мои, родились в счастливое время. К вашим услугам все, что требуется для счастливой жизни. Мы с моей верной подругой Ямбикой о таком и не мечтали. Мы начинали с пустого места. Начинали голодные, голые и босые. И действительно, что на мне было? Заплатанные штаны, лапти, есть нечего, жена в положении. А что мы видим теперь? К вашим услугам, молодые, и дом, и все, что в этом доме. Не жизнь, а малина! Живите и цените все, что для вас сделано. Живите, как мы жили и живем с Ямбикой, как два голубка, воркуя и не ссорясь. Заканчивая свое выступление, хочу провозгласить здравицу в честь молодых, в честь высоких гостей, доставивших нам радость своим присутствием. Да здравствуют сидящие здесь цвет и украшение нашей Яшкалы!

Гости в обоих залах дружно захлопали. Музыканты сыграли туш.

— А теперь я предоставляю слово матери новобрачной — моей уважаемой супруге Ямбике.

Ямбика с глазами красными от слез — всякой матери, выдающей дочку замуж, положено причитать и плакать — как будто ей предстояла долгая разлука с любимым детищем, хотя этот великовозрастный ребенок и после свадьбы будет жить в одной с родителями квартире на всем готовом, — Ямбика подняла бокал с шампанским и, смущаясь от десятков любопытных, устремленных на нее глаз, начала:

— Я не умею говорить так ладно, как мой любимый муж Ибрахан, к тому же он каждый день у себя произносит речи, можно сказать, собаку съел по этой части, а я что? День-деньской веду разговор с кастрюлями и тарелками. Но не каждый день выдаешь дочку замуж, и мне, хочешь не хочешь, а сказать пару слов придется. И что это такая за жизнь? Не успела вырастить дочку, воспитать, вложить в нее все лучшее, как она, подобно птице, у которой едва отросли крылья, спешит вылететь из родного гнезда. Птицы, как вы знаете, прилетают обратно в свои насиженные обжитые гнезда, а дочери обратно не возвращаются. И это очень хорошо, ведь если дочка возвращается, значит, жизнь у нее не сложилась, как надо. Мы не хотим, чтобы Минира вернулась обратно. Живи с мужем дружно, деток расти на радость нам, будущим бабушке и дедушке. Будьте здоровы и вы, дорогие гости, спасибо вам великое, что пришли разделить нашу радость, пусть и в ваш дом, у кого есть дочери на выданье, тоже придет такое счастье.

Тут снова встал Ибрахан, но на этот раз не затем, чтобы выступить с речью. Он подал знак, которого так долго ждали истомившиеся от пытки голодом гости:

— А теперь попросим дорогих гостей выпить за здоровье и счастье молодых. Поднимем бокалы! Ешьте-пейте, веселитесь!

Гостей долго упрашивать не пришлось, они отдали должное и закускам, и напиткам, и гостеприимству дома Ибрахановых. Не прошло и получаса, как степенные гости расстегнули вместе с пуговицами пиджаков и, если так можно выразиться, пуговицы своих душ. Каждый стал вести себя свободно, языки развязались. По залам гулял большой поднос, он уже несколько раз обошел гостей, внесших свою щедрую лепту в семейный фонд новобрачных. Помимо денежных поступлений, на заранее приготовленный стол складывались подарки, среди которых было семь настенных и пять настольных часов. Подарки сопровождались поздравительными речами и тостами, которые произносились без соблюдения какого бы то ни было регламента.

Стенографически воспроизвести все произнесенные речи физически невозможно — да к тому же на это ушло бы очень много дефицитной бумаги. Поневоле автору приходится ограничиваться наиболее интересными, я бы сказал, основополагающими речами. Ну, как, скажите пожалуйста, не привести речь всеми уважаемого Салахи Салахиевича. Сердечно поздравив новобрачных и родителей, он сказал:

— Товарищи, выступавшие до меня, произнесли много теплых и правильных слов. Я не буду повторяться и присоединяюсь к их пожеланиям. Вы, уважаемые гости, наверное, обратили внимание на то, что новобрачные получили в дар двенадцать пар часов. И в этом, если хотите, знамение времени. Не тратьте время попусту, будьте счастливы каждый час и каждую минуту! Цените каждую минуту, уходящую в прошлое, она больше не вернется, расходуйте эти минуты с пользой в настоящем, думайте о будущем. Вот я много думал, что бы подарить новобрачным, и решил преподнести такое, чтобы молодожены ускорили приближение будущего.

Салахи Салахиевич попросил Акопа и Родиса установить на двух стульях принесенную им огромную коробку и стал ее медленно, неторопливо распаковывать. За одним слоем упаковки следовал другой и, так, казалось, до бесконечности. Уже выросла гора оберточной бумаги, а подарка все еще не было видно. Гости, и прежде всего новобрачная и ее родители, терялись в догадках, что же это за таинственный подарок? Минира почему-то была уверена, что это обязательно должны быть золотые дамские часики. Наконец из огромного свертка появилась малюсенькая бархатная коробочка. Все затаили дыхание. Салахи Салахиевич раскрыл ее и торжествующе продемонстрировал… желтую резиновую соску. Парализующий шок охватил гостей. Будь дарителем кто-то другой, его трюк с соской встретили бы шиканьем, но это был как-никак сам Салахи Салахиевич, и его оригинальный подарок вызвал, естественно, гул одобрения и восторга. Убедившись в том, что подарок надлежащее впечатление произвел, Салахи Салахиевич удовлетворительно хихикнул:

— Я от всего сердца дарю этот маленький подарок с большим смыслом. Не растрачивайте время зря! Растите детей! Много-много детей! Стране нужны кадры! Вы это знаете отлично без меня. Примите же подарок вашему первому кадру, который, надеюсь, не заставит себя долго ждать.

Снова раздались шумные аплодисменты.

Ибрахан угодливо улыбнулся:

— Дорогой Салахи Салахиевич! Большое спасибо за ваш, так сказать, интересный, оригинальный и перспективный подарок. — А сам с горечью подумал: «И бессовестный же ты человек, Салахи Салахиевич. Я тебе ко дню рождения преподнес телевизор, а ты мне что? Трехкопеечную соску». Однако, как того требует ритуал, обнял высокого гостя. Салахи Салахиевич не оставался безучастным, тоже обнял хозяина дома, и они долго целовали друг друга.

Посидев приличия ради еще часок, Салахи Салахиевич в сопровождении своей номенклатурной супруги покинул гостеприимный дом. Ибрахан с Ямбикой проводили именитых гостей до ворот. С уходом Салахи Салахиевича стали прощаться и другие из гостиного зала. Ибрахан удерживал гостей, упрашивал посидеть еще немного, но они считали для себя неудобным задерживаться после того, как Салахи Салахиевич подал сигнал, что пора и честь знать.

Над Яшкалой царила волшебная июльская ночь. Ибрахан был на седьмом небе, готов был обнять весь мир. Все шло как нельзя лучше. Дочку вовремя выдал замуж. С руководящими товарищами Яшкалы возобновлена дружба и личные отношения. Все, кто был приглашен, пришли. Никто не побрезговал.

Ибрахану никогда, ни при каких условиях не изменял рассудок. Он отлично сознавал, что с вышестоящими надо быть неизменно в тесном контакте, но и отрываться от масс, с теми, кто повседневно трудится рядом с тобой, тоже нельзя. Это чревато серьезными последствиями. Теперь, когда гостиная поредела, можно переключить внимание и на своих соратников, сидевших в столовой, как показалось Ибрахану, почему-то понурив головы. И надо вам заметить, что подлинная демократичность Ибрахана проявилась и в том, что на свадьбу были приглашены очень многие сотрудники комбината.

— Что крылышки опустили, орлы и орлята? — приободрил приунывших гостей Ибрахан. — Что, без хозяина и в горло не проходит?! Так, что ли! Ну-ка, пропустим разок-другой, чтобы дома не тужили…

Все выпили, один только Шагей-бабай (а он тоже явился на свадьбу) отставил рюмку.

— А ты почему не пьешь, бабай?

— Нельзя! Ураза[5], сам знаешь, товарищ начальник.

— Плюнь на уразу, выпей, не каждый день бываешь на свадьбе, — настаивал Ибрахан и не отстал от старика, пока тот не уступил.

— Налейте мне красного, чтобы на чай походило… И не из бутылки, а из чайника, — поставил условие Шагей.

Так и поступили: в белый фарфоровый чайник налили перцовки, а затем наполнили граненый стакан и подали Шагею. Старик сделал глоток и поперхнулся: он в жизни не пил ничего крепкого, если не считать крепкого чая. Ибрахан, желая развеселить гостей, потребовал, чтобы старик выпил «через не могу». Шагей как будто сдался, сам же вышел за ширму и тихо вылил содержимое стакана в вазон с кактусом.

— Ну и злая! — проговорил старик, притворившись захмелевшим. — Ну и жжет!.. Будь она неладна…