Пузыри славы

— Как так невозможно?! Я приказываю!

— Вещи давно у старьевщика… — пояснил Факай.

— У какого такого старьевщика?

— У обыкновенного… Два раза в неделю он приходит из утильсырья за обносками и ветошью…

— Ну и наделали делов! — вспыхнул Ибрахан. — Знать не знаю никаких старьевщиков! Хоть из-под земли найдите вещи уважаемого Шагея! Все!

— Нет, не все! Далеко не все! — заговорил снова ничуть не успокоенный Шагей. — Я буду не я, если не выведу вас на чистую воду. Я докопаюсь… Я подозреваю, что моя шуба пошла туда же, куда и самовар.

— Вы что имеете в виду, уважаемый? — спросил Ибрахан, как бы давая понять, что он прежде всего сам кровно заинтересован в том, чтобы разоблачить нечестные махинации своих работников.

— А то и имею в виду, что краеведческий музей предлагал мне большие рубли за самовар и шубу — их ни за какие деньги нигде теперь не купишь… Мое дело предупредить… До прокурора дойду, а правды добьюсь… — и громко хлопнул дверью.

Факай и Акоп собрались было тоже уйти, но Булат, хранивший все время молчание, задержал их:

— Оставайтесь! Мы с вами еще поговорим. Признайтесь, всю эту историю с дурацкой шубой вы нарочно придумали, чтобы подорвать передовое ибрахановское движение? Вы играете на руку нашим противникам…

— Мы ни во что не играем… Мы действовали точно по вашим указаниям, товарищ Булат, — неуклюже оправдывался Факай.

— Врете! — взорвался главный технолог. — Наглая ложь! Таких указаний ни я, ни кто другой вам не давал! Я сказал этим жалким пигмеям: «Думайте! Думайте, как лучше обслужить население в духе ИДБС!» А они… Заставь дурака богу молиться, он… А постыдная история со знатной дояркой, депутатом. Это же скандал на всю Башкирию! Я требую решительных мер. Это не случайные ошибки…

Ибрахану, по одному ему известным причинам, не хотелось громить Факая, но и попустительствовать было рискованно.

Факай виновато и покорно опустил голову:

— Что было, то было. Признаю свою вину целиком и полностью. Ум за разум зашел…

— Я просил представить объяснительную записку, а вы…

— Я сделал для себя выводы… Посмотрели бы, какие у нас ненормальные условия работы. Кругом шум, гам, толчея, голова кругом идет. Как тут не спутаешь длину с шириной. Удивительно, что на нас поступает так мало жалоб. Порядочного человека принять негде…

— Построить новое помещение пока не можем… — перебил Ибрахан тираду Факая.

— А мы и не просим. Нам нужна отдельная комната для приема заказов…

— Браво, браво! — захлопал в ладоши Булат. — Долго над этим думали? Подальше от посторонних глаз, чтобы все — шито-крыто… Будете сдирать калым, не стесняясь, по таксе: с кого дефицитными материалами, а с кого наличными…

— Гнусная клевета!

— Довольно пререкаться! — Ибрахан предвидел, что спор до добра не доведет, и отпустил Факая с Акопом. — Можете идти, а мы еще подумаем, чем вам помочь.

НЕРАЗРЕШИМАЯ ПРОБЛЕМА

— Что вы предлагаете? — спросил Ибрахан.

Булат беспомощно развел руками: ему нечего было предлагать.

Некоторое время назад Факай просил Ибрахана разбить пошивочные ателье на первый и второй разряды и, соответственно, установить новые, повышенные расценки. В директора ателье первого разряда прочил себя, естественно, Факай. В этом предложении на первый взгляд не было нечего предосудительного. Напротив, в финансовом отношении оно сулило комбинату некоторые выгоды, но самому Факаю неизмеримо большие.

Булат раскусил факаевский маневр и открыл глаза Ибрахану, который готов был уже подписать соответствующий приказ, поскольку это совпадало и с его личными интересами.

Нет, нет, боже вас упаси, как могла вам прийти в голову крамольная мысль, будто Ибрахан сдирает со своих подчиненных «калым»?! Ибрахан никогда ни с кого ничего не брал, никогда не понуждал делать ему ценные подарки, подношения. Как-то кто-то из малосознательных сотрудников попробовал открыто, на собрании, преподнести Ибрахану дорогой письменный прибор в ознаменование юбилейной даты — годовщины со дня вступления его в должность управляющего комбинатом. И чем все это кончилось?!

Если б вы слыхали, как Ибрахан отчитал неудачливого подхалима! От него и мокрого места не осталось.

— Государство платит мне оклад, какой я заслужил! Мне этого вполне хватит! А ваши подарки оскорбляют меня перед всем коллективом и бросают тень на мое доброе и незапятнанное имя.

Дальновидные и понимающие толк в жизненной тактике подхалимы сообразили, куда гнет Ибрахан: хорошо, больше не будем позорить начальство открыто перед всем коллективом…

— Что же вы предлагаете, Булат Арсланович? — в который раз спрашивал Ибрахан.

Булат загадочно молчал. Ибрахан обсуждал вслух разные варианты.

— Сохранить в ателье все, как есть, вы правы — нельзя. Поставить Факая в ателье первой категории, согласен, — опасно. Выделить ему отдельную комнату для приема заказов — тоже нельзя. А что же можно?

— Остается одно — то, чего мы с вами безуспешно добиваемся столько времени: включить Факая и всех сопротивляющихся в активную работу по линии ИДБС!

— Хорошо… Пусть будет по-вашему, но кто поручится, что Факай прекратит, как вы выражаетесь, свои темные махинации? — Ибрахан говорил это таким тоном, что никто не мог заподозрить его в пристрастном отношении к Факаю, в желании любой ценой сохранить его для комбината.

Булат сокрушенно вздохнул:

— Да… Заколдованный круг! Неразрешимая проблема! Не может быть… — и снова задумался, обхватив голову ладонями. — Да где гарантия, что в ИДБС он не будет обслуживать на дому выгодных клиентов? Неразборчивый и наглый, Факай определенно напорется на неприятности. И тогда мы с вами заработаем на орехи… Будем чесать затылки, но поздно… Однако при всем том я склонен заставить их работать на благо ИДБС. Правда, нам с вами прибавится хлопот — не спускать с них глаз…

— Быть по сему, — изрек Ибрахан. — Заготовьте приказ: за грубое обращение с заказчицей — депутатом Верховного Совета, как ее там фамилия, Факаю объявить выговор. За шутки с Шагеем — вы там сформулируете как следует — Факаю строгий выговор, а Акопу — просто выговор. И подтвердить старый приказ об их работе по ИДБС… Я подпишу. Пусть ищут новые формы работы…

На другое утро Факаю и Акопу дали ознакомиться с приказом директора. Они встретили его мужественно и достойно.

— Одним выговором больше, одним меньше — какая разница! Не выговорами жив человек! — философски воскликнул Факай. — Не в этом смысл жизни… А искать новые формы работы мы будем! С удовольствием!

«Не будет по-твоему, дорогой Булатик! — рассуждал Факай. — Обведем тебя вокруг пальца, как миленького, и за то скажем тебе пребольшое спасибо… Идти по домам? Пойдем! Но со списком домашних адресов начальства. Никого не пропустим! Всех обойдем…»

Радужным рисовалось будущее и Акопу. Денежки бурной весенней рекой потекут в карман. Акоп тоже будет пользоваться факаевским списком адресов.

Кое-какие перспективы открывались и перед Булатом. Он будет начеку, зорко будет следить за Факаем, Акопом и прочими жуликами. Чуть что обнаружит, прижмет их к стенке… Хватит играть роль невинного бессребреника…

РОДИС — ЗОЛОТЫЕ РУКИ

Скитаясь по городам, Родис в каждом новом месте выдавал себя то за механика-универсала, то за многопрофильного техника. На Булата Родис после первой их встречи на яшкалинской танцевальной площадке произвел не особенно благоприятное впечатление. Родис не выдерживал долгого, устремленного на него постороннего взгляда, казалось, что он все время настороже.

Не внушал доверия Родис и тем, что у него было слишком много специальностей и ни одной определенной. В милицейских официальных документах такие люди большей частью фигурируют под тремя буквами — б. о. з. — без определенных занятий.

Но, странное дело, в Яшкалинском комбинате Родис с первых же шагов проявил себя действительно незаурядным механиком и техником. Он блестяще справлялся с самым сложным ремонтом любого агрегата — будь то телевизор, швейная или стиральная машина, радиотранзистор или магнитофон. Не дожидаясь данных разведки от старика Шагея, он чутьем собаки-ищейки безошибочно находил объекты, заслуживающие внимания ИДБС. Если по своему масштабу работа оказывалась ему не под силу, он вызывал бригаду, но и при этом самую сложную часть брал на себя. Его стиляжная внешность — обтянутые брючки, мохнатая узкополая шляпа, цветастая нейлоновая рубашка, разрисованная пышными африканскими пальмами, патлатая, как у попа, голова и густая черная борода — резко контрастировала с удивительной его работоспособностью.

Даже те, кто судил о Родисе по его внешнему виду и отзывались о нем недвусмысленно резко: «Вертихвост!», даже они не могли сказать ничего дурного о нем как о работнике. За короткое время он, исполнительный, вежливый и обходительный, снискал в городе единодушные симпатии, особенно, конечно, среди молодых домохозяек. Яшкалинки отдавали должное всему хорошему, что делалось под знаком ИДБС.

— Раньше, бывало, несешь всякое домашнее барахло на ремонт, неделями ходишь потом за готовым заказом, да все без толку. А теперь, любо-дорого, все делают у тебя же на дому. Больше того, тебя может и не быть дома, а все сделают честь по чести, как в лучших столичных мастерских. Что, может, не так?

Восьмидесятилетняя старушка слов не находила, чтобы поблагодарить персонально Родиса, который позаботился о ней, словно о родной матери, привел в идеальный порядок ее — пусть скромное — хозяйство. И проделал все это днем, на глазах у соседей. От денег, предложенных старушкой, он отказался, довольствуясь тем, что старушка при всех расцеловала его и от всего сердца сказала: большой рахмат…

Как-то, совершая оперативный обход поселка, Родис обратил внимание на добротный, с резными наличниками, дом, окна которого были украшены вышитыми занавесками. В доме стояла мертвая тишина. Собак нигде не было слышно.

Ворота были накрепко заперты изнутри на солидный замок. Открыть замок для Родиса не представляло никаких трудностей. Не звонить же хозяевам, беспокоить их, чтобы встретили незваного гостя!

Чтобы заранее, хотя бы для себя лично, определить фронт предстоящих работ, Родис прежде всего заглянул в сарай. Боже мой, сколько там валялось всякой рухляди, которой давно было место на свалке! Однако опытный глаз заметил какой-то странной формы агрегат с многочисленными трубочками и колбочками. Такие приборы можно встретить в школьных физкабинетах, где они служат для объяснения законов диффузии и помогают решать задачи с сообщающимися сосудами. Агрегат бездействовал, и Родис никак не мог взять в толк, для чего он, собственно, предназначен. Странный агрегат что-то смутно напоминал, но что именно, Родис не мог вспомнить. Не теряя драгоценного времени, он быстро извлек из широкого портфеля, где у него лежали всевозможные инструменты и материалы, мешковину, тщательно завернул аппарат и унес его, покинув дом так же тихо, как вошел, заперев ворота снова на замок.

На другой день вечером Родис проник во двор дома с резными наличниками. На этот раз окна были настежь раскрыты, из дома доносилось жалобное пение. Женский голос с надрывом распевал по нескольку раз одни и те же куплеты:

Я тоскую, я скучаю Без тебя, мой милый. Скоро вовсе одичаю, Ждать тебя нет силы…

Родис нажал звонок у входа в дом. Нежный женский голосок протяжно спросил:

— Кто та-ам?

— Я.

— Кто это — я?

— Тот, по ком скучаете, кого ждете!

— Как вы попали сюда? Ведь ворота были закрыты…

— Для кого-то они были закрыты, но не для меня.

— С вами тогда опасно иметь дело…

— Быть может, да, быть может, нет… Все зависит от того, чего вы ждете от меня…

— Ответьте на один вопрос.

— Охотно… Спрашивайте!

— Жена не придет за вами?

— Это исключено. Я холост и одинок, как былинка в поле.

— Так я и поверила! Все мужчины говорят так…

— А я исключение. Если боитесь, нечего было жалобным пением завлекать бедного одинокого мужчину.

— Рискну в последний раз: входите! — В дверях дважды щелкнул ключ. Родис вошел в полутемный коридор, массивная рука увлекла его вовнутрь дома. В ярко освещенной гостиной, которая служила одновременно и столовой, и спальней, он наконец получил возможность лицезреть хозяйку дома, пристально, по-деловому изучавшую незнакомца.

— Салям, красавица! — приветствовал хозяйку гость.

— Здрасте! — И она протянула ему увесистую руку. — Меня зовут Гиззельбанат.

— А меня зовите просто Родис. Будем считать, что мы уже знакомы.

Про хозяйку нельзя было сказать, что она стара, но и молодой ее можно было назвать с большой натяжкой. Одно сразу бросилось в глаза Родису — щечки хозяйки при взгляде на пришельца загорелись ярким румянцем.

— Проходите, пожалуйста, садитесь, чувствуйте себя, как дома, — пригласила Гиззельбанат.

Родис развязно и равнодушно, будто был здесь не впервые, бросил свой огромный портфель и пиджак на диван и, прежде чем сесть, обшарил взглядом обстановку комнаты. Все было добротно, весомо и значительно. Во всем чувствовалась домовитость, забота о личном преуспеянии. Круглый стол — не большой и не маленький, но достаточный для того, чтобы в праздничные дни за него могли усесться десять — двенадцать гостей. Платяной шкаф, конечно, с зеркалом во всю длину шкафа. Видно, хозяйка любила обозревать в нем свою фигуру. Комод, широкий диван, железная кровать с разрисованной спинкой. На кровати пуховые подушки разных размеров в шесть этажей. Одного комода хозяйке было мало, тут же напротив стоял большой сундук, обитый белой жестью. Здесь, наверное, хозяйка хранила наиболее ценные вещи.

На всех стенах бесконечное множество вышивок с изображением кошечек разных мастей, целующихся голубков и цветов в корзинах. Видимо, вышивание было излюбленным занятием хозяйки, коротавшей за ним скучные одинокие вечера. Над вышивками висели под стеклом в деревянных рамочках фотографии.

Во всю длину кровати со стены на хозяйку дома днем и ночью глядели два стройных лебедя, которых с рук кормила полураздетая пышногрудая дива.

Родису в таких домах было все знакомо и привычно, он мог, закрыв глаза, перечислить малейшие детали обстановки. На комоде обязательно должны выстроиться по ранжиру костяные слоны и слоники, пустые флаконы из-под одеколона и духов, красочные почтовые открытки с надписью «Желаю счастья», полученные хозяйкой ко дню рождения.

Родису не надо было быть чтецом чужих мыслей, он заранее предвидел, что именно скажет хозяйке. И он угадал: Гиззельбанат действительно предложила ему просмотреть семейный альбом, а она пока накроет на стол.

Родису ужасно не хотелось тратить попусту время на просмотр семейного альбома, ему было совершенно безразлично, кого двадцать и тридцать лет назад запечатлел безвестный фотограф — племянницу покойного дяди или внучку любимой тети. Родис тактично отодвинул альбом на край стола, взял хозяйку за руку и, заглянув ей в глаза, подобострастно произнес:

— К чему мне фотокарточки, когда передо мной прекрасный оригинал. Вы, милая хозяюшка, сразу видать, натура довольно сложная. Вас без ста грамм не раскусить.

Гиззельбанат еще пуще зарделась и торопливо раскрыла буфет:

— Ради такого гостя могу и раскошелиться. Угощу вас домашним коньячком. Деверь из деревни прислал. — И она выставила на стол пол-литровую бутылку с мутно-желтой жидкостью, затем принесла из кухни большое блюдо со студнем. — Знай я, что у меня будет такой гость, конечно, все было бы иначе… А так не обессудьте…

— И на том спасибо! Эх, Гиззельбанат, Гиззельбанат, чего, дорогая, скромничаешь и хочешь, чтобы я вознес благодарственную молитву во здравие несуществующего деверя. (Родис нарочно перешел на «ты». Он знал, хозяйка протестовать не будет. Дистанция между ними сразу сократилась, и установился дружески-интимный контакт.) Признайся: ведь это твои золотые ручки сотворили золотистый коньячок.

Гиззельбанат замахала обеими руками.

— Не будем играть в прятки. Когда я шел сегодня к тебе, красавица, знал наперед: в этом доме меня угостят самодельным коньячком.

— Вы что, провидец? — кокетливо спросила Гиззельбанат.

— Нет, милая, всего лишь агент…

Гиззельбанат сразу побледнела и, заикаясь, вымолвила:

— Я так и знала… Я сразу почувствовала, что вы пришли неспроста… Что вы — агент розыска…

— И ты ошиблась, красавица моя. Я агент, но не розыска…

Гиззельбанат совсем растерялась. Румянец на щеках поблек, глаза трусливо забегали, руки задрожали и чуть не уронили рюмку, выдавая хозяйку с головой.

Она сделала робкую попытку отвести от себя надвигающуюся беду:

— А чем вы докажете, что аппарат принадлежит мне?

Родис припер бледную Гиззельбанат к стенке:

— Требуешь доказательств? Могу подробно перечислить, какое барахло я обнаружил в твоем сарае вместе с самогонным аппаратом.

Гиззельбанат поняла: отпираться бесполезно — и пошла на попятную;