Бранденбургские ворота

Однажды, когда учитель по литературе дал им для классного сочинения свободную тему, Феликс написал за два часа большое стихотворение. Оно называлось «Прощание со старым переулком». Прощание потому, что полубревенчатые домишки стали сносить, а на их месте строили новые высокие каменные здания. Некоторые строчки из того стихотворения не забыл Андрей и по сей день:

В переулке фонарщик Фонари зажигал. На крыльце самоварчик Мещанин раздувал. Хитрованцы шныряли По базарной толпе, И шарманки визжали О сиротской судьбе…

Быстро бежали загруженные работой и учебой дни. Андрей и не заметил, как сроднился с заводом, стал своим среди рабочих парней. Навсегда запомнилось ему одно комсомольское собрание, на котором ребята дружно проголосовали за восстановление его в рядах ВЛКСМ…

Берега Москвы-реки одели в гранит. Исчезли старухи с козлятами, вшивые беспризорники, нищие. Перекинулись через Москву-реку небывалые стальные мосты. Вдоль реки не тарахтят по булыгам ломовики, а катят по ровному асфальту автомобили.

На ступенчатых гранитных спусках сидят подросшие ребята из переулка — старшеклассники, «фабза», студенты. Смотрят, как проплывают к Центральному парку белые речные трамвайчики, подсвеченные золотыми гирляндами лампочек, делятся новостями, рассуждают о катаклизмах жизни, мечтают, какой она станет через несколько пятилеток.

Социализм строится планомерно и быстро. Растут заводы и комбинаты, запускаются электростанции, появляются на карте новые города. Многие из вчерашних рабочих и крестьян стали директорами, профессорами, изобретателями, писателями. Люди перебираются из подвалов и перенаселенных квартир в новые дома с электричеством, с ванной, с балконами, иные даже с мусоропроводом.

Получили ордера многодетный кровельщик Грохало и горбатый банщик Прошка Потри-ка Спинку, перебралась из подвала на третий этаж семья Куприяновых. Но первым в самую лучшую квартиру въехал Яков Спиридонович Поздняков. Ему дали трехкомнатную, в комфортабельном образцовом доме у Курского вокзала. Завел Хлопотун себе фетровую шляпу! Прежние знакомцы, когда встречают его на улице, таращатся на эту новинку, словно на рога дьявола.. Но шуточек, как прежде, не позволяют. Отшутились. С таким, как Яшка, пошутишь, пожалуй!..

Переезжали Поздняковы в будний летний день, и потому народу в переулке собралось не так чтобы много — человек полста. Все больше домохозяйки в ситцевых фартуках, скучающие старики в подшитых валенках, ребятишки всех калибров. Оказалась в толпе и Пелагея Бугрова: шла с фабрики на обед, остановилась поглядеть. Стояла рядом со своими товарками, в серой застиранной спецовке, на поседевшей голове — поблекший красненький платочек.

Вещей у Поздняковых накопилось изрядно — зеленая амовская полуторка заметно осела: комод с медными бляшками, шкаф зеркальный, буфет под орех, диван коленкоровый, дюжина гнутых «венских» стульев. На громадных узлах, обхваченных поверху байковыми одеялами и увязанных толстой бельевой веревкой, уселась дородная Гошкина мать в обнимку со швейной машинкой. Гошка с новеньким заграничным патефоном и узеньким чемоданчиком для пластинок залез к шоферу в кабину.

Последним вышел садиться в машину сам Яшка-Хлопотун — красный и распаренный после погрузки, но уже умытый и ровненько причесанный на косой пробор. В вытянутых руках за обернутые газеткой ножки он нес медный примус.

— Вот, Пелагея, — радушно сказал он Бугровой, — хочу подарить тебе примус. Почти что новый. Нам-то он теперь без надобности — с газом будем жить.

— Нам тоже без надобности, — ответила Пелагея. — У нас хорошая керосинка есть. Трехфитильная.

— Примус, он лучше, — ласково уговаривал Яков Спиридоныч. — Опять же, на память. Дружили мы с твоим Иваном.

— Дружили… Навроде Авеля с Каином.

Яков Спиридонович усмехнулся, пожал взмокшим плечом и аккуратно поставил примус на пороге покинутого дома:

— Тогда пущай берет всяк, кто хочет. Кто негордый.

Он молодцевато поставил ногу в хромовом сапоге на колесо полуторки, закорячил другую через борт и перемахнул на полосатый тюфяк.

— Заходить-то будешь, Хлопотун? — пропищала Фенька-самогонщица. — Приятелев навещать?

— А как же! — бодро ответствовал сверху Поздняков. — Все непременно! Мы своего пролетарского происхождения не чураемся. Наоборот даже.

Однако в переулке он больше не появился ни разу. Началась для Яшки новая жизнь, нашлись другие приятели…

В Москве стали поговаривать о том, что фюрер может кинуться на Советский Союз — не посчитается с тем, что подписал Пакт о ненападении. От такого можно всего ждать. Малосознательные столичные обыватели, памятуя голодуху и нехватку во время и после первой мировой, стали наскоро запасать муку и крупу, сахар и соль, мыло и спички. Нашлись и такие, кто готовился к войне еще хитрее. Фенька с Долдоном, к примеру, закупали во множестве швейные иголки.

— Ноне ей цена копейка, — растолковывала Фенька своей немой приятельнице Акулине. — А апосля по рублику брать будем!

На слете районного комсомольского актива, куда вместе с другими заводскими ребятами направили Андрея Бугрова, инструкторы и пропагандисты говорили, что нужно готовиться к «большим и суровым испытаниям». Побольше рекомендовали вовлекать парней в стрелковые кружки, а девушек — в военно-санитарные отряды. Надо, чтобы больше было значкистов ГТО, ГСО, «Ворошиловский стрелок». Возможный противник прямо не назывался — из-за дипломатических, понятно, соображений. Но намеки делались довольно прозрачные.

Один из докладчиков подробно рассказывал о зверствах гитлеровцев, приводил потрясающие факты. Многих известных немецких коммунистов пытали в застенках и замучили до смерти. Недавно была захвачена группа подпольщиков, выпускающих нелегальную газету «Rote Fahne». Их растерзанные и обезображенные тела нашли в каком-то подвале.

Среди имен, названных докладчиком, прозвучало: «Райнер». Андрей вздрогнул: «Не она ли? Мышка-Катеринушка?! Или, может быть, ее сын — Бруно Райнер?»

Едва дождавшись перерыва, Андрей подошел к докладчику, чтобы уточнить имя.

— Этот факт я взял из небольшой подпольной газеты, — сказал докладчик. — Сейчас посмотрим… Уточним…

— Позвольте взглянуть, — попросил Бугров.

— А вы что, читаете по-немецки? Ведь вы рабочий?

— Вам это кажется странным?

— Напротив! Побольше бы таких рабочих! Могу подарить газету.

— Спасибо.

Андрей отошел в сторону, встал около окна и быстро прочитал заметку, где говорилось о зверском убийстве подпольщиков. Фамилия Райнер действительно была среди них, но без имени.

«Неужели это она? — с тоской подумал Андрей. — Ее, старенькую, седенькую… такую беспомощную… Кололи ножами?..

В конце коридора появился Гошка Поздняков. Андрей уже видел его сегодня издалека, тот повзрослел, над губами появился пушок. Феликс сказал, что Гошка член комитета комсомола в новой школе у Курского вокзала.

Гошка вышагивал по коридору легко и упруго — стройный, кудреватый, в синей спортивной майке. Одна рука в кармане серых брюк, в другой надкушенное красное яблоко.

Андрей шагнул от стены — перегородил дорогу. Гошка слегка отпрянул от неожиданности, рука с красным яблоком замерла около влажной губы.

— Ты слышал? — гневно спросил Андрей. — Про немецких коммунистов?

— Слышал, — ответил Гошка.

— И ты можешь после этого жрать?!

— А что такого?

— Это, может быть, ее замучили! Она погибла!

— Она? Катеринушка? — Гошка смачно откусил яблоко. — Навряд ли…

— Сволочь!

Андрей яростно хлестнул Гошку газетой по губам. Желто-красный огрызок выскочил из пальцев и упал к ногам. Гошка сразу ответил взмахом кулака, но Андрей легко ушел от удара и врезал бы ему хорошим хуком в челюсть, если бы не Феликс. Тот крепко обхватил друга сзади:

— Вы что? На комсомольском активе! Позор!

— Пусти, Феликс! Это ж не хулиганская драка! Ты понимаешь сам.

Феликс понимал. Потом он даже написал хорошие стихи — «Яблоко раздора». Но в тот момент поступил правильно: райком — не место для кулачного боя.

ГЛАВА III

Светает помаленьку. Кто-то, стараясь не очень стучать костылями, прошел в уборную. Другой вышел в парк покурить, слышно, как он кашляет. Скоро за стеной в местной кирхе ударит колокол. Звук у него постный, чахлый — не то что у русского. А уж с раскатистым перезвоном нескольких разновеликих колоколов и сравнивать нечего.

Сегодня, когда за графской стеной раздалось привычное дребезжание, вспомнился Бугрову колокол на одной деревенской звоннице в Подмосковье.

В него звякнула немецкая пуля и — сплющенная, еще теплая — канула в рыхлый свежий снег под колокольней. Печальный стон уходил в глубь старинного медного литья очень долго — словно в бездонный колодец. И за это время промелькнули перед глазами спрятавшегося за колоколом Андрея картинки из школьных учебников, исторических романов и кинофильма «Александр Невский», который он смотрел незадолго до начала войны. Далекие предки Бугрова рубились со степняками, чтобы не попасть в полон и рабство, топили в Чудском озере псов-рыцарей, отбивались от Литвы и Швеции, рассеяли и заморозили «великую» армию Наполеона. А теперь его черед. Он должен уберечь родную землю от нового страшного нашествия…

Бугров стал спускаться с колокольни по крутой прогнившей лестнице. Задевал в полутьме плечами за мшистые стены, пригибал голову, чтобы не удариться лбом.

Стрелял в него, но попал в колокол снайпер из винтовки с оптическим прицелом. Промазал потому, что поздновато заметил Андрея. А тот успел уже разглядеть в бинокль все, ради чего забрался сюда, на колокольню. Фашисты сожгли только один, нижний порядок домов в деревне, стоявшей на косогоре. На месте пожарищ, там, где земля оттаяла, они выкопали два орудийных дворика, четыре гнезда для пулеметов и траншею для стрелков, связанную с огневыми точками. После этого выставили передовые дозоры, посадили где-то повыше снайпера-наблюдателя и ушли в уцелевшие избы. Сидят там в тепле, играют в карты, рыпят на губных гармошках. Культурно воюют, даже с комфортом…

Внизу его встретил Клим Куприянов, командир отделения лыжников-разведчиков. Андрей доложил обо всем, что удалось разглядеть.

— Молодца! — похвалил Клим по-суворовски. — Ты у нас, Андрюха, самый зоркий. Теперь можно возвращаться.

Разведчики покатили по своей же, слегка запорошенной лыжне. Шли привычно, сноровисто. На опушке леса, где их ждал в дозоре Мишка Гуськов, оставили лыжню, пошли по свежаку — так оно безопасней.

В этот раз они быстро управились. Командир батальона будет доволен. Он говорил, что за три удачных разведки полагается медаль «За отвагу». Значит, можно считать, треть медали Бугров заслужил.

Только что в ней будет радости, если фашистов не остановят… Нет! Такое нельзя, невозможно допустить!

Все шире и накатистей шаг у Клима Куприянова. И они, двое рядовых, не отстают. Мишка Гуськов с завода Ильича — тоже разрядник, бывший соперник на городских соревнованиях. Встречались в другой жизни: Сокольники, флажки на веревках вдоль трассы, духовой оркестр, незнакомые улыбчивые девчата…

Когда услышали по радио о войне, Андрей с Феликсом сразу пошли в военкомат: они спортсмены-разрядники, оба занимались в лыжной и боксерской секциях, прошли стрелковую подготовку. Просили, как и все добровольцы, чтобы сразу дали оружие и направили туда, где идут бои. Но у военкомата были свои планы. Им предложили заполнить анкеты в училище, которое срочно готовило пехотных командиров. Ничего не поделаешь — заполнили анкеты, прошли медкомиссию. Феликса взяли в курсанты без звука — у него было все в полном ажуре, а Андрея отсеяли.

Пришлось друзьям расстаться. Феликс утешал, говорил Андрею, что не важно кем, а важно как. Однорукий военком Гриценко — старый «кобылятник» — подошел, хлопнул по плечу:

— Не журись, хлопче. Иди в Особу Комсомольску брыгаду. В ней мы гуртуем наикрасчих спортсменив. Бейся за наш Червоннй Союз, як мы в гражданку с твоим батьком рубились. Потом добавил тихо:

— А моего Федька, мабуть, вже нема… Вин пограничник був…

Слева бухнул винтовочный выстрел. И сразу в ответ застрекотали автоматы, пять или шесть. Неподалеку, за молодым леском. Трое разведчиков замерли, тревожно разгадывая звуки невидимого боя — внезапного, короткого, суматошного…

Впереди просека. Там, наверное, разведгруппа соседей напоролась на немецкий дозор.

— Поможем? — почти беззвучно спросил Бугров. Куприянов колебался. Помочь надо бы, но задание выполнить — прежде всего. Добытые сведения нужны командиру.

— Ты, Бугров, давай жми дальше, — сказал Клим. — В случае чего — доложишь сам. Но за лесом подожди нас чуток.

Андрей взглянул на командира с укоризной: а еще свой, с одного завода. Но приказ есть приказ — переступил на лыжах «веером», яростно вдарил палками в снег и пошел «финским ходом».

Сзади раздались трескучие очереди. Андрей круто развернулся. Стреляли сержант и Гуськов. Выскочившие из ельника немцы охватывали их с двух сторон.

Бугров рванул к своим. Неподалеку от полянки вскинул автомат — палки повисли на запястьях, — дал длинную очередь, сбил двоих или троих. Суматошная трескотня автоматов с двух сторон… И вдруг стало тихо, жутко тихо — до звона в ушах. Величаво стоял лес, искрился снег, сыпалась с высокой сосны золотистая шелуха…

Кто-то застонал на поляне, выругался по-русски.

— Клим! — негромко окликнул Андрей. — Товарищ командир!

Клим не ответил. Бугров осторожно, выставив автомат, продвинулся вперед на несколько метров и опять негромко окликнул:

— Ребята! Где вы?

Раненый заматерился еще громче. Не Клима голос!..

— Гуськов! Мишка!

Теперь у Бугрова полный обзор. В снегу валяются убитые немцы — около десятка. Торчат ноги в серых обмотках, плечо с чужим погоном, застывшая рука высовывается из сугроба с черным «шмайссером»… А это?.. Это — Клим…

Он лежит навзничь, широко раскинув руки с палками. Одна лыжа подмята под себя, другая торчит острием в небо. А лицо уже не его…

Мишка опять натужно выругался. Бугров увидел его наконец. Он привалился спиной к заснеженному пню, полушубок распахнут, густо-красно окрашен понизу…

— Смотри! — отчаянно вскрикнул Гуськов. — Еще фрицы!

На поляну из ельника неловко выбирался рослый немец. Руки в серых перчатках он держал высоко над головой. Оружия нет — бросил. Лицо мокрое, искажено страхом.

— Nicht schießen! — с ужасом бормотал немец. — Bitte, nicht schießen![14]

— Стреляй! — закричал Гуськов, хватаясь за автомат, висевший у него на шее. — Стреляй, Бугров!

— Ich gebe auf! Ich kann nicht mehr![15]

— Стреляй, что глядишь! — заорал Мишка. — Бей! Бей!!!

Андрей смотрел в посиневшее, испуганное лицо немца словно околдованный. Ч е л о в е ч е с к о е  лицо. Может…

— А, сволочь! Трус! — завопил Мишка и саданул сначала по вершинам сосен, с которых посыпались снег и иголки, потом вниз! Немец упал на колени. Выше поднял руки над головой:

— Bitte, nicht… Bitte![16]

— Не стреляй! — крикнул Андрей. — Он сдается!

Но Мишка все стрелял. По ним обоим! И в обоих попал…

Падая, Бугров успел увидеть, как немец резко схватился за лицо. Из-под серых пальцев брызнули красные капли…

Тот убитый немецкий солдат — самый первый, которому Андрей успел взглянуть в лицо, — не был, конечно, из «Германии Тельмана». Ничем не походил он на отважного коммуниста Бруно Райнера, сына Мышки-Катеринушки. Тот не стал бы лепетать жалкие слова о пощаде, а выкрикнул бы слова-пароли, который любой советский человек сразу поймет. И первое из них — Genosse![17]

На других фронтах такое случалось — об этом приходилось слышать Бугрову. Один бывший пограничник рассказывал, что двадцать первого июня какой-то отчаянный немецкий парень переплыл порубежную речку Буг и предупредил о вероломном нападении рейха. Говорили, что и в других местах немецкие коммунисты переходили на сторону Красной Армии, воевали вместе с белорусскими и украинскими партизанами. Но таких случаев, наверное, было немного: сам Бугров за три года войны не встретил ни одного немца из «Германии Тельмана».

И после своего первого нелепого ранения Бугров продолжал вглядываться в лица пленных немцев. Иногда рисковал разговаривать с теми из них, кто казался симпатичнее прочих. Но из-за этой наивной физиогномики он попадал, случалось, в неприятное положение. Вполне симпатичный на вид немец оказывался закоренелым фашистом и отвечал на вопросы Андрея с наглым презрением «сверхчеловека». После подобных отрезвляющих экспериментов Бугров возненавидел фашизм еще больше, а юношеская чистая вера в «Германию Тельмана» стала понемногу угасать.