Бранденбургские ворота

Совсем угаснуть, однако, она не могла. Воспылала эта чистая вера в душе Андрея от самых любимых и уважаемых людей — от конармейца-отца, спартаковки-Катеринушки, политкаторжанина Котомкина. Она стала частью самой его натуры…

Свежо в памяти Бугрова жаркое лето сорок четвертого. Война повернула к победе. Позади была великая битва под Сталинградом, огненная Курская дуга, десяток адских «котлов», поглотивших дивизии захватчиков. В Белоруссии, где воевала их гвардейская армия, стремительно развивалась стратегическая операция «Багратион». Несмотря на трудности передвижения по лесисто-болотистой местности, они освобождали по пять-шесть городов и крупных селений в сутки. Нормальных привалов и ночлегов почти не знали: кемарили помаленьку на ходу, в пропыленных грузовиках, на подскакивающем железном днище в кузовах «студебеккеров», на горячей броне танков и самоходок…

К этому времени воевать научились. На передовой командовали молодые ребята с хорошим образованием и природной смекалкой. Они не только овладели техникой и тактикой небывалой войны, но и сумели проникнуть в ее «психологию», научились одолевать врага, как в шахматной игре: разумом и волей, оставляя с каждым боем все больше шансов на жизнь себе, своим солдатам и все меньше — ненавистному врагу.

Далась такая наука недешево. В памяти Бугрова сотни убитых и раненых сверстников. Клим Куприянов и Мишка Гуськов — только первые в этой страшной череде.

В Белоруссии Бугров воевал уже взводным командиром, имел звание лейтенанта, награжден был двумя орденами Красной Звезды, а на орден Отечественной войны ушла реляция. В ней говорилось, что комвзвода Бугров заменил в бою ротного командира и в трудных условиях образцово выполнил боевое задание.

Покарябанный осколками, пыльный и грязный «студик» тащится по бездорожному межколесью. Темнеет, но фары включать нельзя — могут обнаружить немцы. Они хоть и драпают, но одинокая машина с полувзводом солдат может стать для них легкой добычей.

Что-то непонятное вырисовывается впереди: будто воздеты в лиловатое небо два молитвенно сложенных перста старовера. Андрей, сидевший рядом с водителем, разглядел первым: развороченная снарядом крестьянская изба, откуда торчат два спаренных бревна — одно чуть повыше другого.

Остановились. Вперед выслали разведчика мансийца Ювана. Он на вид мальчишка, но ловок и смышлен, как все охотники. Его уже полюбили, хотя он во взводе недавно. Вернувшись, Юван докладывает, что впереди сожженная деревня. Окраинная изба самая уцелевшая по сравнению с прочими. В развалинах вроде бы никого нет.

Ну что ж, лучше здесь заночевать, чем в ночном лесу, где темно, как в бочке с дегтем. А на рассвете можно тронуться дальше и выбраться на верную дорогу к своим.

Пахнет гарью в разоренном крестьянском жилье. Во дворе догнивает ненужный хлам. В заглохшем огороде вымахал бурьян по пояс, ольховник, кусты. Печально и тоскливо, особенно тому, кто сам крестьянствовал…

Не теряя времени попусту, солдаты залегли в траве вокруг полуразрушенного сруба и сразу притихли — погрузились в знакомое фронтовикам состояние: ни сон, ни бдение, а так, нечто среднее, мучительно-приятное, чему названия нет.

Присел и взводный около машины, прислонился усталой спиной к теплому рубчатому скату. Сладкая истома переливалась в вязкую дрему, но Андрей ей не поддавался, пересиливал себя. Хотелось сообразить, куда это их занесла нелегкая. Два хутора, обозначенные на старой топографической карте, по которым он мог бы сориентироваться, сгинули бесследно. Сожгли их, видно, немцы еще в начале войны — даже следа не осталось, сама дорога к ним заросла.

Внезапно машина с лязгом качнулась, резко ударило в лицо воздухом и землей. Он успел увидеть, как в желтом пламени подскочили бревна вместе с трухой…

«Средний калибр. Орудие навели еще засветло. А теперь услышали шум и шваркнули наугад».

— Затаись!.. В ружье!

Бойцы и без того уже затаились с оружием — все обстрелянные ребята, бывалые, знают, что надо делать.

Немцы не появились и больше не стреляли. Двоих раненых перевязали в потемках. Юван вскоре затих: большой осколок распорол ему живот. У самого Бугрова от близкого взрыва противно звенело в голове, словно подушками заложило уши. Вытащив из щеки ногтями несколько чешуйчатых осколков, он вытер кровь остатками бинта и заклеил глубокие ранки подорожником.

Потом выяснилось, что заночевали они на краю разрушенной деревни Обгучино. На рассвете подошла с востока наша свежая стрелковая дивизия, с марша крепко ударила по немцам, засевшим в лесу, стала «затягивать мешок». Впереди, в лесах и болотах, завязался клочковатый бой. Десятка три фашистов шарахнулись в сторону разбитой избы, где успели окопаться бойцы Бугрова. Первый натиск они отбили дельно. Но наступавшие немцы поняли, что силы русских в этом месте невелики, прорваться вполне можно. Подождали других, поднакопились в лесу и, растянув цепи пошире, пошли опять. Их было около полусотни. Продвигались без страха, густо поливая на ходу из автоматов и бросая гранаты, насаженные на длинные деревянные ручки. Возле избы началась рукопашная.

Последней очередью из ППШ Бугров срезал двоих, но третьего не успел — рослый широкий немец прыгнул в окопчик, ударил Андрея по каске коваными башмаками, оглушил…

Придя в себя после короткого нокдауна, Андрей увидел рядом перекошенную морду убийцы, его корявые пальцы подбирались к шее.

«И это — все? Ну нет!»

Нога нашла упор в стенке окопчика, он натужно перевалил тяжелого врага на бок и сразу, с поворота, остервенело ткнул кулаком под каску. Удар был хорош. Еще! Еще!

Выскочив из окопчика, Бугров увидел: прорвавшиеся немцы бегут не только по краям, но и по центру. Они прыгают через пустую траншею — в том месте, где еще недавно бил из ручного пулемета Сашка Безвинный. Его не видно, но пулемет в руках у старшины Петлая. Тот стоит под ветлой, прислонившись плечом к стволу, и лупит по убегающим немцам.

— Добивай! — бешено заорал Бугров. — Чтоб ни один не ушел!

Он бежал к старшине скачками, на ходу вытягивая из кобуры пистолет. И вдруг…

«Откуда он взялся?!»

В трех шагах возник худой небольшой немец с офицерскими погонами. Лицо белое, как из гипса. В замахнувшейся руке граната. Кольцо сдернуто.

«Ну, теперь-то все!.. Это уж точно…»

Глаза у немца были такие же белесые, как и звездочки на его погонах, в глазах безумие…

«Ну?! Все?!»

Слабая рука с гранатой опустилась к белому лицу. Фукнуло, шибануло воздухом…

Что-то острое вонзилось в плечо Андрея. Но это пустяковина! Он жив!

Сероватый прозрачный дымок улетучился. Безголовая фигура с забрызганными кровью погонами стояла, покачиваясь, и вдруг рухнула в ноги Бугрову.

Обтесали саперными лопатками глубокую воронку от вчерашнего снаряда. Застелили ее глинистое дно пахучими еловыми ветками. Одного за другим бережно уложили убитых товарищей. Их было больше, чем уцелевших.

Сверху покрыли застывшие тела трофейными плащ-палатками. Бросили по горсти земли. Стали закапывать. Легкий брезент обтянулся. Можно было угадать могучего Сашку Безвинного и низенького мансийца Ювана. В живом строю они никогда не стояли рядом…

Пошел песок вперемежку с сероватой глиной, потом сухая подзолистая землица. Сверху обложили холмик плодородной почвой с огорода и свежим нарубленным дерном. Полили травку из котелков — пусть не вянет, пусть всегда зеленеет. Всегда!

В головах поставили столбик от бывшего крестьянского крыльца, похожий на обычную воинскую пирамидку, прибили к нему дощечку. На дощечке написал Бугров чернильным карандашом фамилии, имена, даты рождения и смерти. А сверху номер полевой почты: солдатский адрес.

Трижды грохнули из карабинов в синее небо.

Шофер Чаладзе взялся чинить побитую машину, остальные пятеро пошли к заросшему пруду, оказавшемуся рядом в зарослях ольховника — помыться, перевязать раны.

Андрей захватил с собой полевую сумку немецкого офицерика, хотя не думал найти в ней что-нибудь путное. Обнаружил погнутый транспортир, поржавевший циркуль, пару красно-синих карандашей и поцарапанный компас, такой же почти, как у него самого. Но тактическая карта была у немца получше, чем у Бугрова, — посвежее и поточнее.

По такой можно без труда выбраться к своим.

А еще в сумке было последнее письмо от матери. Оказывается, покойный Альфред был единственным сыном у матери и женихом некой девушки по имени Ханне-Лоре. «Кончится война, — писала мать, — вернешься домой и женишься на Ханне-Лоре. Ее отец обещает оставить тебе нотариальную контору. И тогда заживете вы с ней in Hülle und Fülle»[18].

Бугров невесело усмехнулся: «Война для Альфреда кончилась, Hülle und Fülle не состоялось… Почему, однако, этот кандидат в нотариусы убил себя? Почему не взорвал меня — своего врага? Может быть, не мог… убить человека? Зато тот, другой, едва не придушил меня. А ведь наверняка работяга, собрат по классу — пальцы жесткие, мозолистые. Да и я его не обласкал, немецкого пролетария…»

Мимо погнали пленных. Было их сотни три. Слева и справа от колонны шагали молоденькие конвоиры в новом обмундировании, с чистыми еще погонами, в черных, словно чулочки, обмотках.

Старшина Петлай — жилистый, с волосатой грудью, с забинтованной по локоть рукой — выскочил из пруда. Ухватил чей-то автомат, висевший на суку, и, как был нагишом, помчался к колонне.

— А-а, — ревел он. — Сейчас я вам… мать вашу! Разнесу!

— Отставить! — закричал Бугров вслед. — Стой! Стой, говорю!

Петлай продолжал бежать, размахивая автоматом, как дубиной. Последним прыжком подскочил к аккуратненькому майору в очках, шагавшему впереди колонны. Немец испуганно отпрянул, защитно приподняв руку в серой замшевой перчатке. Остановилась вся колонна.

— Смотри, фриц! — Петлай повел забинтованной рукой в сторону зеленой братской могилы на берегу. — Видишь?! А?!

Майор надменно поджал тонкие губы. Такие холмики были ему знакомы. Но по какому праву этот голый абориген вопрошает его, кадрового офицера немецкого вермахта?

Заметив нехорошую улыбку, Петлай мгновенно перехватил автомат в раненую левую руку, а правой, здоровой, со свистом хлобыстнул майора в ухо. Фуражка с высокой тульей сорвалась с полысевшей макушки и полетела по параболе, а ее владелец опрокинулся на спину, высоко подкинув лакированные запыленные сапоги.

Бугров был уже рядом:

— Уйди, Денис! Ты ж солдат! Не палач!

Старшина глядел на командира волком. «Сейчас и мне влепит, — подумал Андрей. — Озверел, чалдон».

— Г-где уж нам… в палачи! — рябое лицо Петлая сморщилось. — Кореша моего, Сашку… С первых дней мы с ним… Из одного котелка…

Губы Петлая дернулись, из серых прижмуренных глаз по-детски брызнули слезы. Он шлепнул ремень автомата на голое плечо и пошел, ссутулившись, обратно к пруду. Из набухшего красного бинта часто капала кровь.

Майор меж тем поднялся, кто-то из пленных офицеров услужливо подал ему фуражку. Он надел ее, поправил ребром ладони и четким строевым шагом подошел к Бугрову.

— Господин офицер, я имею… дольг… По порушений мой регимент…

— Говорите по-немецки! — досадливо прервал Бугров. — Hoffentlich, können Sie das besser[19].

— Gern![20] — обрадовался немец и продолжал уже спокойнее, тщательно формулируя выражения. — По поручению, совета офицеров нашего полка я, как старший по званию, уполномочен заявить нижеследующее. После гибели командира полка мы, офицеры, приняли решение сложить оружие ввиду явной бессмысленности сопротивления. Однако в полк прибыла оперативная группа СС во главе с полковником Заттлером. Нас принудили продолжать сражение.

— Сколько же было людей в опергруппе полковника Заттлера?

— Три офицера.

— Три офицера принудили вооруженный полк?

— Вы сами, господин лейтенант, знаете, что такое воинская присяга.

— Присяга — кому? Людоеду Адольфу Гитлеру?

Майор поморщился, как от зубной боли.

— Где теперь эти эсэсовцы?

— Трусливо скрылись в разгар боя.

— А полковник Заттлер?

— Полковник тоже.

— Ладно, далеко не уйдут. Следуйте дальше, — обратился Бугров к сопровождающим колонну.

— Есть! — козырнул тупоносенький конвоир.

Он с нескрываемым восхищением таращился на лейтенанта из-под своих мочальных ресниц. Этак запросто говорить на немецком языке! Сам главный фашист отдал лейтенанту честь! Восторга новобранца ничуть не поубавили нашлепки из подорожника на вздутой щеке Бугрова.

Покалеченный «студик» кое-как завели и тронулись полегоньку по лесным дорогам дальше. На трофейной карте Бугров без труда определил: через какой-нибудь час они будут в штабе полка.

Из леса на дорогу вышел немец с карабином. Поднял руку. Бугров, сидевший рядом с шофером, остановил машину. Солдаты без команды выскочили из кузова, встали с оружием наготове по обе стороны. Немец с погонами ефрейтора, почти старик, подошел к Бугрову и протянул ему карабин: «Schluß!»[21] Потом сердито крикнул кому-то в кусты:

— Raus, Schweinehund! Schnell![22]

Из зарослей вылез другой немец — толстый, лысый, без мундира и фуражки. Нижняя рубаха его была перемазана болотной грязью, а обгоревшая на солнце лысина от множества комариных укусов стала розовой и пупырчатой.

— SS-Oberst Sattler![23] — представил его ефрейтор.

— А-а! — догадался Петлай. — Самая главная гнида? Ну, уж теперь, лейтенант… отведу душу!

— Я тебе отведу! — осадил Бугров. — В штаб дивизии свезем его. Сажай в кузов. Отвечаешь головой. Понял?

Петлай и немецкий ефрейтор «помогли» полковнику взобраться в кузов: он влетел туда словно жаба, подкинутая палкой, и громко шлепнулся на железное днище.

К вечеру разыскали свой полк. Пленных в штаб повел сам Бугров. Петлай, который дорогою успешно объяснялся с ефрейтором на пальцах, наставительно сказал комвзвода:

— Ты, лейтенант, растолкуй там: ефрейтор — он ничего фриц. Рабочий, видать, человек. На руках-то, глянь, мозоля. И вообще… Таких, он говорит, как этот плешивый боров, — Петлай показал в сторону полковника, — надо пук-пук.

— Пук-пук! — охотно подтвердил ефрейтор и энергично пошевелил согнутым указательным пальцем.

К штабу полка шли по узкой тропинке меж редких сосен. Разбухший полковник впереди враскоряку — он совсем обезножел, — за ним ефрейтор — этот шагал бодро и невозмутимо, словно никаких особых перемен в его судьбе не произошло.

Бугров спросил ефрейтора напрямик:

— Вы коммунист?

— Нет. Католик.

— Но… антифашист?

— Я — против войны.

— Давно?

— С самого начала войны.

— Чем занимались раньше? Где работали?

— В городской шпаркассе[24]. Контролером.

— А мозоли?

— Это от военной лопаты, будь она трижды проклята! За три года земли перекопал целую гору.

— И все чужую?