Горящий лабиринт

Тем временем стебли стали толще, развернулись листья, распустились белые цветки, и земляника созрела, наполнив воздух сладким ароматом.

Помещение содрогнулось. Везде, где земляника касалась камня, кирпич трескался и рассыпался, давая землянике удобное место для корней.

Мэг оторвала руки от воображаемых клавиш.

— Лабиринт… помогает?

— Не знаю! — ответил я, яростно наигрывая аккорд в тональности гармонического фа минор. — Но не останавливайся!

Земляника с нереальной скоростью раскинулась по стене зеленой волной.

Я едва успел подумать: «Ого, представьте только, что бы эти растения могли сделать при солнечном свете!», как куполообразный потолок треснул, будто яичная скорлупа. Сияющие лучи пронзили тьму. Обломки камней обрушились градом, раня птиц и задевая земляничные лозы (которые, в отличие от стриксов, почти сразу же восстанавливались).

Как только солнечные лучи коснулись птиц, те закричали и рассыпались пылью.

Гроувер опустил свою флейту Пана. Я опустил укулеле. Мы с изумлением наблюдали, как растения продолжали расти, переплетаясь до тех пор, пока земляничный батут не затянул всё пространство у наших ног.

Потолок разрушился, явив нам сияющее голубое небо. Из пролома, как из открытой печки, повеяло горячим сухим воздухом.

Гроувер поднял лицо к свету и шмыгнул носом. На его щеках блестели слёзы.

— Ты ранен? — спросил я.

Он уставился на меня. Видеть глубокую печаль на его лице было больнее, чем смотреть на солнечный свет.

— Запах тёплой клубники, — сказал он. — Прямо как в Лагере Полукровок. Прошло столько времени…

Я ощутил непривычную боль в груди и похлопал Гроувера по колену. В Лагере Полукровок, тренировочном полигоне для греческих полубогов на Лонг-Айленде, я провёл не так много времени, но сейчас понимал, что он чувствует. Я задавался вопросом, как там поживают мои дети: Кайла, Уилл и Остин. Я вспомнил, как сидел с ними возле костра, пел «Моя мама была Минотавром» и ел обгорелые маршмеллоу с палки. Такие прекрасные товарищи — большая редкость, даже в бессмертной жизни.

Мэг прислонилась к стене. Её лицо было болезненно-бледным, а дыхание неровным.

Я порылся в карманах и нашёл надломленный квадратик амброзии в салфетке. Я хранил её не для себя. Будучи смертным, я не мог отведать пищи богов без риска спонтанного самовозгорания. Но Мэг, как оказалось, не всегда проявляла готовность съесть свою порцию.

— Ешь, — я вложил салфетку в её руку. — Это поможет параличу пройти быстрее.

Она сжала челюсть, будто собираясь закричать: «Я НЕ ХОЧУ!», затем, видимо, решила, что не против снова обрести способность двигать ногами, и принялась грызть амброзию.

— Что там? — спросила она, нахмурившись на голубое небо.

Гровер вытер слезы с лица.

— Мы сделали это. Лабиринт привел нас прямо к нашей базе.

— К нашей базе? — я был рад узнать, что у нас есть база. Я надеялся, что это означает безопасность, мягкую кровать и, возможно, кофемашину.

— Да, — Гроувер нервно сглотнул. — Думаю, хоть что-то от неё осталось. Давайте узнаем это.

Глава 4

Приветствую! Тут

Камни, песок, руины!

А ещё камни!

МНЕ сказали, что я все-таки достиг поверхности.

Ничего не помню.

Мэг была частично парализована, Гроувер почти нес меня половину пути наверх, так что кажется неправильным, что тем, кто упал в обморок, был я, но что я могу сказать? Тот фа-минорный аккорд из «Strawberry Fields Forever», должно быть, отнял у меня больше сил, чем я осознавал.

Но зато я помню свои лихорадочные сны.

Мне явилась элегантная смуглая женщина. Ее длинные каштановые волосы были собраны в пучок, отливающее серебром платье без рукавов трепетало на ветру легко, как крылья мотылька. На вид ей было лет двадцать, но глаза ее казались черными жемчужинами. Их тяжелый блеск формировался веками, подобно защитной оболочке, под которой таятся невыразимые печаль и разочарование. Это были глаза бессмертного, глаза, видевшие крушение великих цивилизаций.

Мы с ней стояли на каменной платформе на краю чего-то, похожего на крытый бассейн, наполненный лавой. Воздух мерцал от жара. Пепел обжигал глаза.

Женщина воздела руки в умоляющем жесте. Ее запястья были перехвачены раскаленными докрасна железными оковами. Цепь, что приковала ее к платформе, почти плавилась от жара, но горячий металл, кажется, не причинял ей вреда.

— Мне жаль, — произнесла она.

Я откуда-то знал, что она говорит не со мной. Я был лишь наблюдателем, глядящим на происходящее глазами кого-то другого. Она только что принесла этому человеку сокрушительно плохие новости, хотя я не имел ни малейшего понятия, что за сообщение это было.

— Я бы спасла тебя, если бы могла, — продолжила она. — Я бы спасла ее. Но я не могу. Скажи Аполлону, что он должен прийти. Только он может освободить меня, даже если это… — женщина захлебнулась воздухом, словно осколок стекла врезался ей в горло. — Семь букв, — прохрипела она. — Начинается с Л.

«Ловушка, — подумал я. — Ответ — ловушка».

Я был слегка взволнован, как это бывает, когда смотришь по телевизору шоу-викторину и знаешь ответ на заданный вопрос. И думаешь, что, если бы ты был игроком, ты выиграл бы все!

А потом я вдруг понял, что мне не нравится эта викторина. Особенно если ответ — ловушка. Особенно если эта ловушка и есть единственный приз, что меня ожидает.

Образ женщины растаял в пламени.

Я оказался в другом месте. Это была крытая терраса с видом на залитую лунным светом бухту. Вдалеке, окутанный туманом, возвышался знакомый темный силуэт Везувия, каким он был до того, как извержение 79-го года нашей эры разнесло его вершину в куски, разрушив Помпеи и уничтожив тысячи римлян. (Можете винить в этом Вулкана. У него тогда выдалась непростая неделька.)

Вечернее небо было цвета свежего кровоподтека, береговая линия освещалась только светом костров, луны и звезд. Мозаичный пол под моими ногами посверкивал золотыми и серебряными плитками. Немногие римляне могли позволить себе подобную роскошь. Разноцветные фрески на стенах были задрапированы шелком, который наверняка стоил сотни тысяч денариев. Я понял, где нахожусь: императорская вилла, один из многих дворцов увеселений, окаймлявших Неаполитанский залив в первые дни империи. По идее, такое место, как это, должно было всю ночь сиять яркими огнями, демонстрируя богатство и величие владельца, но факелы на этой террасе не горели, обернутые черной тканью.

В тени колонны лицом к морю стоял худой молодой человек. Его лица не было видно, но вся его поза выражала нетерпение. Он подергивал свои белые одежды, то и дело скрещивал руки на груди и стучал по полу обутой в сандалию ногой.

Появился еще один человек, вышедший на террасу со звоном доспехов и тяжелым дыханием плотно сложенного воина. Его лицо было скрыто под шлемом преторианской гвардии.

Он преклонил колени перед юношей.

— Дело сделано, принцепс.

Принцепс. Латинское слово, означающее «первый в ряду» или «первый среди граждан», — миленький эвфемизм, который римские императоры использовали, чтобы прикрыть полную неограниченность своей власти.

— На этот раз ты уверен? — спросил юный, пронзительный голос. — Мне не нужны сюрпризы.

— Совершенно уверен, принцепс, — прокряхтел претор.

Охранник вытянул вперед свои массивные волосатые предплечья. Кровавые царапины сверкнули в свете луны, будто кто-то в отчаянии вцепился в его плоть ногтями.

— Что ты использовал? — голос молодого человека звучал заинтересованно.

— Его собственную подушку, — сказал мужчина. — Это был самый простой способ.

Юноша рассмеялся.

— Старый козел заслужил это. Я годами жду его смерти, вот мы наконец объявляем, что он сыграл в ситулу[4], — и у него хватает наглости проснуться снова? Я так не думаю. Завтра будет новый, более хороший для Рима день.

Он вышел из тени, и свет упал на его лицо — лицо, которое я надеялся никогда больше не увидеть.

Он был привлекательным в худом, угловатом смысле этого слова, хотя его уши слегка торчали. У него была кривая улыбка, а глаза лучились нежностью барракуды.

Даже если ты не узнаешь этих черт, дорогой читатель, я уверен, что ты встречался с ним. Он — тот самый школьный задира, слишком обаятельный, чтобы его в чем бы то ни было заподозрили; тот, кто придумывает самые жестокие розыгрыши, заставляет других выполнять свою грязную работу и умудряется сохранять идеальную репутацию у учителей. Он — тот самый мальчик, что отрывает лапки насекомым и мучает бродячих животных, заливаясь при этом таким чистым радостным смехом, что ты готов поверить в полную невинность и безвредность его забав. Он — тот самый ребенок, что крадет мелочь с подноса с пожертвованиями как раз за спиной пожилых леди, которые хвалят его за то, какой он милый мальчик.

Он — все эти люди, воплощение такого типа зла.

И сегодня у него новое имя, которое точно не предвещает Риму лучших дней.

Преторианец склонил голову.

— Аве, цезарь!

Я очнулся ото сна, сотрясаясь всем телом.

— Очень вовремя, — сказал Гроувер.

Я сел. Голова пульсировала. Во рту был привкус пыли стрикса.

Я лежал на склоне холма с видом на пустыню под чем-то вроде самодельного навеса из куска голубого брезента. Солнце клонилось к закату. Мэг спала рядом, свернувшись калачиком, ее рука покоилась на моем запястье. Наверное, это было бы даже мило, если бы я не знал, где побывали ее пальцы. (Подсказка: у нее в носу).

На камне рядом сидел Гроувер и пил воду из своей фляжки. Судя по его уставшему виду, он был в роли дозорного, пока мы спали.

— Я отрубился? — предположил я.

Он бросил мне фляжку.

— А я еще думал, что я сплю как убитый. Ты был в отключке несколько часов.

Я глотнул воды и протер глаза. Вот бы можно было так же легко протереть голову от ночных видений: женщина, скованная в огненной комнате, ловушка для Аполлона, новый Цезарь с приятной улыбкой изысканного молодого социопата.

«Не думай об этом, — сказал я сам себе. — Сны не обязательно сбываются».

«Согласен, — ответил я сам себе. — Только худшие из них. Такие, как эти».

Я сконцентрировал своё внимание на Мэг, храпевшей в тени нашего брезента. На ее ноге красовалась свежая повязка. На ней была надета чистая футболка поверх её рваного платья. Я попытался высвободить своё запястье из её хватки, но она только крепче сжала его.

— Она в порядке, — заверил меня Гроувер. — По крайней мере физически. Уснула после того, как мы расположили тебя, — он нахмурился. — Хотя она была не в восторге от того, что попала сюда. Сказала, что ей не по вкусу это место. Хотела уйти. Я боялся, что она запрыгнет обратно в Лабиринт, но убедил её, что сперва ей нужно отдохнуть. Я сыграл на своих дудочках, чтобы она расслабилась.

Я внимательно осмотрел окрестности, задаваясь вопросом, что же так сильно расстроило Мэг.

Внизу протянулись пейзажи, выглядящие лишь немногим гостеприимнее Марса. (Я имею в виду планету, а не бога, хотя предполагаю, что ни тот, ни другой не претендует на роль радушного хозяина.) Освещённые солнцем горы цвета охры окружали долину, испещрённую заплатами неестественно зелёных полей для гольфа, запылённых, бесплодных земель и разросшихся районов с белыми отштукатуренными стенами, красными черепичными крышами и голубоватыми бассейнами. Вдоль улиц, подобно ниткам на потрёпанном шве, торчали ряды вялых пальм. Асфальтированные парковки мерцали под палящим солнцем. Коричневая дымка висела в воздухе, заполняя долину, будто водянистый соус.

— Палм-Спрингс, — сказал я.

Я неплохо знал город в 1950-х. И был вполне уверен, что проводил вечеринку с Фрэнком Синатрой немного ниже по дороге, за тем полем для гольфа, но это казалось другой жизнью. Наверно, потому, что это и была другая жизнь.

Сейчас это место выглядело куда менее гостеприимно: температура слишком высокая для вечера ранней весны, воздух тяжёлый и едкий. Что-то было не так, что-то, что я никак не мог уловить.

Я осмотрел наше ближайшее окружение. Мы расположились на вершине холма, с пустынными пространствами Сан-Джасинто за спиной. У наших ног к востоку протянулась застройка Палм-Спрингс. Гравийная дорога огибала подножие холма, заворачивая к ближайшему району города, что находился примерно в полумиле ниже, но я определил, что наш пригорок некогда щеголял величественными сооружениями.

Неподалеку наблюдалось с полдюжины вросших в скалистый склон полых цилиндров, сложенных из кирпича. Каждый имел около тридцати футов в диаметре и походил на остов разрушенного сахарного завода. Конструкции были различной высоты и находились на разных стадиях разрушения, но их верхушки шли вровень друг с другом. Я догадался, что это, должно быть, огромные поддерживающие колонны для дома на сваях. Судя по обломкам, усеивавшим склон холма — осколкам стекла, обугленным доскам, горкам почерневшего кирпича, — я предположил, что дом сгорел много лет назад.

Потом я понял, что мы, должно быть, вылезли из одного из этих цилиндров, выбираясь из Лабиринта.

Я повернулся к Гроуверу.

— Стриксы?

Он покачал головой.

— Если кто-то и выжил, они не рискнут появиться здесь при дневном свете, даже если смогут пробраться через землянику. Растения полностью перекрыли шахту, — он указал на самое дальнее кольцо из кирпичей, откуда мы, должно быть, вышли. — Никто больше не пройдет этим путем ни внутрь, ни наружу.

— Но… — я указал на руины. — Это точно ваша база?

Я надеялся, что он поправит меня: «О нет, наша база — тот милый дом с бассейном олимпийских размеров, прямо рядом с пятнадцатой лункой!»

Ему, однако, хватило наглости выглядеть довольным.

— Именно она! У этого места очень сильная природная энергия. Это идеальное убежище. Разве ты не чувствуешь его жизненную силу?

Я поднял обугленный кирпич.

— Жизненная сила?

— Ты поймёшь, — Гроувер снял свою шапку и почесал макушку между рогов. — В сложившихся обстоятельствах все дриады должны оставаться в состоянии деревьев до заката. Только так они могут выжить. Но скоро они начнут просыпаться.

В сложившихся обстоятельствах.

Я взглянул на запад. Солнце только что опустилось за горы. Небо, подобно мрамору, было испещрено толстыми прожилками красного и чёрного. Декорации, больше подходящие для Мордора, нежели для Южной Калифорнии.

— Что происходит? — спросил я, не уверенный, что хочу услышать ответ.

Гроувер устремил печальный взгляд вдаль.

— Ты не смотрел новости? Самые большие лесные пожары за всю историю штата. Это в придачу к засухе, аномальной жаре и землетрясениям, — он вздрогнул. — Тысячи дриад погибли. Тысячам пришлось войти в состояние анабиоза. Если бы это были лишь обычные природные катастрофы, это само по себе было бы достаточно плохо, но…

Мэг вскрикнула во сне и резко села, растерянно моргая. Судя по панике в её глазах, сны у неё были даже хуже моих.

— М-мы правда здесь? — она спросила. — Мне это не приснилось?