Белый ворон

— Ты мог не показывать мне польского письма. — Шурка вцепился в кувшин, поднял его, но вместо того чтобы пить, прижал ледяным боком ко лбу. По его помятому лицу расплылась блаженная улыбка. — Просто попросил бы передать государю, и я бы передал без лишних вопросов. Но ты посчитал нужным показать. И сдаётся мне, что наше правительство не осознает серьёзности ситуации. Вчера я промучился всю ночь...

— Вчера мы пили.

— Одно другому не мешает, — отмахнулся Христофорыч. — Я сломал себе голову и не нашёл иного выхода, кроме как ознакомить тебя с готовящимся планом. Мы вводим в Голландию войска. Как ты понимаешь, они там не задержатся. Мне было поручено оговорить с Ришелье некоторые дипломатические подробности. Государь считает, что Франция должна примкнуть к Священному союзу. Но Людовик полностью под контролем англичан. Я должен был узнать, есть ли надежда, что Лондон разрешит королю вступить в альянс континентальных монархов. Ришелье сказал — нет. В таком случае разработан другой вариант решения вопроса. Более жёсткий. Людовик будет заменён на престоле голландским принцем Вильгельмом, зятем государя. Вместо английской креатуры появится наша.

Выпалив всё это, Шурка затих и наконец жадно припал к крынке. На его жиденьких рыжих усах появились молочные нити.

Михаил молчал. Нельзя сказать, что новость была для него совсем уж неожиданной. О чём-то подобном всё время болтали в дипломатических кругах и писали эмигрантские газеты. Но командующий не верил в реальность такого развития событий.

— Это чистой воды авантюра, — протянул он. — И вы серьёзно обсуждали с Ришелье такой бред?

— Более чем серьёзно, — кивнул Бенкендорф, отставляя крынку. — Ты сетуешь, что твой корпус ругают? Скоро у тебя появится возможность доказать его качества в боевой обстановке. За дипломатическими реверансами последует ордер к тебе как командующему, откуда ты и узнаешь свой манёвр.

— И в чём же он будет состоять? — сухо осведомился Воронцов.

— Войска, которые перебросят в Бельгию, вдвое усилят нынешний контингент. Пруссаки и австрийцы, наши друзья по Священному союзу, сохранят нейтралитет. Останутся только англичане.

— У нас уверены, что я смогу настучать по пальцам самому Веллингтону? — неприятно рассмеялся Михаил.

— А ты не сможешь? — лукаво прищурился Шурка.

— Не знаю, — покачал головой Михаил. — Может, и смогу. Как карта ляжет.

— Должен тебя разочаровать. — Христофорыч глубоко вздохнул и потянулся в кресле. — В Петербурге не столь высокого мнения о твоих способностях, как может показаться из поставленной задачи. Французские эмигранты, живущие в Бельгии и мечтающие вернуться на родину — что им обещано при новом монархе, — берутся совершить покушение на герцога. Их имена граф Шамбюр и де Фурно. Они уже в Париже. Убийство или даже ранение командующего на время деморализует англичан. Ты должен будешь воспользоваться моментом и захватить Париж, что при бездействии остальных союзников не составит труда. Толстяк Луи окажется изгнан, и под рукоплескания публики на трон взойдут молодой добряк Вилли и юная Анна Павловна. Франция вступит в Священный союз.

— А англичане? — протянул Воронцов. — Они же рано или поздно опомнятся.

У него не вызывала сомнения осуществимость первой части плана. Если нейтрализовать британский корпус, то захват власти можно совершить в один день, и без всякого подкрепления. Но вот то, что произойдёт дальше, представлялось Михаилу с пугающей ясностью. Англия не потерпит пощёчины и тоже высадит во Франции десант. Миновав пролив, её войска окажутся на континенте быстро и в значительно большем количестве, чем сможет позволить себе Россия, направляя людей на кораблях из Кронштадта или пешим маршем через польские и немецкие земли. С военной точки зрения, ситуация была крайне невыгодна.

— Нас удавят, как котят, — констатировал граф. — Я, конечно, готов прославить русское оружие героической обороной Монмартра. Но не вижу в этом смыла. Неужели у нас в Главном штабе не понимают, что всё закончится катастрофой? Никогда не поверю, чтобы Петрохан или Арсений были настолько несведущи, чтобы принять подобный план. Или настолько угодливы, чтобы промолчать...

— Тихо, тихо. — Шурка замахал руками. — Остынь. Когда меня отправляли, с Главным штабом операция ещё не обсуждалась. Но если дойдёт до дела, многие не смолчат. Однако государю угодно. И скорее Волконский с Закревским потеряют места, чем наш благословенный монарх откажется от идеи усиления Священного союза.

Воронцов взял со стола чашку недопитого кофе и стал, давясь, глотать жидкую густоту.

Между тем Шурка извлёк со дна крынки осоловелую лягушку, всю в облепивших её сливках, раскрутил за лапку и вышвырнул в окно: «Иди погуляй!»

— Если заварится каша, — продолжал он, — тебе останется только продержаться до прихода основных сухопутных сил. Но ведь они могут и не поспеть. Из письма Чарторыйского видно, что поляки готовы устроить бунт на западных границах и оттянуть на себя основную часть армии. Что делать, я не знаю. Но надо что-то делать, пока ты не получил ордера.

Михаил стоял у окна, опершись лбом о стекло. Вот уж не чаял, что им с Веллингтоном придётся поменяться местами. А он ещё стыдил старину Уорта двойной игрой его правительства! Как будто герцог мог за это отвечать. Особая оскорбительность ситуации состояла в том, что его, командующего, даже не удосужились посвятить в подробности дела.

— А под каким предлогом вводятся войска?

Граф не думал, что Бенкендорф ответит. Он всего лишь генерал-адъютант, передающий важную информацию. Очень высокопоставленный, но по сути курьер. Ничем не лучше Ярославцева. И кстати, судьба у него может быть точно такой же, узнай он больше, чем следует. Или раскрой рот не там, где надо. Что Шурка и сделал.

— Ты понимаешь, как я рискую? — вздохнул Бенкендорф. — Но я не вижу иного выхода. В столице думают, что другие кабинеты глупее. Между тем нас обставили по всем позициям. Если англичане сговорятся с поляками...

Михаил уже знал, как поступит, но откладывал решение хотя бы до того времени, когда пройдёт голова.

— Ты поезжай, Шура, поскорее. Предупреди государя о поляках. А я подумаю тут на досуге. Знаешь, иногда нужно противиться политикам. Веллингтон говорит: они худшие люди на Земле.

Глава 3

РАЗРЫВ

Париж жил от одного светского события до другого. Театры, гулянья, званые вечера уже не обещали ничего нового. Приезд Михаила Павловича разнообразил монотонный круг увеселений. Не успел отгреметь бал в Тюильри, как разнеслась весть, что вместе с великим князем прибыл епископ Черниговский Даниил, старец весьма почтенный и даже, по слухам, прозорливый. Он будет служить в православном храме Святой Екатерины и причащать русских гостей неприятельской столицы. Конечно, такого аттракциона никто не мог пропустить. Вся публика — религиозно настроенная и нет — потянулась к обедне, ожидая не то чуда, не то рассеяния от скуки.

Михаил Семёнович не собирался ехать. Он не любил столпотворения в церкви, но всегда в него попадал по долгу службы. Положение обязывало его присутствовать и на этот раз. Старенький епископ вёл литургию довольно шустро. Пятеро помогавших ему батюшек-исповедников разделили между собой молящихся и бойко отпускали грехи. Кажется, они и сами понимали, что при такой давке вдумчивого покаяния не получится, и расправлялись с народом без волокиты. Какая-то барыня по католическому образцу попыталась увлечь священника рассказом о своих интересных пороках, но получила в ответ: «Называй грех и проходи». Воронцов рассмеялся в душе: «Правильно, так её. Вечно разведут канитель!»

Между тем впереди, за спинами собравшихся, мелькнуло личико Лизы — узенькое, бледное, как всегда, немножко испуганное. А вот и громадная шляпа её матушки — с лентами, розанами и кружевной накидкой. Старая графиня и в семьдесят лет умела себя подать. Вокруг тётки, как обычно, теснился выводок девиц Раевских.

Михаил Семёнович отвернулся и сделал скучное лицо. С памятного бала они с Лизой пребывали в немой ссоре. Хотя ни слова между ними не было сказано. Граф вспомнил, как месяц назад в этом самом храме видел мадемуазель Браницкую совершенно одну, без родных. И тоже не решился подойти. Но совсем по иной причине. Народу тогда было немного. Воронцов встал у колонны и погрузился в раздумья. Пел хор. Ничто вокруг не отвлекало внимания. Ни толкотня, ни просьбы передать свечку, ни необходимость постоянно оставаться под скрещением сотен взглядов. Командующий к этому привык, не испытывал ни малейшей неловкости, но временами хотел побыть один — сам по себе. Потому и приехал без сопровождения. Видимо, Лиза тоже иной раз чувствовала потребность вынырнуть из недр шумного семейства, отрешиться от чужих забот и подумать о своих.

Хор смолк. Батюшка вынес из алтаря громадную Книгу в золотом переплёте с лиловыми аметистами, положил на аналой и, открыв в нужном месте, начал чтение. Сегодня повествовали об Иоакиме и Анне, у которых не было детей. Михаилу всегда становилось жалко Иоакима, человека доброго, богобоязненного, любившего супругу, но гонимого и презираемого за то, что он никак не мог продлить род. Однажды несчастный муж даже бежал от насмехавшихся над ним иудеев. «И столь горько стало Иоакиму, и не пошёл он к жене своей, а ушёл в пустыню, поставил там свою палатку, и постился сорок дней и сорок ночей, говоря: не войду ни для еды, ни для питья, пока не снизойдёт ко мне Господь, и будет мне едою и питьём молитва».

Бедная же Анна и вовсе сидела дома, не смея показаться на люди и виня себя в бесплодии. «И, подняв глаза к небу, увидела на лавре гнездо воробья и стала плакать, говоря: горе мне, кто породил меня? ...Не подобна я и птицам небесным, ибо и птицы небесные имеют потомство у Тебя, Господи».

Михаил Семёнович бросил взгляд на Лизу и заметил, что она роняет слёзы: «И птицы небесные имеют потомство». Ему захотелось подойти, утешить Браницкую, сказать, что в Париже полно женихов, и рано или поздно всё будет хорошо. Но граф не посмел. Тогда их отношения ещё не были так коротки, как позднее. А теперь... Какие у них теперь отношения?

Сначала она вошла к нему в душу. А потом... танцевала с Раевским. Глупость ситуации стала очевидной. Чего он, собственно, взбесился? Что Лиза сделала не так? Молоденькие барышни затем и ездят на бал, чтобы потанцевать с кавалерами. Не ревновал же он её к Бенкендорфу. А Раевский Лизе кузен. На что было обижаться? Но, с другой стороны, как теперь извиниться за своё поведение на балу и вернуть прежнюю близость? Может быть, уже никак? Хотя что он сам-то сделал преступного?

В глубине души Михаил понимал, что обидел Лизу. Отвернулся от неё. И в этом была известная низость. Даже трусость. После бального предательства трудно было представить ситуацию, при которой они снова смогли бы говорить так доверительно, как прежде. Люди, чьи отношения не прояснены — строятся на робких полувзглядах, недомолвках и многозначительных умолчаниях, — всегда склонны раздувать из мухи слона и вкладывать колоссальный смысл в самые мелкие детали своих встреч. На балу ничего не произошло. И на балу перевернулся мир. Небо рухнуло на землю. Горы сдвинулись с мест. Лиза на него обиделась.

Теперь величайшим счастьем представлялся не тот случай, когда он держал в ладони её ножку, а разговор в белом дворике, куда Михаил спустился от старой графини, устроившей ему выволочку за баронессу Крюденер. Лиза сидела в тени колоннады и расшивала мелким речным жемчугом церковный воздух. На её сосредоточенном лице с тонкой складочкой между бровями застыло выражение тревоги. Она не стразу заметила его приближение, а когда услышала шаги, вскинула голову и заскользила по лицу вопросительным взглядом.

— Мама вас бранила? Боже мой! Она иногда бывает...

— Всё в порядке. — Михаил остановил её жестом. — Она права. Я наделал глупостей.

— Но она вас не выгнала? — испугалась девушка.

— Нет. — Воронцов покачал головой.

Лиза расцвела. Просто удивительно, как менялось её лицо в зависимости от настроения. Счастливая весть заставляла его светиться.

— Я должен и перед вами извиниться.

Барышня улыбнулась, всем видом показывая, что он ничего не должен, и если хочет сделать ей приятное, то пусть немного посидит и поболтает. Это полностью совпадало с желаниями графа.

— Меня вот какая мысль не оставляет, — сказал Михаил, садясь рядом на тяжёлую мраморную лавку с львиными ножками. — Все эти пророчества... Они вас не испугали? Похоже на наше время. Восстания черни. Сотрясения земли. Великие армии. Горящие города. У меня в корпусе огромное число офицеров просто больны этим. Ходят в ложи, гадают, в каком году наступит пришествие Антихриста. Выводят по-разному: не то в тридцатом, не то в сорок восьмом.

Лиза вздохнула. Отложила шитьё. Обвела глазами тихий дворик.

— Вы хотите сказать, что не видели Апокалипсиса? Горящих городов? Великих армий?

Михаил глубоко вдохнул лёгкий, пахнущий миртом ветер. Вспомнил, как копоть от полыхающей Москвы оседала в носу, горле, лёгких, так что люди надрывались кашлем до крови. Густой чёрный дым провожал отступающую армию несколько дней, и крепчавший ветер в спину не раздувал, а лишь нагонял его. Жирным запахом сожжённого жилья пропиталась не только одежда, но и каждая клеточка кожи. И потом ещё долго привкус копоти ощущался во рту. Еда, фураж и даже вода во флягах явственно отдавали золой.

— Думаете, всё уже кончилось? — недоверчиво спросил граф. — Мы пережили светопреставление?

— Думаю, у каждого времени свой Зверь. — Лиза снова взялась низать жемчуг. — Мы встретили один Апокалипсис. Вряд ли Господь пошлёт нам другой.

— Вашими бы устами, — усмехнулся Михаил. — А что вы вышиваете?

— Это мой вклад в храм Святой Екатерины, — не сразу отозвалась девушка. — По случаю перехода. Я ведь на самом деле католичка. Меня крестили в Варшаве.

Михаил подумал, что ослышался. Он так привык воспринимать Лизу русской, что и не задумывался о её второй, польской половине. А она была и порой проявлялась в той гордой надменности, с которой молодая Браницкая умела держать себя на публике.

— Потом мы уехали в Белую Церковь, — продолжала барышня, — где, конечно, был только православный храм. И я гуда ходила вместе с мамой. Пока отец был жив, он бы не позволил перейти. А я не настаивала. Зачем лишние ссоры? Зимой папа умер. — Она подняла руку и поспешно стряхнула слезинку. — Надо решаться.

«Решайтесь, Лиза. И замуж будет легче выйти», — чуть не сказал граф. Но удержался.

Вот такие возможны были между ними разговоры. А теперь они глядели сквозь друг друга, как чужие. Из-за какого-то бала?..

После долгой двухчасовой службы началась евхаристия. Вынесли серебряные потиры, и сам епископ с длинной позолоченной ложкой в руках причащал каждого. Сначала, как положено, мужчин, а уж потом женщин. Поэтому в храме произошла рокировка. Мундиры подались вперёд, чепчики отхлынули назад.

Протягивая на ложке вино и хлеб, епископ некоторым говорил что-то тихим, неслышным для других голосом. А некоторых пропускал без наставления. Последние, отходя, выглядели разочарованными. Зато первые — озадаченными.

Михаил не любил, когда его замечали, и от всей души надеялся миновать батюшку обычным порядком. Но когда он подошёл к причастию и назвал имя, старый священник посмотрел на него слезящимися подслеповатыми глазами и перевёл взгляд на толпу. Точно искал кого-то. Наконец он сдержанно улыбнулся и поманил рукой не видимого графу человека: «Ты, ты, дочка». Секунду спустя к ним подошла бледная от испуга Лиза.

— А вам, детки, надо причащаться вместе.

Епископ вложил ложку в рот Михаила, затем Лизы. А потом, глядя ей в лицо, добавил:

— Не откладывай, милая. Тебе давно пора быть здесь. Хоть ты и не уходила.

Последних слов никто, кроме графа, не понял. Но и без них Воронцов и мадемуазель Браницкая чувствовали себя крайне неловко. За спиной у командующего стояли два его адъютанта: Казначеев и Раевский. Оба с непроницаемыми лицами. Первому старик строго погрозил пальцем. Второму же сказал: «Не смей!» И даже на мгновение придержал ложку в воздухе. Но потом всё-таки вложил в презрительно искривившиеся уста Александра и со вздохом покачал головой.

Михаил и Лиза, не чувствуя под собой ног, отошли к переносному лотку, где служка протянул им в чеканных серебряных чашечках разбавленный кагор и по кусочку просвиры. Машинально проглотив то и другое и положив на золотое блюдо милостыню, они побрели прочь, не глядя друг на друга. Воронцов в душе злился. Он терпеть не мог нарушений общественных приличий. Хуже нет — стать предметом толков. А сейчас их публично чуть ли не благословили на брак. Выставили круглыми дураками. Гнев графа выдавали только мертвенная бледность и подрагивающие губы. Лиза не смела поднять глаза.

Так, молча, они вышли на паперть, где девушка должна была подождать мать с кузинами. Михаил никого ждать не собирался.

— Кажется, нас с вами обручили? — сухо рассмеялся он. И отвесил Лизе короткий кивок. — Честь имею.

Лошади дружно ударяли копытами о песчаную дорожку. Позднее катанье в Венсеннском лесу — одна из привилегий хорошо вооружённых людей. Бывшие королевские охотничьи угодья, с юго-востока обнимавшие город, слыли небезопасным местом для мирных пешеходов. Однако для кавалькады союзников, выехавших прогуляться на закате дня, они не представляли ни малейшей угрозы.

Воронцов пригласил старину Уэсли «растрясти жиры». Тот ухватился за идею.

— Вы не поверите, Майкл, я зверею в своём кабинете. Скоро в городе станет жарче, чем в Индии. Весной ещё туда-сюда. Но летом! Все окна нараспашку, пыль столбом. Оказывается, я не люблю Париж, кто бы мог подумать!

Настроение у Веллингтона было отличное. Чего не скажешь о его спутнике. Михаил хмурился и казался задумчив. Глядя на него, герцог несколько раз прищурился, цокнул языком, но не отпустил ни одного недовольного замечания. Было ясно, что русский командующий неспроста позвал прогуляться. С некоторых пор оба с опаской относились к разговорам в помещениях. Здесь им тоже не позволили бы остаться наедине. Впереди и сзади скакали адъютанты. В боковых аллеях — те из свитских, кому не хватило места рядом. Всего выехало человек сорок. Штабы похвалялись друг перед другом лошадьми, сбруей, ладностью формы и молодцеватостью всадников.

Это пустое бахвальство ничуть не занимало начальников. По их знаку сопровождавшие держались на почтительном расстоянии. Величественные стены старого Венсеннского замка маячили в отдалении. Прежде здесь была загородная резиденция, которую Михаил находил красивее Версаля. Потом фасад облупился, крыши проржавели, серо-белые, вылизанные дождями стены со следами прусских пушечных ядер напоминали застиранный холст. Наполеон устроил тут арсенал. Сейчас здание пустовало, давая приют нищим бродягам.

Лошади взяли вправо и мимо обложенных гранитом цветников поехали к озеру, поблескивавшему за деревьями алой закатной рябью.

— Итак, Майкл? — Веллингтон повернул голову к спутнику. — О чём наш разговор?

Воронцов болезненно поморщился.

— О главном.

— Есть ли жизнь после смерти? — герцог заржал, довольный собственной шуткой.

— Нет, — резко бросил Михаил. — Можно ли в окружающем нас мире сохранить честь и не нарушить присягу?

— У вас проблемы с политиками, друг мой? — в голосе Артура прозвучало участие.

— Как вы догадались?

Веллингтон глубоко вздохнул.

— У нас хорошие осведомители. Позавчера вы задержали и выслали под конвоем из Парижа в Бельгию двух французских эмигрантов, которые намеревались устроить покушение на меня. — Герцог выразительно поклонился, прижав руку к груди. — Искренне благодарен за заботу. Всё началось как фарс, а может закончиться драмой.

— Шамбюр и де Фурно не стали бы действовать без прямого указания, — возразил граф.

— Но не вы отдаёте им приказы. — Артур покачал головой. — Вы сами не знаете, когда и какой ордер можете получить. Поэтому и решили подстраховаться. А вернее, подстраховать меня. Поверьте, я действительно ценю подобный шаг, тем более что вас за него не похвалят.

— Не важно. — Воронцов опустил глаза.

— Важно, — перебил его герцог. — Вы хотите и не можете мне что-то сказать?

Граф мучительно сглотнул.

— Артур, не заставляйте меня совершать должностное преступление. Вы прекрасно понимаете, о чём речь. Во всяком случае, догадываетесь из бельгийских газет и из подозрений собственных дипломатов.

— Настолько серьёзно? — Веллингтон сдвинул брови.

— Более чем.

— Когда?

— Не знаю. А узнав, не буду вправе предупредить.

Герцог несколько мгновений мял пальцами подбородок.

— Это заведомый проигрыш, — наконец выдавил он. — Так вы спасали не только меня, но и свой корпус? Сначала жертвой стал бы я, а потом, на втором витке, ваши люди.

— Я знал только о Шамбюре и Фурно. Но где гарантии, что нет других?

Артур пожевал губами.

— Какой ответной услуги вы хотите?

— Вашего влияния хватит, чтобы убедить кабинет всё-таки вывести английский корпус одновременно с русским, австрийским и прусским? — осторожно осведомился Воронцов.

Старина Уорт пустил лошадь вдоль озера. Подтопленный берег зарос осокой.

— Вы заметили, что во Франции не любят постригать газоны? Здесь и трава, и люди слишком своевольны. — Лицо Веллингтона оставалось хмурым. — Так вот, я думаю, что вопрос о выводе уже решён. Дорогой Майкл, я не совершу преступления, сказав, что после большой войны наша страна если не разорена, то уж, во всяком случае, не имеет денег на новые авантюры. Ума не приложу, откуда они у вашего императора? В Лондоне боятся решительных действий царя. Нам не на что сейчас снаряжать свежую армию. Если я, ссылаясь на свои источники, заявлю о реальности планов военной операции по свержению Людовика, то у нас скорее согласятся позволить Бурбону вступить в Священный союз, чем совсем лишиться влияния на Францию.