Белый ворон

— Я был бы вам очень признателен.

Герцог сделал рукой жест, отметавший всякие выражения благодарности.

— Три года я ожидал чего-то подобного. Для всех будет большой удачей, если мы уберёмся на родину, не развязав побоища.

Первым, кто осмелился уколоть графа в связи с событиями в церкви Святой Екатерины, был Александр Раевский. Его собственный адъютант. Сопляк и мальчишка!

Утром следующего дня Раевский, вместо уехавшего Казначеева, подавал начальнику почту. Воронцов с неудовольствием следил, как тот раскладывает конверты на столе. Он был слишком сдержан и хорошо воспитан, чтобы вслух выражать раздражение. Но неужели нельзя запомнить, что газеты кладутся на правый угол, большие государственные пакеты в центр, непосредственно перед командующим, а счета слева, у пресс-папье? Почему Саша всё помнит и делает без понуканий?

Граф испытывал почти физическое неудобство, когда ему приходилось выговаривать людям за нерадение. Но такой же крайний дискомфорт он чувствовал, когда нарушались его раз и навсегда заведённые правила. Раевский распечатал пачку газет, чего делать, конечно, не следовало, ибо начальник любил первым прикасаться к свежим страницам.

— Странные бывают эти священники, — неожиданно сказал адъютант. Хотя его никто не спрашивал, а начинать разговор первым было неприлично.

Воронцов поднял глаза и выжидающе молчал.

— Делают оскорбительные вещи, — продолжал Раевский. — Как вы теперь всем докажете, что не собираетесь жениться на девице Браницкой?

От такой наглости у командующего слегка приоткрылся рог. Но он сохранил непроницаемое выражение лица.

— А кто вам сказал, будто я собираюсь что-то кому-то доказывать?

— Но мадемуазель Браницкая скомпрометирована, и если вы...

— Я также не собираюсь компрометировать мадемуазель Браницкую, — жёстко оборвал его граф. — Ваша настойчивость в этом разговоре извинительна, поскольку вы её родственник. Однако я не намерен обсуждать свои действия с кем бы то ни было. И могу лишь гарантировать, что найду выход, при котором честь вашей тётки. — Михаил намеренно выбрал это слово, так как оно создавало большую дистанцию между Раевским и Лизой, — честь вашей тётки не пострадает.

— Но в таком случае есть лишь один выход, — удивлённо протянул Александр, не ожидавший со стороны графа такой решительности.

— Он меня устраивает. — Михаил Семёнович скрестил длинные пальцы и хрустнул ими. Он считал, что разговор окончен.

Однако Раевский с ним не согласился. Его породистое лицо исказила мгновенная гримаса гнева.

— Но... вы не можете так поступить. Вам должно быть известно, что у Лизы был жених, перед которым у неё остались некоторые обязательства.

«Уж не ты ли?» Граф надломил бровь и грянул на адъютанта чуть свысока.

— Я не думаю, что у девицы могут быть какие-то обязательства перед человеком, который на ней не женился, — сказал он. — Закончим спор. Разложите-ка лучше почту как следует.

Раевский вспыхнул. Эта вельможная манера помыкать им, каждым жестом подчёркивая своё превосходство, бесила адъютанта не первый год. Никакой Воронцов не герой, а просто придворный хам и свинья! Однако Александр знал, как пробить или, во всяком случае, поцарапать графскую броню.

— А зачем жениться? — губы полковника изогнулись в презрительной ухмылке. — Когда всё предлагается взять так? Вы не задумывались, ваше сиятельство, что моя тётка может кое-чего не принести в приданое?

Михаил Семёнович иногда реагировал очень быстро. Он схватил руку адъютанта, которую тот занёс над столом, чтобы переложить пакеты, и сжал так крепко, как только мог. Его душило ледяное бешенство.

— Если я дам вам пощёчину, Александр Николаевич, — выдавил он, — придётся стреляться. А дуэль между вышестоящим и нижестоящим невозможна. Так что вы останетесь с битой мордой, но без сатисфакции. Посему выбирайте выражения, когда говорите о даме.

Михаил отпустил руку Раевского. Гнев схлынул с него, оставив колоссальную усталость.

— Благоволите уйти, — процедил граф. — Вы подавали прошение об отставке. Оно направлено государю. Думаю, его удовлетворят. До получения ответа из Петербурга можете больше не являться на службу.

Раевский моча поклонился. Как светский человек светскому человеку. И не отдав чести, вышел. У самой двери он задержался и бросил сквозь зубы:

— Когда-нибудь вы снимете форму, и мы встретимся как равные. Тогда ваше высокое положение не оградит вас от исполнения законов чести.

«Он будет мне говорить о чести?!» — возмутился граф.

Слова Раевского о Лизе больно задели Воронцова. Граф не верил им. И в то же время был сбит с толку. Такая нежная, робкая, неумелая, она не могла оказаться развратной. Но ведь ей не шестнадцать... «Лиза свободна, он порочит её из зависти», — сказал себе Михаил. Однако разум редко берёт верх, когда затронуты чувства и возбуждена подозрительность.

Воронцов был собственником. Он трудно переживал, когда приходилось делить ласки случайных пассий с товарищами. Жена же в его воображении представлялась чем-то в высшей степени личным, только ему принадлежащим. Он не со всяким позволил бы ей разговаривать, не то что... Потерпеть сомнения в её верности было бы выше его сил. Тем более сомнения, возникшие ещё до свадьбы. Как он будет верить ей, если она уже побывала в чьих-то руках?

В то же время Михаил знал, что способен простить женщину. Есть много извиняющих обстоятельств. Молодость, неискушённость, опытный соблазнитель. Разве он сам чист? Мужчину не судят за то, за что дама подвергается общему презрению. Умом граф понимал всю ложность подобной морали... Но сердцем не мог примириться с изменой.

Со всеми этими сомнениями он пришёл к отцу Василию в следующее своё посещение Мобежа. Священник спешил на крестины и менее всего был намерен разбирать сердечные проблемы графа. Он почесал бровь, помолчал, а потом промолвил:

— Кому другому я бы сказал: простите девушку и живите счастливо. Но вашему сиятельству этого делать нельзя.

Воронцов опешил.

— Почему?

Он явился сюда не для того, чтобы ему сказали, как поступить. А для того, чтобы поддержали в уже принятом решении. Ибо последнее слово граф всегда оставлял за собой.

— Потому, ваше сиятельство, — голос отца Василия звучал строго, — что вы на самом деле никого не готовы прощать. Вы измучите себя и её. И будете несчастны.

«Разве я настолько чёрств?» — удивился Михаил.

— Вас все любят, — вздохнул настоятель. — Считают справедливым и сострадательным. Так оно и есть. Но это лишь внешнее. В глубине души вы очень жёсткий, самолюбивый человек. Вы не перенесёте малейшего сомнения в чистоте избранницы. А её измена, даже мнимая, будет для вас трагедией. Поэтому я говорю вам: найдите другую суженую.

Воронцов молчал. Он внутренне не мог согласиться с приговором, хотя холодок сомнения уже поселился в его груди. В конце концов, граф даже не сделал Лизе предложения и не знал, что она ответит. А ответить девушка могла всё что угодно, вплоть до фразы Раевского: мол, у неё есть обязательства перед бывшим женихом.

После столкновения с адъютантом Михаил Семёнович решил всё-таки отправиться в Сент-Оноре, хотя бы для того, чтобы помириться с Лизой. Но разговор не получился. Со времени приезда кузена Браницкая вела себя не так, как привык Михаил. Стала резкой, раздражительной, насмешливой и высокомерной. Казалось, её что-то гнетёт, но она скорее переругается со всем светом, нежели попросит помощи.

Граф был встречен без прежней приязни. Лиза ходила насупленной и как будто не замечала его.

— Елизавета Ксаверьевна, — решительно сказал Воронцов, — вы не находите, что после случившегося нам необходимо объясниться?

Девушка бросила на него косой сердитый взгляд и осведомилась:

— А что вы, собственно, называете случившимся? То, что не пожелали подойти ко мне на балу и оказали тем самым крайнее пренебрежение? Или то, что произошло в церкви, и вы теперь не знаете, как себя держать в свете?

Трудно говорить с женщиной, решившей резать правду, как хлеб.

— Если я чем-то задел вас, Лиза, то прошу прощения, — граф склонил голову. — Но в Тюильри я вас просто не заметил...

— Нет, — она подняла на него тёмные от обиды глаза. — Вы прекрасно меня заметили. И вы видели, что мне нужна ваша помощь. Но не решились подойти. Из-за Александра. И именно за это теперь просите прощения.

Иногда страшно, когда тебя так хорошо понимают. Да, чёрт возьми, в чём она его винит?!

— Мадемуазель, — проговорил Михаил, подбирая как можно более нейтральные выражения, если вас чем-то стесняет ваш кузен, я могу сделать так, что он вас более никогда не обеспокоит.

Мгновение Лиза молчала, упрямо глядя в пол.

— Я думаю, есть такие вещи, — наконец произнесла она, — которые каждый человек должен решать сам. И чьё-либо вмешательство неуместно.

Михаил Семёнович закусил губу. Она отталкивала его, сама выстраивала стену, которой ещё недавно не было. «Ах, зачем уехал Шурка? И зачем приехал этот наглец?»

— Воля ваша, — сухо произнёс граф. — Но как лицо, служившее с господином Раевским несколько лет, должен предупредить: он ненадёжный человек.

— Ненадёжный? — вспыхнула Лиза. Казалось, такая характеристика обидела её ещё больше. — А вы надёжны?

Граф несколько секунд смотрел в её бледное, потухшее лицо. Сейчас она казалась почти дурна. Но странное дело — притягивала его ещё больше.

— Надёжны? — повторила девушка.

— Смотря в каком вопросе, — выдавил из себя Михаил.

— У женщин к мужчинам всего один вопрос, — неожиданно резко рассмеялась Лиза. — Пока вы его для себя не решили, незачем приходить.

Воронцов вышел из особняка как оплёванный. Он был потрясён поведением молодой графини. Она его выгнала! Обвинила в несуществующих грехах и не дала слова сказать. Куда девалась её обычная кротость? Барышня показывала характер, причём человеку, за всё время знакомства не сказавшему ей дурного слова! В тихом омуте черти водятся! С такими мыслями генерал покинул Сент-Оноре, решив больше никогда сюда не заглядывать. Он ещё не знал, как скоро столкнётся с Лизой при самых трагических для себя обстоятельствах.

За окнами гостиницы расстилался скучный пейзаж. Польша — передняя империи. Здесь уже можно было расслабиться и снять сапоги. Дальше дороги должны были пойти вкривь и вкось, буераки зарасти кривыми ёлками, а из каждого урмана выглядывать по медведю. В Варшаве хоть дамы — прелесть. Взять для примера вон ту дурёху с вёдрами у колодца. Наша бы давно ушла. Налила сколько надо, и домой. А эта стоит, вольготно облокотясь на деревянный ворот, выставив через сквозистую рубашку наливные яблочки, и болтает с каретником. То улыбнётся, то вспыхнет. Маков цвет. Так бы и пообрывал лепестки!

Бенкендорф загляделся в окно. Резанул себя по щеке лезвием. Выругался. Поделом козлу. Незачем пялиться на капусту в чужом огороде! Своя есть. Побрызгал в лицо воды. Стряхнул с рук мыло. Ловко слизнул с опасной бритвы кровь. Сколько раз ему Мишель говорил: язык отрежешь. Ничего. Пока держится. Оторвал от газеты краешек. Плюнул. Залепил ранку. Снова повернул голову к окну и уже без зазрения совести уставился во двор. Нет, в самом деле, хороша! И что за мерзкое дело — брак? Вот он любит жену. Неужели минутное внимание к какой-то варшавской крале может считаться изменой? Где жена и где девка на ночь? Какое сравнение?

Александр Христофорыч крепился как мог, но неизбежно пал бы жертвой собственных страстей, если бы камердинер не сообщил, что хозяин накрыл в общей зале фриштик и приглашает господ постояльцев. Место было бойкое. Прямой тракт на Петербург, а потому обитателями на день-ночь в гостинице на улице Капуцинов были все сплошь служивые — офицеры или чиновники. Если и дебоширили — что случалось, — то уже на другое утро убирались со всеми потрохами, бледные, извиняющиеся и норовящие сунуть целковик сверху за лом и бой.

Хозяин — поляк здравый и с брюшком — знал, что москали много едят. И куда в них, схизматиков, лезет? Что касается немчуры на русской службе, то те скромничали только дома, в Faterland, а здесь налегали на блины и сырники, как будто мечтали отожрать бока за всех своих ледащих предков. Поэтому, услышав фамилию Бенкендорф, трактирщик сразу велел подавать каплунов, бигос и картошку, залитую сверху яичницей о пяти глазах. Христофорыч потребовал себе лимон. Разрезал его пополам, половину выдавил на яичницу, а половину на бигос. И съел за обе щеки, запивая горячим шоколадом. Любил кислое и сладкое. Лучше, когда вместе. Перебивая один вкус другим.

Между тем в общую залу спустился ещё один постоялец. Чиновник Министерства иностранных дел, которого Бенкендорф догнал дорогой. Вигель следовал из Парижа в Петербург с полной папкой бумаг. Увидав проезжего соотечественника, он подсел к нему и стал наблюдать, как голодный Христофоров сын поглощает каплунов, только косточки трещат.

— У вас отменный аппетит, сударь, — заметил Филипп Филиппович, принимая от хозяина глубокую тарелку рисовой каши.

— Вы решили мне его испортить? — Бенкендорф не любил статских.

— Вы не расположены к беседе? — обиделся советник.

— Я ем.

Незнакомец не сделал ничего дурного. Но почему-то остро не нравился Шурке. Генерал инстинктивно чувствовал, что чиновнику от него что-то надо. Он щёлкнул пальцами, подзывая хозяина. Потребовал пива и уставился на Вигеля выцветшими льдинками глаз.

— Едете из Парижа?

Тот оживился.

— Вы тоже, насколько я понимаю?

— Да-с, имел казённую надобность.

— В точности так-с. И как вам тамошние порядки?

— В каком смысле?

— Вы человек военный. Вероятно, имели касательство до нашего корпуса.

— Что с того?

Вигель тревожно поводил шеей.

— Говорят всякое. Хотелось бы услышать мнение сведущего лица.

Бенкендорф откинулся на спинку стула. Любопытный субъект.

— С кем имею честь?

Они представились. Чиновник по особым поручениям. Ещё интереснее. И вся эта дрянь вьётся вокруг оккупационного корпуса? Бенкендорф поковырял ножом в зубах.

— Что вас, собственно, занимает? Войска как войска.

— Ну как же! — всплеснул ручками Филипп Филиппович. — Сколько слухов! Вольнодумство. Нарушение устава. Нравственные пороки всякого рода...

«Да, слухи у нас распускать умеют, — кивнул Бенкендорф. — Интересно, по чьему повелению?»

— Не видел ничего подобного, — отрезал он. — Командующий граф Воронцов лицо доверенное.

— Вот и жаль, что государь доверяет людям, чья преданность держится на одних амбициях, — с неожиданной жёсткостью парировал Вигель. — Странно, что вы, генерал-адъютант, находясь в Париже, ничего подозрительного не заметили. В то время как язвы тамошних пороков буквально кричат о себе на каждом шагу.

— Что вы имеете в виду? — не понял Александр Христофорыч. Его поразило, как изменился тон собеседника. От подобострастия чуть ли не к обличению.

— Изволите любопытствовать? — Вигель сардонически усмехнулся. — У меня с собой немало свидетельств распутного поведения корпуса и его начальников. Подписанных уважаемыми и достойными людьми...

— Офицерами? — уточнил собеседник.

Советник не растерялся.

— Есть и офицеры. Не это важно. Важно, как вы, генерал-адъютант государя, могли сего не разглядеть? Подобная слепота подозрительна.

«Да он меня шантажирует!» — в душе рассмеялся Бенкендорф.

— Что же вы посоветуете мне? — с напускной растерянностью осведомился он.

Филипп Филиппович возликовал.

— Вот если бы вы присоединили своё мнение к голосам честных сынов Отечества...

«Ну да, понятно. Твои свидетельства недобирают веса из-за низких чинов обвинителей, — констатировал Бенкендорф — Понадобился аж генерал-адъютант».

— Хотелось бы ознакомиться с донесениями, — вслух сказал он. — Чтобы вникнуть, так сказать, в предмет.

— Извольте. — Вигель встал. — Всё вам показать не могу. Но одно-два, думаю, распечатать для вашего любопытства. Делу это не повредит.