Собрание сочинений в 87 томах. Том 60: Записки учителя фехтования. Яков Безухий

Дело принимало более серьезный оборот, нежели я полагал; когда бы речь для меня шла только о том, чтобы защищаться и отвечать ударом на удар, то еще можно было попытать счастье; но тут все было иначе: моя отточенная сабля и его заостренная пика превращали шутку в нечто серьезное; но это уже не имело значения: я был втянут в игру и возможности отступить у меня не было; я призвал на помощь всю свою выдержку, все свое умение, готовясь вступить в схватку с цесаревичем.

А Константин уже доехал до конца аллеи и начал разворачивать коня. Несмотря на сказанное генералом Родна, я все еще надеялся, что это шутка, но тут великий князь прокричал мне в последний раз: «Ну что, ты готов?» — и пустил лошадь галопом, взяв пику наизготовку. Только тут я убедился, что речь в самом деле идет о спасении моей собственной жизни, и встал в оборонительную позицию.

Конь стремительно несся вперед, а цесаревич прижимался к нему таким образом, что весь был скрыт в волнах развевавшейся на ветру гривы; лишь верхняя часть его головы виднелась меж ушей скакуна. Подскакав ко мне, всадник попытался со всего размаха нанести мне удар пикой, но я отвел ее ответным ударом из третьей позиции и, отскочив вбок, пропустил мимо себя и коня, и всадника, так что они, вовлеченные в бег, не причинили мне ни малейшего вреда. Видя, что его удар не достиг цели, цесаревич с удивительной ловкостью остановил коня.

— Хорошо, хорошо! — воскликнул он. — Повторим еще раз!

И, не дав мне время каким-либо образом возразить ему, он развернул коня, подняв его на дыбы, проскакал на прежнее место, а затем, поинтересовавшись, готов ли я, помчался на меня с еще большим остервенением, чем в первый раз. Но, как и в первый раз, я не сводил с него глаз и не упускал ни одного его движения; поэтому, улучив момент, я из четвертой позиции отразил его удар и отпрыгнул вправо, так что всадник и лошадь снова пронеслись мимо, причем столь же безрезультатно, как и ранее.

Цесаревич издал нечто вроде рычания. Эту турнирную схватку он воспринимал как настоящий бой и хотел, чтобы она окончилась с честью для него. Поэтому в тот момент, когда я решил, что все для меня уже позади, он на виду у меня стал готовиться к третьей атаке. Полагая, что шутка слишком затянулась, я дал себе слово, что эта атака будет последней.

И в самом деле, в ту минуту когда он снова приблизился ко мне и готовился нанести удар, я, вместо того чтобы и на этот раз ограничиться простым ответным ударом, со всей силой ударил саблей по древку пики и рассек ее пополам, тем самым обезоружив цесаревича; тут же, схватив коня за повод, я в свою очередь остановил его бег, причем так резко, что у него подогнулись в коленях задние ноги; в тот же миг я приставил острие сабли к груди цесаревича. Генерал Родна испустил страшный крик, полагая, что я собрался убить его высочество. То же подумал, по-видимому, и Константин, потому что он сильно побледнел. Но я тотчас же сделал шаг назад и, поклонившись великому князю, сказал:

— Вот то, что я могу показать солдатам вашего высочества, если вы сочтете меня достойным быть их наставником.

— Да, тысяча чертей! Да, ты достоин этого и получишь полк, — воскликнул цесаревич, — или я буду не я!.. Любенский, — обратился он к офицеру, соскакивая с коня, — отведи Пулка в конюшню; ты же, — повернулся он ко мне, — иди со мной: я сделаю рекомендательную приписку на твоем прошении.

Я последовал за великим князем; он провел меня в гостиную, взял перо и написал внизу моего ходатайства:

«Всепокорнейше рекомендую Вашему Императорскому

Величеству подателя сего прошения, полагая его достойным милости, которой он домогается».

— К теперь, — сказал мне великий князь, — бери свое прошение и вручи императору лично. Конечно, ты вполне можешь угодить в тюрьму, если позволишь себе заговорить с ним; но, клянусь честью, кто ничем не рискует, ничего не имеет. Прощай! Если будешь когда-нибудь в Варшаве, приходи повидаться со мной.

Я поклонился вне себя от радости, что все так благополучно обошлось, и, сев в дрожки, возвратился в Санкт-Петербург обладателем всесильной рекомендательной приписки.

Вечером я отправился поблагодарить графа Алексея за данный им совет, хотя этот совет мог мне дорого обойтись; я рассказал ему все, что произошло в Стрельне, и эти подробности ужасно напугали Луизу. На следующий день, около десяти часов утра, я поехал в Царское Село, где жил император; я решил прогуливаться в дворцовом парке до тех пор, пока не встречу государя, хотя и рисковал тюремным заключением, которому подлежали все, кто лично подавал ему ходатайство.

VII

Императорская резиденция Царское Село расположена всего лишь в трех-четырех льё от Санкт-Петербурга, а между тем дорога туда совсем иная, чем та, по которой я ехал накануне в Стрельну. Здесь нет роскошных загородных домов и широко открывающихся видов на Финский залив: кругом великолепные равнины с тучными хлебными полями и зеленеющими лугами, лишь недавно отвоеванные земледелием у огромных папортников, которые мирно господствовали здесь с сотворения мира.

Менее чем через час пути, миновав немецкую колонию, я оказался среди небольшой гряды холмов, с вершины одного из которых уже можно было различить парк, обелиски и пять позолоченных куполов церкви, указывающих на то, что я вижу местопребывание монарха.

Царскосельский дворец расположен на том самом месте, где некогда находилось скромное жилище старой голландки по имени Сара, к которой Петр Великий любил заезжать, чтобы попить у нее молока. Когда крестьянка умерла, Петр, который привязался к этому домику из-за открывавшегося из его окна чудесного вида, подарил его вместе с окружающими землями Екатерине, чтобы она велела построить там ферму. Екатерина призвала архитектора и точно объяснила ему свое желание. Архитектор поступил так, как поступают все архитекторы: он создал нечто противоположное тому, что от него требовалось, — построил не ферму, а господский дом.

Однако эта резиденция, уже весьма далекая от первозданной простоты, показалась Елизавете не соответствующей величию и могуществу русской императрицы; поэтому она приказала разрушить выстроенный по воле ее родителей дом, а на его месте возвести по проекту графа Растрелли величественный дворец. Титулованный архитектор, наслышавшись, что Версаль — это шедевр великолепия, задумал превзойти Версаль блеском, а когда до него дошли слухи, что изнутри дворец великого короля не что иное, как сплошная позолота, переусердствовал настолько, что велел вызолотить в Царскосельском дворце все наружные барельефы, лепку, карнизы, кариатиды, орнаментальные украшения и чуть ли не кровлю. Когда эта работа была завершена, Елизавета выбрала ясный день и пригласила весь свой двор и послов различных держав, чтобы торжественно отпраздновать возведение своего сверкающего пристанища. При виде этого неуместного великолепия все в один голос заговорили о восьмом чуде света; исключение составил лишь маркиз де Ла Шетарди, посол Франции, который один среди всех придворных не произнес ни слова, а напротив, принялся смотреть по сторонам. Несколько задетая таким невниманием, императрица спросила его, что он ишет.

— Ваше величество, — спокойно отвечал посол, — я ищу футляр этого великолепного украшения.

В те времена можно было попасть в Академию, сочинив одно четверостишие, и войти в бессмертие, придумав одну удачную шутку. Так и г-н де Ла Шетарди обессмертил себя в Санкт-Петербурге.

К несчастью, архитектор построил новый дворец в расчете на летнее время, полностью забыв про зиму. И уже следующей весной пришлось проводить дорогостоящие работы по восстановлению всей этой позолоты, а поскольку каждая зима несла с собой такой же урон и каждая весна — такие же работы, то Екатерина II приняла решение заменить металл простым желтым лаком; что же касается крыши, то ее было решено выкрасить в нежный зеленый цвет, как это принято в Санкт-Петербурге.

Едва распространился слух об этих переделках, явился какой-то расчетливый делец и предложил Екатерине скупить у нее за двести сорок тысяч ливров всю позолоту, которую она велела снять. Екатерина поблагодарила его за это предложение, но ответила, что своими обносками она не торгует.

Среди своих побед, любовных похождений и путешествий Екатерина не переставала заботиться о своей любимой резиденции. Она велела построить в ста шагах от императорского дворца малый Александровский дворец, предназначенный для старшего из ее внуков, и поручила своему архитектору Бушу распланировать там огромные сады, в которых недоставало лишь водных источников. Буш, тем не менее, устроил там каналы, водопады и озера, пребывая в убеждении, что, когда Екатерину назовут Великой и она пожелает, чтобы вода в этих садах была, вода непременно появится. И в самом деле, его преемник Бауэр выяснил, что г-н Демидов, владевший неподалеку отсюда великолепным поместьем, имеет в избытке то, чего так недостает его августейшей повелительнице; Бауэр указал ему на засушливость императорских садов, и тот, как верный подданный, предоставил излишек того, что у него было, в распоряжение Екатерины. И тотчас же, невзирая на все препятствия, вода хлынула со всех сторон, заполнила озера, брызнула из фонтанов, заструилась в водопадах. Именно такое заставляло бедную императрицу Елизавету повторять:

— Мы можем поссориться со всей Европой, но только не с Демидовым.

Действительно, в минуту плохого настроения Демидов мог бы уморить всех придворных, оставив их без воды.

Император Александр вырос в Царском Селе и от своей бабушки унаследовал любовь к нему. Все воспоминания детства, другими словами, золотого времени в его жизни, привязывали императора к этому дворцу: по его лужайкам он делал первые свои шаги, в его аллеях учился ездить верхом, на его озерах обучался матросскому делу; недаром он приезжал сюда, едва только начинались первые солнечные, теплые дни, и оставался здесь до первого снега.

Именно сюда, в Царское Село, я и приехал с намерением во что бы то ни стало повидать царя.

Довольно плохо позавтракав на скорую руку в гостинице «Французская Реставрация», я направился в парк, где, несмотря на присутствие часовых, разрешалось свободно гулять всем. Правда, поскольку наступали первые холода, парк был совершенно пуст. Возможно, впрочем, что публика воздерживалась заходить туда из уважения к монарху, которого я намеревался потревожить. Мне было известно, что порой он целый день проводит в прогулках по самым глухим аллеям парка. Поэтому я наудачу пошел вперед, почти уверенный, благодаря полученным мною сведениям, что в конце концов встречу его. К тому же, допуская, что случай не сразу проявит ко мне свою благосклонность, я не собирался в ожидании этой встречи оставлять без внимания всякого рода редкости и достопримечательности Царского Села.

В самом деле, вскоре я набрел на китайскую деревню — прелестную группу из пятнадцати домиков, каждый из которых имел собственный вход, ледник и садик; домики служили жилищем для адъютантов императора. Посреди этой деревни, расположенной в форме звезды, находился павильон для балов и концертов; буфетом для него служил зал под открытым небом; по четырем углам этого зала стояли с курительными трубками во рту четыре статуи китайских мандаринов в человеческий рост. Однажды, когда Екатерина праздновала свое пятидесятивосьмилетие, она прогуливалась с придворными в дворцовых садах, как вдруг, направившись к этому павильону, заметила, к своему величайшему удивлению, что из трубок стоящих по углам мандаринов валит густой дым; мало того, при виде ее мандарины стали вежливо кивать и старательно вращать глазами. Екатерина подошла к ним, чтобы рассмотреть это чудо вблизи. Тут мандарины сошли со своих пьедесталов, приблизились к ней и, распростершись перед ней в полном соответствии с китайским церемониалом, принялись читать ей поздравительные стихи. Этими мандаринами были принц де Линь, г-н де Сегюр, г-н фон Кобенцль и Потемкин.

Из генеральской резиденции я отправился к клетке, где содержались ламы. Эти животные, обитающие в Кордильерах, были подарком мексиканского вице-короля императору Александру. Из девяти присланных экземпляров пять околели, но четыре, выдержавшие здешние холода, дали довольно многочисленное потомство: рожденное здесь, оно, вероятно, лучше приживется в местном климате, чем сородичи их родителей.

Неподалеку от зверинца, во французском саду, посередине красивой обеденной залы, находится знаменитый Олимпийский стол, повторяющий тот, что был у регента, — настоящая волшебная машина, обслуживаемая невидимыми слугами и неведомыми поварами, и, словно в Опере, подающая все из-под земли. Если гость желает получить что-либо, он кладет на тарелку соответствующую записку; тарелка уходит вниз словно по волшебству и через несколько минут появляется снова с востребованным предметом на ней. Все возможные случаи настолько предусмотрены, что однажды одна прелестная дама, желая поправить прическу, растрепавшуюся во время свидания с глазу на глаз, заказала шпильки для волос, вовсе не надеясь их получить, однако снизу величественно поднялась тарелка с дюжиной шпилек.

Продолжая свою прогулку, я оказался перед обелиском, у основания которого спят сном праведника три левретки Екатерины. Эпитафия, сочиненная г-ном де Сегюром для одной из них, весьма экономным образом служит для всех трех. Это — жест учтивости, сделанный императрицей по отношению к Франции в лице ее посла, поскольку императрица также сочинила эпитафию одной из собачек; а если учесть, что две строки этого двустишия — единственные, сложенные Екатериной за всю ее жизнь, то, естественно, ей следовало их увековечить, тем более что, по моему мнению, они великолепно выдерживают сравнение со стихами соперника принца де Линя. Вот сочинение г-на де Сегюра; оно обладает тем достоинством, что содержит в себе не только похвальное слово покойной, но еще и определенный намек на ее родословную, а такое для людей сведующих имеет исключительную важность:

ЭПИТАФИЯ ЗЕМИРЕ

Восплачьте, грации! Земира здесь почила. Достойна ваших слез и роз ее могила. Как Леди, мать ее, и как родитель Том, Она была проворна и верна себе во всем. Немножко злобная, увы, была левретка; Такой изъян присущ и доброте нередко.

Боль ревности терпеть ей не хватало сил: Она любила ту, которую весь мир любил. Ее соперники — народы всей России! Покоя не сулят терзания такие.

Ее любви Олимп не мог бы надивиться: Собачки в мире не было верней. Бессмертье, боги, подарите ей, Чтоб не рассталась с ней бессмертная царица.1

А вот двустишие Екатерины:

Покоится здесь герцогиня Андерсон, Та, чей укус хранит злосчастный Роджерсон.

Что касается третьей левретки, то она прославилась еще больше, чем две ее товарки, хотя никто для нее эпитафий не сочинял. Это была знаменитая Сутерланд, которую назвали так по имени англичанина, подарившего ее императрице, и смерть которой едва не повлекла за собой самое трагическое недоразумение, когда-либо на памяти банкира случавшееся в мире финансов.

Однажды на рассвете богатого финансиста-англичанина Сутерланда, того самого, что подарил Екатерине столь полюбившуюся ей левретку и, благодаря этому подарку, вот уже как три года вошел в большую милость у императрицы, разбудили.

— Сударь, — сообщил ему камердинер, — ваш дом окружен стражей, и сам обер-полицеймейстер желает говорить с вами.

— Что ему надо? — воскликнул банкир и вскочил с постели, испуганный одним лишь этим сообщением.

— Не знаю, сударь, — отвечал камердинер, — дело как будто у него весьма важное, поскольку, по его словам, он может говорить о нем только лично с вами.

— Проси, — сказал Сутерланд, поспешно надевая халат.

Слуга ушел и через несколько минут вернулся, сопровождая его превосходительство г-на Рылеева, по одному виду которого банкир понял, что тот явился к нему с какой-то пугающей вестью. Тем не менее достопочтенный островитянин с обычной своей вежливостью принял полицеймейстера и предложил ему сесть в кресло, однако тот, поблагодарив его кивком, остался стоять и донельзя жалостным тоном произнес:

— Господин Сутерланд, поверьте мне, я в полнейшем отчаянии, сколь ни почетно для меня это доказательство доверия — быть избранным ее величеством всемилости-вейшей государыней для исполнения приказания, строгость которого меня удручает, но которое, без сомнения, вызвано каким-то страшным преступлением.

— Страшным преступлением, ваше превосходительство! — вскричал банкир. — И кто же совершил это преступление?

— Несомненно, вы, поскольку именно вам предстоит подвергнуться наказанию.

— Сударь, клянусь вам, что я напрасно пытаю свою совесть, ибо ни в чем не могу упрекнуть себя по отношению к нашей государыне — вам ведь известно, что я принят в русское подданство.

— И как раз потому, что вы приняты в русское подданство, положение ваше ужасное; будь вы по-прежнему подданным британского его величества, вы могли бы обратиться за защитой к английскому консулу и тем самым, возможно, избегнуть жестокого наказания, которое, к моему великому сожалению, мне поручено осуществить.

— Но в конце концов, ваше превосходительство, какой же приказ дан вам относительно меня?

— Ах, сударь! У меня никогда не хватит духу сказать вам о нем.

— Я лишился, стало быть, милости ее величества?

— О, если бы еще только это!

— Что значит «если бы только это»?! Так речь идет о том, что меня высылают в Англию?

— Англия — ваша родина, следственно, такое наказание не было бы столь страшным, чтобы я так долго не решался сообщить о нем.

— Великий Боже, вы меня пугаете! Так, значит, меня ссылают в Сибирь?

— Сибирь, сударь, — превосходный край, который напрасно оклеветали; к тому же, оттуда еще можно вернуться.

— Так я приговорен к тюремному заключению?

— Тюрьма это пустяки, из тюрьмы выходят.

— Сударь, сударь, — вскричал банкир, все более и более пугаясь, — неужели меня приговорили к наказанию кнутом?

— Кнут — весьма мучительное наказание, но кнут не убивает.

— Боже милосердный! — произнес Сутерланд, совершенно ошеломленный. — Все понятно: я приговорен к смерти.

— Да еще к какой смерти! — воскликнул обер-полицей-мейстер, с выражением глубокого сочувствия поднимая глаза к небу.

— Что значит «к какой смерти»? Мало того, что меня хотят убить без суда и следствия, так Екатерина еще приказала…

— Увы, да, она приказала…

— Ну же, говорите, сударь! Что она приказала? Я мужчина, у меня достанет присутствия духа: говорите.

— Увы, дорогой господин Сутерланд, она приказала… Если бы она не отдала этого приказания мне лично, то уверяю вас, дорогой господин Сутерланд, я никогда не поверил бы, что такое возможно.

— Вы истерзали меня своими недомолвками! Так что же, сударь, приказала вам императрица?

— Она приказала сделать из вас чучело!

Несчастный банкир испустил отчаянный вопль; затем, посмотрев полицеймейстеру в лицо, он спросил:

— Однако, ваше превосходительство, то, что вы говорите здесь — чудовищно; должно быть, вы сошли с ума?

— Нет, сударь, я не сошел с ума, но такое непременно случится со мной во время этой процедуры.

— Но как же вы, кто сотни раз называл себя моим другом, вы, кому я имел счастье оказать кое-какие услуги, как вы могли выслушать такое приказание, не попытавшись разъяснить ее величеству всю его жестокость?

— Увы, сударь, я сделал все, что мог, и, разумеется, то, на что никто на моем месте не осмелился бы: я со слезами на глазах умолял ее величество отказаться от этой мысли или, по крайней мере, выбрать кого-нибудь другого для исполнения наказания; но ее величество сказала знакомым вам тоном, тоном, не допускающим возражений: «Сударь, отправляйтесь немедленно и не забывайте, что ваш долг — безропотно исполнять поручения, которыми я вас удостаиваю».

— Ну, и что же?

— А то, — промолвил обер-полицеймейстер, — что я в ту же минуту отправился к чрезвычайно опытному натуралисту, который готовит чучела птиц для Академии наук: раз уж нельзя избежать возможности поступить иначе, пусть хоть ваше чучело будет сделано как можно лучше.

— И что же, этот негодяй согласился?

— Нет, он отослал меня к своему собрату — тому, кто набивает чучела обезьян: он исходил из мысли о сходстве между людьми и обезьянами.

— И что же?

— Он ждет вас.

— Как это ждет? Стало быть, все должно произойти сию же минуту?

— Сию же минуту; приказ ее величества не допускает промедления.

— И мне не дают времени привести в порядок свои дела? Но ведь это невозможно!

— Тем не менее, это так, сударь.

— Но вы хоть позволите мне написать записку императрице?

— Не знаю, имею ли я право.

— Послушайте, ведь это последняя милость, милость, в которой не отказывают самым страшным преступникам. Я умоляю вас.

— Но ведь я рискую своим местом!

— Но ведь речь идет о моей жизни!

— Хорошо, пишите, я разрешаю. Но предупреждаю, что я не оставлю вас одного ни на минуту.

— Благодарю, благодарю; велите только, чтобы кто-нибудь из ваших офицеров отнес мое письмо.

Обер-полицеймейстер позвал поручика гвардии ее величества, вручил ему письмо несчастного Сутерланда и приказал возвратиться, как только будет дан ответ. Десять минут спустя офицер вернулся с приказанием доставить банкира в императорский дворец: ничего другого приговоренный к казни и не желал.

У подъезда его дома уже ждал экипаж; Сутерланд садится в него, рядом занимает место поручик; через пять минут он уже в Эрмитаже, где его ожидает Екатерина; приговоренного проводят к ней; он застает императрицу громко хохочущей.

Тут уж Сутерланд решает, что это Екатерина сошла с ума; он бросается перед ней на колени и, целуя протянутую руку, говорит:

— Пощадите, ваше величество; ради Бога, пощадите меня или, по крайней мере, объясните, чем я заслужил такое ужасное наказание?

— Дорогой мой Сутерланд, — молвит Екатерина, — вы тут совершенно ни при чем, речь шла не о вас.

— Как это не обо мне, ваше величество? А о ком же тогда?