Собрание сочинений в 87 томах. Том 60: Записки учителя фехтования. Яков Безухий

— Жан Бар был не более вас привычен к вощеному паркету и придворным обычаям. А как он вышел из положения, явившись в Версаль?

— При помощи кулаков, ваше сиятельство!

— Поступите, как он. Кстати, я должен вам сказать, что Нарышкин — а он, как вам известно, родственник императора, — граф Чернышев и полковник Муравьев просили меня передать вам, что они хотели бы брать у вас уроки фехтования.

— Не слишком ли вы добры ко мне?

— Ничуть, и вы мне ничем не обязаны; я лишь отчитываюсь в данном мне поручении, вот и все.

— Кажется, все складывается неплохо, — сказала мне Луиза.

— Благодаря вам, Луиза, и я вам за это весьма признателен. — И, обращаясь к графу, я добавил: — Так вот! Решено: я воспользуюсь советом вашего сиятельства и рискну завтра же.

— Желаю удачи!

Ободряющие слова графа были для меня отнюдь не лишними. Я уже знал понаслышке о человеке, с которым мне предстояло иметь дело, и, должен признаться, мне легче было бы напасть на украинского медведя в его берлоге, чем обратиться с просьбой к цесаревичу, характер которого был странным смешением добрых наклонностей, бурных страстей и бессмысленной вспыльчивости.

VI

Великий князь Константин, младший брат императора Александра и старший брат великого князя Николая, не обладал ни ласковой учтивостью первого, ни холодным и спокойным достоинством второго; казалось, он полностью унаследовал характер своего отца, повторив и его достоинства и его причуды, тогда как два его брата походили на Екатерину: Александр — сердцем, Николай — разумом, а оба — тем императорским величием, великий пример которого дала миру их бабка.

Екатерина из всего этого прекрасного и многочисленного своего потомства особо выделяла двух старших внуков и даже самим выбором их имен, когда один был назван Александром, а другой — Константином, уже, казалось, поделила между ними мир. Эта идея до такой степени овладела ею, что в ту пору, когда они были еще малыми детьми, она велела написать их портрет: одного разрубающим Гордиев узел, другого — держащим в руках лабарум. Более того, сам ход их воспитания, план которого императрица составила лично, был всего лишь претворением в жизнь этого великого замысла. Вот почему Константина, которому суждено было властвовать над Восточной империей, взращивали лишь греческие кормилицы и окружали лишь греческие учителя, вто время как Александра, которому суждено было властвовать над Западной империей, воспитывали лишь англичане. Что касается общего наставника обоих братьев, то им был швейцарец Лагарп, двоюродный брат храброго генерала Лагарпа, служившего в Италии под началом Наполеона. Но уроки столь достойного учителя не были с равным старанием усвоены двумя этими учениками, и одни и те же семена дали разные плоды: ибо в одном случае они упали на подготовленную и благодатную почву, а в другом — на невозделанную и дикую. В то время как Александр в возрасте двенадцати лет ответил своему преподавателю экспериментальной физики Графту, сказавшему ему, что свет является непрерывной эманацией Солнца: «Этого не может быть, ибо тогда Солнце с каждым днем уменьшалось бы в размерах», Константин заявил своему личному гувернеру Сакену, призывавшему его учиться читать: «Я не хочу учиться читать, потому что хочу, чтобы вы сами все время читали и все время глупели».

Характер и ум обоих внуков полностью отразился в двух этих ответах.

Однако насколько Константин не терпел занятия науками, настолько его привлекали военные упражнения. Уметь фехтовать, ездить верхом, командовать строевыми учениями казалось ему делом куда более полезным для государя, чем познания в живописи, ботанике или астрономии. В этом отношении он также напоминал своего отца, императора Павла, и был настолько охвачен страстью к строевым учениям, что даже в свою первую брачную ночь встал в пять часов утра, чтобы муштровать команду солдат, стоявшую у него на часах.

Разрыв России с Францией как нельзя лучше пошел на пользу Константину. Направленный в Италию под начало фельдмаршала Суворова, которому поручалось пополнить военное образование великого князя, он принял участие в его победных сражениях при Минчо и в его отступлении через Альпы. Однако такой наставник, как Суворов, известный своими причудами ничуть не меньше, чем своим мужеством, был неудачным выбором для того, чтобы искоренить присущие Константину странности. В итоге они, вместо того чтобы исчезнуть, усилились настолько своеобразно, что в окружении великого князя стали задаваться вопросом, не дошел ли он в своем сходстве с отцом до того, что, как и тот, оказался в некоторой степени поражен безумием.

После завершения Французской кампании и заключения Венского договора Константин был назначен вице-королем Польши. Поскольку он был поставлен во главе воинственного народа, его военные пристрастия еще более усилились, и в отсутствие настоящих кровопролитных битв, подобных тем, в каких ему довелось принимать участие, парады и смотры, эти показные сражения, стали единственным его развлечением. Зимой и летом, жил ли он в Брюлевском дворце возле Саксонского сада или пребывал в Бельведерском дворце, он вставал в три часа утра и надевал свой генеральский мундир; ни один камердинер не помогал ему приводить себя в порядок. Затем в комнате, на каждой из стен которой был изображен мундир какого-нибудь из полков армии, он садился за стол, на котором были разложены кадровые ведомости полков и комплекты приказов, и просматривал рапорты, принесенные накануне полковником Аксамиловским или начальником полиции Любовицким, утверждал их или выражал свое несогласие с их содержанием, но обязательно накладывал на них резолюцию в письменной форме. За этим занятием он проводил время до девяти часов утра, а затем, наскоро позавтракав по-солдатски, отправлялся на Саксонскую площадь, где его уже обычно ждали два пехотных полка и один эскадрон кавалерии; оркестры приветствовали его появление, исполняя марш, сочиненный Курпиньским на тему «Боже, храни короля!». Вслед за этим начинался смотр. Колонны солдат, соблюдая дистанцию с математической точностью, проходили перед цесаревичем, наблюдавшим за ними стоя и обычно выходившим на смотр в зеленом мундире егерей и шляпе с султаном из петушиных перьев, которую он надевал так, что один ее угол касался левого эполета, а другой был поднят кверху.

Под его низким лбом, изборожденным глубокими морщинами, следами беспрестанных забот и тревог, за длинными и густыми бровями, которым постоянное нахмуривание лба придавало неправильную форму, почти полностью оставались скрыты его голубые глаза. Необычайная живость взгляда, в сочетании с коротким носом и выпяченной нижней губой, придавали его лицу выражение какой-то странной дикости, усугублявшееся тем, что голова его, сидевшая на короткой шее и сильно наклоненная вперед, казалось, выходила прямо из плеч. При звуках военной музыки, при виде обученных им солдат, печатавших мерный шаг, он словно расцветал. Его охватывала своеоб-разная лихорадка, и лицо у него начинало пылать огнем. Его стиснутые руки напряженно вытягивались по швам, крепко сжатые кулаки нервно отходили от тела, в то время как его ноги, пребывавшие в беспрестанном движении, отбивали такт, а в промежутках между четкими командами, подаваемыми им гортанным голосом, из его горла неслись хриплые и отрывистые звуки, в которых не было ничего человеческого и которые выражали попеременно то удовольствие, если все шло так, как ему хотелось, то гнев, если происходило какое-нибудь нарушение дисциплины. В этом последнем случае наказания почти всегда были страшными, ибо малейшая провинность влекла за собой: для солдат — строгий арест, для офицеров — разжалование. Эта жестокость, впрочем, не ограничивалась только людьми; она распространялась на все, и даже на животных. Однажды он велел повесить прямо в ее клетке обезьяну, которая слишком много шумела; лошадь, сделавшая неверный шаг, когда он на мгновение ослабил ее поводья, была наказана тысячей палочных ударов; наконец, собаку, разбудившую его ночью своим воем, он приказал пристрелить.

Что касается его хорошего настроения, то оно проявлялось в не менее дикой форме, чем его гнев: он корчился от смеха, радостно потирал себе руки и топал то одной, то другой ногой. В такие минуты он подбегал к первому попавшемуся ребенку, рассматривал его со всех сторон, щипал за щеки, дергал за нос, а в конце концов отпускал, положив ему в руку золотую монету. Бывали у него и другие часы, когда он не гневался и не радовался, а пребывал в состоянии полнейшего упадка сил и глубокой меланхолии. Проявляя при этом женскую слабость, он жалобно стонал и корчился на диване или на полу. Никто не смел тогда приближаться к нему. Однако в такие минуты распахивались окна и двери и, словно привидение, появлялась светловолосая женщина со стройным станом, одетая обычно в простое белое платье с голубым поясом. Вид этой женщины оказывал на цесаревича магическое влияние: его нервная восприимчивость обращалась в возбуждение, вздохи переходили в рыдания и он проливал потоки слез. И тогда приступ заканчивался; женщина садилась возле него, он клал ей голову на колени, плакал, потом засыпал и пробуждался выздоровевшим. Женщина эта была Иоанна Грудзинская, ангел-хранитель Польши.

Как-то раз, когда она еще ребенком молилась в архиепископской церкви перед образом Богоматери, висевший под ним венок из бессмертников упал ей на голову, и старый украинский казак, слывший пророком, предсказал ее отцу, который обратился к нему за советом по поводу случившегося, что эта святая корона, упавшая девушке с Неба, является предвестницей той, что увенчает ее на земле. Отец и дочь забыли об этом предсказании или, скорее, вспоминали о нем, как о некой грезе, как вдруг случай свел Иоанну и Константина лицом к лицу. И этот полудикий человек, исполненный жгучих и деспотических страстей, стал вдруг боязлив, как ребенок; он, против которого ничто не могло устоять, который одним своим словом распоряжался жизнью отцов и честью дочерей, робко попросил у старика-отца руку Иоанны, умоляя его не отказывать ему в этом благе, без которого у него не будет уже счастья на этом свете. Тут старик вспомнил о предсказании казака: в сделанном Константином предложении он усмотрел исполнение велений Провидения и потому не счел себя вправе противодействовать их осуществлению. Великий князь заручился согласием его и дочери; оставалось получить согласие императора.

Оно было куплено ценою отречения от престолонаследия.

Да, этот странный, этот непредсказуемый человек, который, подобно Юпитеру Олимпийскому, нахмурив брови, заставлял трепетать перед собой целый народ, отдал за сердце юной девушки двуединую корону Востока и Запада — иными словами, отказался от империи, занимающей седьмую часть земного шара, населенной пятьюдесятью тремя миллионами людей и омываемой шестью морями.

Взамен Иоанна Грудзинская получила от императора Александра титул княгини Лович.

Таков был человек, с которым мне предстояло встретиться лицом к лицу; он прибыл в Петербург, как поговаривали шепотом, узнав в Варшаве об обширном заговоре, охватившем всю Россию; но нити этого заговора, находившиеся в его руках, оборвались вследствие упорного молчания двух арестованных им заговорщиков. Как видно, обстоятельства мало благоприятствовали тому, чтобы обращаться к нему с такой пустяковой просьбой, как моя.

Тем не менее я решил попытать счастье в ходе этой встречи, которая непременно должна была оказаться странной. Взяв дрожки, я отправился на следующее утро в Стрельну, захватив с собой письмо к адъютанту цесаревича генералу Родна и прошение на имя императора Александра. После двух часов езды по великолепной дороге — слева шли загородные дома, а справа простиралась вплоть до Финского залива огромная равнина — мы проехали Сергиевский монастырь, носящий имя святого, наиболее почитаемого в России после Александра Невского, и через десять минут прибыли в Стрельну. Около почты, на середине главной улицы, мы свернули направо, и спустя несколько минут я оказался у дворца великого князя. Часовой преградил мне путь, но я показал ему письмо на имя генерала Родна, и меня пропустили.

Я поднялся на крыльцо и зашел в переднюю. Генерал Родна в это время был занят делами у цесаревича. Меня попросили подождать в гостиной: ее окна выходили в великолепный сад, прорезанный каналом, который вел прямо в море; тем временем дежурный офицер относил мое письмо. Минуту спустя он вернулся и предложил мне следовать за ним.

Цесаревич стоял, прислонившись к печке: уже начинало холодать, хотя только что наступил сентябрь. Он заканчивал диктовать какую-то депешу адъютанту, сидевшему рядом с ним. Я не знал, что буду принят так скоро, и остановился на пороге, удивленный тем, что столь быстро оказался в обществе этого человека. Едва за мной закрылась дверь, как великий князь, не меняя позы, поднял голову, посмотрел на меня своим пронизывающим взглядом и спросил:

— Из какой ты страны?

— Из Франции, ваше высочество.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— Твое имя?

— Г…

— Это ты хочешь получить патент на место учителя фехтования водном из полков его императорского величества, моего брата?

— Это предмет всех моих чаяний.

— И ты говоришь, что являешься первоклассным фехтовальщиком?

— Прошу прощения у вашего императорского высочества: я этого не говорил, ибо не мне говорить это.

— Но ты так думаешь?

— Вашему императорскому высочеству известно, что тщеславие — главный порок человечества. Впрочем, я дал публичный сеанс, и вы, ваше высочество, возможно, уже об этом осведомлены.

— Я знаю, что там происходило, но ты имел дело только с любителями, с посредственными фехтовальщиками.

— Дело в том, что я их щадил, ваше высочество.

— Ах ты их щадил! Ну а если бы ты их не щадил, что было бы тогда?

— Я поразил бы их десять раз, а они меня — два.

— Вот как!.. Так ты и меня, к примеру, мог бы поразить десять раз против двух?

— Это смотря по обстоятельствам.

— Как это смотря по обстоятельствам?

— Смотря по тому, как я по вашему желанию буду с вами обходиться, ваше высочество. Если вы потребуете, чтобы я обходился с вами как с великим князем, то вы поразите меня десять раз, а я вас всего лишь два раза. Но если вы, ваше высочество, позволите обходиться с вами как со всеми, то, вероятнее всего, я поражу вас десять раз, а вы меня только два.

— Любенский, — вскричал цесаревич, потирая руки, — мои рапиры, живо! Ну-ну, господин фанфарон, посмотрим.

— Так как вы позволите, ваше высочество?

— Я не то что позволяю, я хочу, чтобы ты меня поразил десять раз; или, случаем, ты уже идешь на попятный?

— Я прибыл в Стрельну, чтобы отдать себя в ваше распоряжение, ваше высочество. Так что извольте приказывать.

— Что ж. Возьми рапиру, маску и давай начнем.

— Так вы, ваше высочество, меня к этому принуждаете?

— Да! Сто раз да, тысячу раз да, миллион раз да!

— В таком случае, я к вашим услугам.

— И ты должен поразить меня десять раз, — произнес цесаревич, начиная наступать на меня, — слышишь, десять раз — и ни на один раз меньше! Я не прощу ни одного!

Несмотря на призыв цесаревича, я только парировал его удары и даже не наносил ответных ударов.

— Послушай, — вскричал он, начиная горячиться, — мне кажется, что ты щадишь меня! Погоди же, погоди… Ага! Ага!

Я видел, как под маской краска бросилась ему в лицо и глаза налились кровью.

— Ну, так где же твои десять ударов?

— Ваше высочество, уважение…

— Убирайся к черту со своим уважением! Нападай же, нападай!

Я мгновенно воспользовался его разрешением и поразил его три раза подряд.

— Вот это прекрасно, прекрасно! — воскликнул он. — Теперь мой черед… Вот тебе, вот!.. А! Задет, задет!..

И это была правда.

— Я полагаю, ваше высочество, что вы меня не щадите, и теперь мне надо рассчитаться с вами.

— Давай, рассчитывайся!.. Ага! Ага!

Я поразил его еще четыре раза подряд, а он ответным ударом уколол меня один раз.

— Задет, задет! — радостно воскликнул цесаревич, топая ногами. — Ты видел, Родна, я поразил его два раза против семи.

— Простите, ваше высочество, два раза против десяти, — сказал я, в свою очередь наступая на него. — Вот вам восьмой… девятый… десятый… Вот мы и квиты!

— Хорошо, хорошо, хорошо! — воскликнул цесаревич. — Однако одного умения владеть рапирой мало: чем, скажи на милость, это может пригодиться моим кавалеристам? Действовать надо палашом или саблей. А саблей ты владеть умеешь?

— Почти в той же степени, что и шпагой.

— Да? Отлично! А можешь ли ты, будучи пешим, защищаться саблей против всадника, вооруженного пикой?

— Полагаю, что да, ваше высочество.

— Ты полагаешь, но не уверен… Ха-ха! Так ты не уверен?

— О, ваше высочество, вполне уверен.

— А, так ты уверен и сможешь защищаться?

— Да, ваше высочество.

— И парировать удары пики?

— Да.

— Против всадника?

— Против всадника.

— Любенский, Любенский! — снова позвал дежурного офицера цесаревич.

Офицер явился.

— Прикажи привести мне лошадь и дать мне пику! Вы слышите: пику и лощадь! Действуйте, действуйте!

— Но, ваше высочество…

— А, ты колеблешься!

— Я не колеблюсь, ваше высочество; с любым другим все такие испытания были бы для меня лишь игрой.

— Ну, а со мной?

— В бою с вами, выше высочество, я в равной степени боюсь и победить и потерпеть неудачу; ведь в случае моей победы вы можете забыть, что сами приказали…

— Я ничего не забываю; к тому же, здесь находится Родна, в присутствии которого я приказываю тебе обращаться со мной так же, как ты обращался бы с ним.

— Вынужден обратить внимание вашего высочества на то, что он ставит меня в затруднительное положение, ибо и с его превосходительством я обращался бы в высшей степени почтительно.

— Льстец, жалкий льстец, да и только; ты думаешь, что тем самым приобретешь друга, но на меня никто не в состоянии повлиять, и я сужу обо всем сам, слышишь, только сам; в первый раз тебе удалось добиться успеха, посмотрим, сможешь ли ты это сделать во второй раз.

В эту минуту под окном появился офицер, ведя лошадь и держа в руках пику.

— Прекрасно, — сказал Константин, выбегая в сад. — Иди сюда, — произнес он, делая мне знак следовать за ним. — А ты, Любенский, дай ему саблю, хорошую саблю, чтоб была ему по руке, настоящую кавалергардскую. Нуну, посмотрим! Скажу тебе лишь одно: держись покрепче, господин учитель фехтования, а то проткну тебя, как лягушку из тех, что прыгают у меня в беседке. Вы ведь помните, Родна, последнюю: нуда, последнюю, она три дня прожила, насквозь прошитая гвоздем!

При этих словах Константин вскочил на своего коня, дикое дитя степей, грива и хвост которого доставали до самой земли, и с замечательной ловкостью, все время играя пикой, принялся заставлять его проделывать самые трудные упражнения. В это время мне принесли на выбор три или четыре сабли и предложили выбрать одну из них; выбор мой был недолог: я протянул руку и взял первую попавшуюся.

— Ну что, ты готов? — крикнул мне цесаревич.

— Да, ваше высочество.

Он пришпорил коня и поскакал в другой конец аллеи.

— Все это несомненно шутка? — спросил я у генерала Родна.

— Напротив, серьезнее быть не может, — ответил он, — дело для вас идет о жизни, а на кону стоит ваше место; защищайтесь как в настоящем поединке — вот все, что я могу вам сказать.