Собрание сочинений в 87 томах. Том 60: Записки учителя фехтования. Яков Безухий

— В таком случае говорите, я вас слушаю.

— Я служила раньше, — начала Луиза, — как вы должны были понять из адреса на письме Розы, у мадам Ксавье, самой известной модистки в Санкт-Петербурге, у которой тогда вся столичная знать делала покупки. Благодаря моей молодости и тому, что называют моей красотой, а больше всего благодаря тому, что я француженка, у меня, как вы, вероятно, догадываетесь, не было недостатка в комплиментах и любовных признаниях. Между тем, клянусь вам, хотя эти любовные признания сопровождались порою самыми обольстительными обещаниями, ни одно из них не производило на меня впечатления, и все они кончились ничем. Так прошло полтора года.

И вот примерно два года тому назад перед магазином мадам Ксавье остановилась коляска, запряженная четверкой лошадей; из коляски вышли две юные девушки, молодой офицер и дама лет сорока пяти — пятидесяти. Молодой человек был поручиком Кавалергардского полка и, следственно, служил в Санкт-Петербурге; дама же с дочерьми жила в Москве и приехала в Санкт-Петербург провести три летних месяца вместе с сыном. Их первый визит по прибытии был к мадам Ксавье, великой законодательнице мод: и действительно, любая элегантная дама могла появляться в свете, лишь находясь под ее высоким покровительством. Обе барышни были очень изящны, что же касается молодого человека, то я едва обратила на него внимание, хотя он во время своего короткого визита, казалось, весьма заинтересовался мной. Сделав покупки, дама дала свой адрес: Фонтанка, дом графини Ваненковой.

На следующий день молодой офицер явился в наш магазин один: он пожелал узнать, начали ли мы исполнять заказ его матери и сестер и, обратившись ко мне, попросил изменить цвет одного из бантов.

Вечером я получила письмо за подписью Алексея Ва-ненкова. Как и все письма такого рода, оно было признанием в любви; но одно в нем поразило меня своей деликатностью — в нем не было никаких соблазнительных обещаний, в нем говорилось о завоевании моего сердца, но не о покупке его. Бывают обстоятельства, в которых неизбежно становишься смешной, выказывая чересчур строгую добродетель; будь я светской девушкой, я отослала бы графу Алексею его письмо не читая, но я была бедной гризеткой: я сожгла письмо, после того как прочитала его.

На следующий день граф пришел опять; его сестры и мать поручили ему купить для них чепчики по его собственному выбору. Увидев его, я под каким-то предлогом ушла в комнаты мадам Ксавье и не появлялась в магазине до тех пор, пока он не уехал.

Вечером я получила от него второе послание. Он писал в нем, что все еще сохраняет надежду, так как думает, что я не получила его первого письма. Но, как и предыдущее, это письмо осталось без ответа.

На другой день пришло третье письмо. Тон его настолько изменился по сравнению с двумя предыдущими письмами, что он поразил меня. От первой до последней строчки оно несло на себе отпечаток грусти, напоминавшей, вопреки моему ожиданию, не печаль ребенка, у которого отняли любимую игрушку, а отчаяние взрослого человека, который лишился последней надежды. Он писал, что если я не отвечу на это письмо, то он попросит у императора отпуск и проведет четыре месяца с матерью и сестрами в Москве. Мое молчание позволило ему поступить так, как он намеревался. Полтора месяца спустя я получила от него письмо из Москвы; оно заключало в себе следующие слова:

«Я близок к тому, чтобы принять по собственной воле безумное обязательство, ставящее под угрозу не только мою будущность, но и мою жизнь. Напишите мне, что, возможно, в будущем полюбите меня: этот лучик надежды снова привяжет меня к жизни и я останусь свободным».

Я подумала, что это послание написано лишь для того, чтобы напугать меня, а потому оставила его без ответа, как и все предыдущие.

Спустя четыре месяца он прислал мне следующую записку:

«Я только что приехал. Первая моя мысль по возвращении — о Вас. Я люблю Вас так же, а быть может, еще больше, чем в тот день, когда я уезжал. Теперь Вы уже не можете спасти мне жизнь, но Вы еще можете заставить меня полюбить ее».

Это упорство, таинственные намеки в двух его последних письмах и преобладавший в них грустный тон побудили меня ответить графу, но письмо мое было, несомненно, не таким, какого он желал, хотя в нем и содержались слова утешения; и все же закончила я свое письмо уверением, что не люблю его и никогда не полюблю.

Вам кажется это странным, — прервала Луиза свой рассказ, — я вижу, вы улыбаетесь: по-видимому, такая добродетель у бедной девушки смешна. Но, уверяю вас, дело тут не только в добродетели, а в полученном мною воспитании. Моя мать, вдова офицера, оставшись без всяких средств после смерти мужа, воспитала таким образом Розу и меня.

Мне едва исполнилось шестнадцать лет, когда мы потеряли мать, а тем самым и скромную пенсию, на которую жили. Сестра стала цветочницей, а я — модисткой. В скором времени Роза полюбила вашего друга и отдалась ему, но я не поставила ей это в вину: я считаю вполне естествен-

ным отдать свое тело, когда отдаешь сердце. Я же тогда еще не встретила того, кого мне суждено было полюбить и оставалась благонравной без особых на то заслуг со своей стороны.

Между тем наступил Новый год. У русских, как вы скоро в этом убедитесь, начало года — это большой праздник. В первый день Нового года вельможа и мужик, генерал и солдат становятся братьями, а княгиня и модистка — сестрами. В этот день царь принимает у себя свой народ — двадцать пять тысяч билетов разбрасывается по улицам Санкт-Петербурга, как говорится, на волю случая. В девять часов вечера открываются двери Зимнего дворца и двадцать пять тысяч приглашенных заполняют залы императорской резиденции, которые все остальное время года доступны лишь высшей аристократии.

Мадам Ксавье раздала нам билеты, и мы решили пойти во дворец все вместе. Наше участие в этом празднике было тем более осуществимым, что, как это ни странно, несмотря на огромное стечение народа на этих приемах, там не бывает ни беспорядка, ни наглых приставаний, ни краж, хотя напрасно было бы искать там хоть одного стражника. Уважение, которое внушает император, распространяется на всех, и самая невинная девушка находится там в такой же безопасности, как в спальне своей матери.

Уже около получаса мы находились в Белом зале дворца, теснота в котором была так велика, что, казалось, уже ни одному человеку нельзя было найти там места, как вдруг из всех залов понеслись звуки полонеза. Одновременно послышались крики: «Император, император!» В дверях появляется его величество, вместе с супругой английского посла возглавляющий танец; за ним следует весь двор; все теснятся, публика расступается, и в открывшееся пространство шириной в десять футов устремляется толпа танцующих, проносясь словно поток бриллиантов, перьев, бархата и духов; позади же вереницы танцующих все толкаются, задевают друг друга, теснятся. Отделенная от своих подруг, я безуспешно пытаюсь присоединиться к ним; лишь на мгновение я замечаю, как они мчатся мимо меня, будто подхваченные вихрем, и тут же теряю их из вида; я хочу присоединиться к ним, но все бесполезно: мне не удается пробиться сквозь плотную людскую стену, которая отделяет меня от них, и я оказываюсь одна среди двадцати пяти тысяч незнакомых мне людей.

В ту минуту, когда, совершенно растерянная, я уже готова была обратиться за помощью к первому встречному, ко мне подошел человек в домино и я узнала в нем графа Алексея.

«Как, вы здесь, одна?» — спросил он.

«О, это вы, господин граф! — воскликнула я, схватив его за руку, ибо в толпе мне стало страшно одной. — Умоляю, помогите мне выбраться отсюда и достаньте экипаж, чтобы я могла уехать».

«Позвольте мне отвезти вас, и я буду признателен случаю, который дает мне больше, чем все мои настояния».

«Нет, благодарю вас, мне нужен наемный экипаж…»

«Но в этот час, когда все приезжают сюда и никто еще отсюда не уезжает, найти наемный экипаж невозможно. Побудьте здесь еще час».

«Нет, я хочу уехать».

«В таком случае воспользуйтесь моими санями: я велю моим слугам отвезти вас; и раз вы не желаете меня видеть, то — что ж поделать? — вы меня не увидите».

«Боже мой, я бы предпочла…»

«Послушайте, вы можете выбрать лишь одно из двух: побыть здесь еще немного, или дать согласие отправиться в моих санях, ведь я полагаю, что вы не собираетесь уйти отсюда одна, пешком и в такой мороз!»

«Хорошо, господин граф, проводите меня к вашим саням».

Алексей тотчас же повиновался. Однако людей во дворце было столько, что нам понадобилось больше часа, чтобы добраться до дверей, выходящих на Адмиралтейскую площадь. Граф позвал своих слуг, и через минуту у подъезда остановились изящные сани, представлявшие собой не более чем наглухо закрытый двухместный возок. Я тут же села в них и дала адрес мадам Ксавье; граф поцеловал мне руку, закрыл дверцу, сказал по-русски несколько слов слугам, наставляя их на мой счет, и сани помчались с быстротою молнии.

Минуту спустя лошади, как мне показалось, побежали еще быстрее, а попытки возницы сдержать их, были, повидимому, бесполезны; я стала кричать, но крики мои терялись в криках возницы; я хотела открыть дверцу, но за стеклом оказалось нечто вроде жалюзи, пружину которых я не могла отыскать. После тщетных попыток я без сил упала на сиденье, пребывая в убеждении, что лошади понесли и что мы вот-вот разобьемся на каком-нибудь перекрестке.

Однако спустя четверть часа сани остановились и дверца открылась; я была настолько напугана, что стрелой выскочила из саней; но, едва я избавилась от опасности, которая, как я полагала, мне угрожала, у меня подкосились ноги и мне стало дурно. В эту минуту меня укутали с головой в кашемировую шаль, понесли куда-то, и я почувствовала, что меня опустили на диван. С трудом сбросив с себя шаль, в которую меня укутали, я увидела незнакомую комнату и графа Алексея у моих ног.

«О, — воскликнула я, — вы меня обманули! Это подло, господин граф!»

«Простите меня, — сказал он, — если бы я упустил такой случай, в другой раз он уже не представился бы. Хоть раз в жизни я смогу сказать вам, что…»

«Вы не скажете мне ни одного слова, господин граф! — закричала я, вскочив с дивана. — И сию же минуту велите отвезти меня домой, иначе вы бесчестный человек!»

«Но, ради Бога, уделите мне хотя бы один только час! Дайте мне поговорить с вами, дайте мне поглядеть на вас! Я так давно вас не видел и так давно с вами не говорил…»

«Ни минуты, ни секунды, ибо сей же миг, слышите, сей же миг вы позволите мне уйти!»

«Неужели ни мое уважение к вам, ни моя любовь, ни мои мольбы…»

«… ничего не значат для меня, господин граф!»

«Ну что же, — сказал он, — послушайте! Я вижу, что вы меня не любите и никогда не полюбите. Ваше письмо дало мне некоторую надежду, но оно меня обмануло; хорошо, я выслушал ваш приговор и подчинюсь ему. Я прошу у вас только дать мне пять минут, и через пять минут, если вы потребуете, чтобы я отпустил вас, вы будете свободны».

«Вы даете слово, что через пять минут я буду свободна?» «Клянусь вам!»

«В таком случае говорите».

«Я богат, Луиза, знатен, у меня есть мать, которая обожает меня, две сестры, которые любят меня; с раннего детства я был окружен слугами, спешившими повиноваться мне, и, при всем том, я затронут той болезнью, которой страдает большинство моих соотечественников: я состарился в двадцать лет, потому что слишком рано стал взрослым. Мне все надоело, я от всего устал. Меня одолела скука.

Болезнь эта — злой гений всей моей жизни. Ни балы, ни грезы, ни празднества, ни удовольствия не смогли убрать ту серую, тусклую пелену, что отделяет меня от окружающего мира. Быть может, война с ее пьянящими опасностями и мучительными тяготами могла бы воздействовать на мой дух, но теперь вся Европа спит глубоким сном, и нет больше Наполеона, чтобы перевернуть все вверх дном.

Устав от всего, я пробовал было путешествовать, но в это время встретил вас; то, что я вначале почувствовал к вам, должен признаться, было всего лишь прихотью; я написал вам, полагая, что достаточно будет письма, чтобы вы уступили моим просьбам. Но, против моего ожидания, вы мне не ответили; я настаивал, так как ваше сопротивление меня задевало; какое-то время я полагал, что мои чувства к вам — это самые обыкновенные призрачные мечтания, но вскоре убедился, что эти мечтания переросли в настоящую, глубокую любовь. Я не пытался победить это чувство, потому что всякая борьба с собою утомляет меня и приводит в уныние. Я написал вам, что уеду, и действительно уехал.

В Москве я встретил старых друзей; они нашли меня мрачным, встревоженным, скучным и оказали моей душе большую честь, чем она того заслуживала. Они вообразили, что она страдает от гнета, тяготеющего над нами всеми; они приняли мои долгие мечтания за размышления об общем благе; они долго вслушивались в мои слова и в мое молчание; затем, когда им показалось, что в основе моей печали таится нечто определенное, они решили, что это не что иное, как любовь к свободе, и предложили мне вступить в заговор против императора».

«Боже мой, — вскричала я в ужасе, — вы, надеюсь, отказались?!»

«Я вам писал: мое решение зависело от этого последнего испытания; если бы вы любили меня, моя жизнь принадлежала бы не мне, а вам, и я не имел бы права распоряжаться ею; если бы вы мне не ответили, это означало бы, что вы не любите меня, и тогда для меня не имело значения, что со мной может случиться. Заговор же становился развлечением. Конечно, если он будет раскрыт, нас ждет эшафот; но, поскольку мысль о самоубийстве не раз посещала меня, я подумал, что не так уж плохо не браться за труд убивать самого себя».

«О Боже мой! Боже мой! Может ли такое быть, что вы говорите сейчас то, о чем тогда думали?»

«Я говорю вам, Луиза, истинную правду, и вот доказательство. Смотрите, — сказал он, вставая и вынимая из небольшого стола запечатанный конверт, — я ведь не мог предвидеть, что встречусь с вами сегодня. Я даже не надеялся больше, что увижу вас когда-нибудь. Прочтите этот документ».

«Ваше завещание!»

«Оно составлено в Москве, на следующий день после того, как я вступил в заговор».

«Боже мой! Вы оставляете мне тридцать тысяч рублей ежегодного дохода».

«Коль скоро вы не любили меня при моей жизни, мне хотелось, чтобы у вас сохранилась добрая память обо мне хотя бы после моей смерти».

«Но что с мыслями о заговоре, о смерти, о самоубийстве? Вы отказались от всего этого?»

«Луиза, вы вольны уйти; пять минут истекли; но вы моя последняя надежда, единственное, что привязывает меня к жизни. Если вы уйдете отсюда с тем, чтобы никогда больше не вернуться, я даю вам честное слово, слово графа, что за вами еще не закроется дверь, как я пущу себе пулю в лоб».

«О, вы сумасшедший!»

«Нет, я только скучающий человек».

«Вы не сделаете ничего подобного».

«Проверьте!»

«Ради Бога, господин граф!..»

«Послушайте, Луиза, я боролся до конца. Вчера я принял решение покончить со всем этим; сегодня я вас увидел снова и мне захотелось рискнуть в последний раз в надежде выиграть. Я поставил на карту свою жизнь против собственного счастья. Ну, что ж? Я проиграл — нужно платить!»

Если бы Алексей говорил мне все это в исступлении страсти, я не поверила бы ему; но он говорил тихим голосом, со своим обычным спокойствием, а тон его был скорее весел, чем грустен; к тому же во всех его словах слышалась такая правдивость, что я уже сама не могла уйти; я смотрела на этого красивого молодого человека, полного жизни, который нуждался только во мне, чтобы стать вполне счастливым. Я вспомнила его мать, по-видимому так любящую его; вспомнила улыбающиеся лица его сестер; я представила его себе окровавленным и обезображенным, а их — рыдающими и с растрепанными волосами и спросила себя, по какому праву я, ничего собой не представляя, собираюсь разбивать счастливую жизнь этих людей, разрушать их высокие надежды? Кроме того, следует вам признаться, что такая упорная привязанность дала свои плоды: в тишине моих ночей, в одиночестве моего сердца, я тоже порой вспоминала об этом человеке, который думал обо мне всегда. И прежде чем расстаться с ним навеки, я заглянула поглубже в свою душу. Я увидела, что люблю его… и осталась…

Алексей говорил мне правду: единственное, чего ему не хватало в жизни, была любовь. Вот уже два года, как он любит меня, и он счастлив или, по крайней мере, кажется счастливым. Он отказался от этого дурацкого заговора, куда вступил лишь из-за отвращения к жизни. Раздосадованный препятствиями, которые чинило нашим встречам мое положение у мадам Ксавье, он, не говоря мне ни слова, снял для меня этот магазин. И вот уже полтора года, как я веду другую жизнь и приобретаю знания, которые мне не удалось получить в юности и которые ему, при его образованности, необходимо будет видеть в любимой им женщине, когда — увы! — он уже больше не будет ее любить. Отсюда и проистекает та перемена, которую вы нашли во мне, сравнивая мое положение в обществе и то, какой я стала. Вы видите, стало быть, — закончила она свой рассказ, — что я поступила правильно, остановив вас, что лишь кокетка действовала бы иначе и что я не могу вас любить, поскольку люблю его.

— Да, и понимаю также, с помощью чьего покровительства вы надеетесь исполнить мою просьбу.

— Я уже говорила с ним о вас.

— Прекрасно, но я отказываюсь.

— Да вы с ума сошли!

— Возможно, но такой уж у меня характер.

— Вы хотите, чтобы мы поссорились и никогда больше не виделись?

— О, это было бы ужасно для меня, ведь, кроме вас, я никого здесь не знаю.

— Ну, так смотрите на меня как на сестру и предоставьте мне действовать.

— Вы этого хотите?

— Я этого требую!

В эту минуту дверь гостиной отворилась и на пороге появился граф Алексей Ваненков.

Это был красивый молодой человек лет двадцати пятидвадцати шести, светловолосый и стройный, с восточными чертами лица, который, как уже было сказано, служил поручиком в Кавалергардском полку. Этот привилегированный полк долгие годы находился под командованием великого князя Константина, брата императора Александра, в то время польского наместника. Как это принято у русских, которые стараются никогда не снимать военную форму, граф был в мундире, на груди его сверкали крест Святого Владимира и орден Александра Невского, а на шее висел орден Станислава Августа третьей степени.

Увидев графа, Луиза с улыбкой поднялась:

— Добро пожаловать, ваше сиятельство; а мы вспоминали вас; позвольте представить вам моего соотечественника, о ком я уже говорила вам и кому прошу оказать ваше высокое покровительство.

Я поклонился; граф весьма любезно поздоровался со мной и, поцеловав руку Луизе, произнес на чистейшем, хотя и несколько вычурном французском языке:

— Увы, дорогая Луиза, покровительство мое немногого стоит. Но я смогу дать вашему подопечному ряд полезных советов: поездив по стране, я узнал и хорошие и дурные стороны своих соотечественников и постараюсь ввести его в курс дела; кроме того, я могу лично положить начало его клиентуре, предложив ему двух учеников: брата и себя.

— Это уже кое-что, — заметила Луиза, — хотя явно недостаточно; не пытались ли вы выяснить относительно места учителя фехтования в каком-нибудь из полков?

— Да, и со вчерашнего дня успел навести кое-какие справки. Оказывается, в Санкт-Петербурге уже имеются два учителя фехтования: один француз, другой русский. Вашего соотечественника, сударь, — добавил Ваненков, обратившись ко мне, — зовут Вальвиль; я не ставлю под сомнение его достоинства: он сумел понравиться государю, который дал ему чин майора и наградил несколькими орденами; он состоит учителем фехтования всей императорской гвардии. Что касается моего соотечественника, то он милейший, прекраснейший человек, единственный недостаток которого в наших глазах состоит в том, что он русский. Но, поскольку в глазах императора это не является недостатком, то его величество, который когда-то взял у него несколько уроков фехтования, произвел его в полковники и дал ему орден Святого Владимира третьей степени. Надеюсь, вы не собираетесь для начала сделать их обоих своими врагами?

— Конечно, нет, — ответил я.

— В таком случае не надо показывать, что вы вступаете с ними в соперничество: объявите сеанс показательных поединков, проведите его, покажите на нем все свое искусство; затем, когда слух о вас распространится по городу, я дам вам почтительнейшую рекомендацию к цесаревичу Константину, который как раз находится с позавчерашнего дня в Стрельне и, надеюсь, по моей просьбе удостоит сопроводить рекомендательной припиской ваше прошение его величеству.

— Ну вот, все отлично устраивается! — воскликнула Луиза, обрадованная благосклонностью ко мне графа. — Видите, я вас не обманула.

— Да, и граф — любезнейший из покровителей, как вы — превосходнейшая из женщин. Оставляю вас беседовать с ним в этом добром расположении духа, а чтобы дать графу доказательство того, насколько ценны для меня его советы, я уже сегодня вечером займусь составлением своей программы.

— Это разумно, — заметил граф.

— Извините, граф, — сказал я, — но мне необходимо получить сведения о местных особенностях. Я даю эти показательные поединки не для заработка, а для того, чтобы дать о себе знать. Скажите, пожалуйста, следует ли мне разослать приглашения как на вечерний прием или же назначить входную плату как на представление?

— Непременно назначьте плату, сударь, — сказал граф, — иначе никто не пойдет к вам. Назначьте за билет десять рублей и пошлите мне сто билетов: я возьму на себя их распространение.

Трудно было проявить большую любезность, так что досада моя улетучилась. Я откланялся и удалился.

На следующий день мои афиши были расклеены по всему городу, и через неделю я дал публичный сеанс, в котором не приняли участия ни Вальвиль, ни Сивербрик: со мной состязались лишь любители — поляки, русские и французы.

Я не намерен приводить здесь перечень своих достижений и сравнивать количество нанесенных и полученных мною ударов. Скажу только то, что уже во время сеанса наш посол, граф де Ла Ферроне, пригласил меня давать уроки его сыну, виконту Шарлю, и что в тот же вечер и на следующий день я получил немало хвалебных писем, в том числе от герцога Вюртембергского, который просил меня стать наставником его сына, и графа Бобринского, который хотел сам брать у меня уроки.

Так что когда мы опять встретились с графом Ваненко-вым, он сказал мне:

— Ну что ж, все прошло великолепно. Вы получили признание, теперь надо упрочить его при помощи императорского патента. Вот письмо к адъютанту цесаревича; тот уже наслышан о вас. Смело являйтесь к нему, взяв с собой прошение на высочайшее имя; польстите военным талантам цесаревича и попросите его о рекомендательной приписке к вашему прошению.

— Однако, господин граф, — с некоторой неуверенностью проговорил я, — полагаете ли вы, что он хорошо меня примет?

— А что вы называете хорошим приемом?

— Такой, который можно будет счесть приличным.

— Послушайте, сударь, — рассмеялся граф Алексей, — вы оказываете нам слишком много чести. Вы считаете нас цивилизованными людьми, тогда как мы всего лишь варвары. Вот письмо, с его помощью я отворяю вам двери, но заранее ручаться ни за что не могу: все зависит от хорошего или дурного расположения духа великого князя. Выбирать момент надлежит вам; вы француз, а потому храбрец. Вам предстоит бой, в котором необходимо выстоять и одержать победу.

— Верно, но бой выстоять предстоит в приемной, а победу одерживать надо будет над придворными. Уверяю вас, ваше сиятельство, что я предпочел бы этому настоящую дуэль.