Собрание сочинений в 87 томах. Том 60: Записки учителя фехтования. Яков Безухий

При третьем кровь побежала ручьем.

Дальше кнут впивался уже в живое мясо, так что кучеру приходилось после каждого удара пропускать ремень сквозь сжатые пальцы, чтобы дать стечь с него крови.

После шести первых ударов за дело принялся другой кучер, с новым кнутом в руках; впрочем, от пятого удара и вплоть до двенадцатого молодой человек не подавал никаких признаков жизни, за исключением судорожных подергиваний рук, и, если бы не слабое мускульное движение, заставляющее при каждом ударе дрожать его пальцы, можно было бы подумать, что он умер.

По окончании экзекуции садовника отвязали; он был почти в беспамятстве и не мог стоять на ногах, но не издал ни единого крика, ни единого стона. Признаюсь, такого самообладания и такого мужества я еще никогда не видел.

Два мужика взяли садовника под руки и повели к той двери, через которую он пришел; на пороге он обернулся и, взглянув на Машеньку, прошептал несколько слов порусски, которых я не смог понять. Видимо, это были какие-нибудь оскорбления или угрозы, потому что мужики быстро втолкнули его в дверь. Государыня ответила на эти слова лишь презрительной улыбкой, достала из кармана золотую коробочку, вынула из нее несколько конфеток, дала их любимой левретке, позвала служанок и, опираясь на их руки, удалилась с балкона.

Дверь за ней затворилась, и толпа, видя, что все кончено, стала молча расходиться. Иные качали головами, точно желая сказать, что такая бесчеловечность рано или поздно навлечет Божью кару на юную красавицу.

IX

Екатерина Великая говорила, что в Санкт-Петербурге не бывает зимы и лета, а бывают только две зимы: одна — белая, а другая — зеленая.

Тем временем быстро приближалась белая зима, и должен признаться, что лично я ждал ее наступления не без любопытства. Мне нравится наблюдать страны в переизбытке их особенностей, ибо лишь тогда проявляется их подлинный характер. Если вы хотите увидеть Санкт-Петербург летом, а Неаполь зимой, оставайтесь лучше во Франции, поскольку на самом деле вы ничего необычного в этих городах не увидите.

Цесаревич Константин возвратился в Варшаву, ничего не сумев узнать о том заговоре, из-за которого он был вынужден приехать в Санкт-Петербург, а император Александр, чувствуя, что его незримо обволакивает какой-то обширный заговор, покинул, еще более печальный, чем прежде, свой прекрасный царскосельский парк, деревья которого уже сбросили на землю свои листья. Жаркие дни и белые ночи миновали; не было больше лазури в небесах, синевы, движущейся вместе с волнами Невы, не было больше дивной роговой музыки и лодок с женщинами и цветами. Мне еще раз захотелось увидеть чудесные острова, которые по своем прибытии я видел сплошь покрытыми чужеземными растениями с толстыми листьями и громадными венчиками; но растения уже были на восемь месяцев помещены в оранжереи; я бродил по островам, отыскивая дворцы, храмы и восхитительные парки, но видел только окутанные туманом барки, возле которых березы покачивали своими обнаженными ветвями, а ели — своими темными лапами с траурной бахромой; даже здешние обитатели — яркие летние птички — уже улетели в Санкт-Петербург.

Я последовал совету, данному мне моим соотечественником-лионцем за табльдотом на следующий день после моего приезда, и, лишь облачившись в купленные у него меха, ездил из конца в конец города, давая уроки, которые, впрочем, проходили больше в разговорах, чем в показах фехтовальных приемов и в состязаниях. В особенности это касалось г-на Горголи, который после тринадцати лет исполнения должности обер-полицеймейстера ушел в отставку вследствие размолвки с генералом Милорадовичем, губернатором Санкт-Петербурга, и, вернувшись к частной жизни, испытывал после столь долгих волнений потребность в отдыхе; порой он задерживал меня часами, расспрашивая о Франции и заставляя по-дружески рассказывать о моих личных делах. Помимо него, большую расположенность ко мне проявлял г-н Бобринский, без конца делавший мне подарки, среди которых была и великолепная турецкая сабля. Что же касается графа Алексея, то он по-прежнему оставался самым заинтересованным моим покровителем, хотя я довольно редко мог застать его дома, настолько он был занят встречами со своими друзьями из Санкт-Петербурга и даже из Москвы; несмотря на двести льё, разделяющие обе столицы, он постоянно был в разъездах: русский человек являет собой странную смесь противоречий и, вялый по темпераменту, нередко от скуки предается лихорадочной деятельности.

Время от времени я встречал его главным образом у Луизы. Грустно было видеть, как бедная моя соотечественница становилась с каждым днем печальнее. Когда она бывала одна, я спрашивал ее о причине этой печали, которую приписывал женской ревности; но однажды, когда я коснулся этой темы, Луиза отрицательно покачала головой и отозвалась о графе Алексее с таким доверием, что я, вспомнив ее рассказ о глубокой тоске Ваненкова, начал подумывать, а не принял ли он деятельное участие в том тайном заговоре, о котором скрытно говорили, не зная тех, кто его замышляет и против кого он направлен. Надо отдать справедливость русским конспираторам: в поведении графа Ваненкова не было заметно никакой перемены, внешне он оставался таким же, каким был раньше; Макиавелли, считавший Константинополь лучшей школой для заговорщиков, был, безусловно, несправедлив по отношению к святой Москве.

Между тем наступило 9 ноября 1824 года; густой туман окутал город, и уже три дня подряд с Финского залива неистово дул холодный и сырой юго-западный ветер, так что Нева стала неспокойной, словно море. На набережных толпились люди и, несмотря на пронизывающий, бьющий в лицо ветер, с тревогой наблюдали за тем, что происходило в глубинах реки, сравнивая уровень ее подъема с отметками, оставшимися на ее гранитных стенах от прошлых паводков. Другие же молились у подножия образа Богоматери, увидев который, как мы уже рассказывали, Петр Великий чуть было не отказался от строительства столицы империи, и подсчитывали, что уровень воды уже достигал второго этажа домов. В городе люди со страхом замечали, как из водоразборных фонтанов стала сильнее бить вода, а источники внезапно забили ключом, словно подземные протоки сдавила какая-то неведомая сила. Словом, что-то мрачное, предвещавшее приближение ужасной беды, нависло над городом.

Наступил вечер; повсюду были усилены сигнальные посты.

Ночью разразилась страшная буря. Было приказано развести мосты, чтобы суда могли найти безопасное укрытие в центре города, и всю ночь они, подобные бледным призракам, поднимались вверх по течению Невы, чтобы бросить якорь у стен крепости.

Я оставался до полуночи у Луизы. Она была тем более напугана, что граф Алексей получил приказ не отлучаться из кавалергардских казарм; в городе были приняты, по-су-ществу, такие же меры, как во время военного положения. Попрощавшись с ней, я на минуту вышел на набережную. Нева выглядела неспокойной, хотя, казалось, вода в ней еще не прибыла значительно; но со стороны моря время от времени доносились странные звуки, напоминавшие протяжные вздохи.

Придя к себе, я увидел, что никто из обитателей дома еще не ложился спать. Вода из источника, бьющего во дворе, два часа назад перешла через край и стала заливать нижний этаж дома. Говорили, что в других местах поднялись гранитные плиты и из-под них струей хлынула вода. И в самом деле, на всем пути домой мне казалось, что меж камней мостовой брызжет вода; но, не подозревая об угрозе наводнения, поскольку такая угроза была мне неведома, я поднялся к себе в квартиру, которая, впрочем, находясь на третьем этаже, предоставляла мне полную безопасность. Однако, заметив у других волнение еще большее, чем мое собственное, я никак не мог заснуть; наконец, сломленный усталостью и убаюканный шумом бури, я задремал.

Около восьми часов утра меня разбудил пушечный выстрел. Накинув халат, я подбежал к окну и увидел, что улица являет собой зрелище невиданного волнения. Наскоро одевшись, я поспешил вниз.

— Что означает этот пушечный выстрел? — спросил я у какого-то человека, который нес матрасы на второй этаж.

— Вода поднимается, сударь! — отвечал он, продолжая идти наверх.

Я спустился на первый этаж, где вода доходила уже до щиколоток, хотя пол в доме был выше уровня мостовой на три ступеньки, образующие его крыльцо. Подойдя к входной двери, я увидел, что вся середина улицы покрыта водой, а проезжающие экипажи гонят волны, бьющиеся о тротуар.

Заметив извозчика, я подозвал его, но он отказался ехать и хотел как можно скорее вернуться в свою конюшню. Однако двадцатирублевая бумажка положила конец его колебаниям. Я вскочил в дрожки и велел ехать на Невский проспект, указав адрес Луизы. Вода доходила нашей лошади до подколенок; каждые пять минут раздавался пушечный выстрел, и при каждом выстреле те, кто нам встречался, кричали нам: «Вода поднимается!»

Я добрался до Луизы и у дверей ее дома увидел какого-то верхового. Он только что прискакал от графа Алексея: тот просил Луизу подняться на самый верх дома, чтобы наводнение не застигло ее врасплох. Ветер перешел на западный и гнал воды Невы вспять, так что море, казалось, боролось с рекою, стремясь отбросить ее назад в русло. Солдат исполнил возложенное на него поручение в ту минуту, когда я входил к Луизе, и во весь опор поскакал к казарме, поднимая вокруг себя целые фонтаны воды. Пушка продолжала стрелять.

Я приехал вовремя: Луиза была до смерти испугана и боялась она, вероятно, не столько за себя, сколько за графа Алексея, поскольку кавалергардским казармам, расположенным в Нарвской части, наводнение угрожало прежде всего. Однако приезд посыльного немного ее успокоил. Мы вместе вышли на плоскую крышу ее дома, одного из самых высоких в городе; оттуда в ясную погоду было видно море. Но теперь туман стал таким густым, что даже ближайшие окрестности терялись в дымке.

Вскоре пушечные выстрелы участились, и мы увидели, как с Адмиралтейской площади стремительно разъезжаются по всем улицам и по всем направлениям наемные экипажи, кучера которых, видя подъем подземных вод и надеясь хорошо на этом заработать, собрались на своем привычном месте. Вынужденные теперь спасаться от наводнения, они кричали: «Вода прибывает! Вода прибывает!» И в самом деле, словно преследуя мчавшиеся по улицам экипажи, высокая волна взметнула свой зеленоватый гребень над набережной, разбилась об угол Исаакиевского моста и, пенясь, докатилась до подножия памятника Петру Великому.

Раздался всеобщий крик ужаса, точно эту волну видел весь город. Нева вышла из берегов.

В ту минуту, когда раздался этот крик, на балконе Зимнего дворца появились люди в мундирах. То был император со своим штабом: он отдавал приказания, так как опасность нарастала с каждой минутой. Видя отсюда, что вода поднялась до половины крепостной стены, он вспомнил о несчастных узниках, находившихся в зарешеченных подвалах, окна которых выходили на Неву. В тот же миг капитан одной из барок получил приказ отправиться к коменданту крепости и передать ему от имени императора приказ вывести заключенных из их камер и обеспечить им безопасность, но лодка прибыла слишком поздно: среди общей растерянности об узниках забыли, и все они погибли.

В этот момент мы заметили, как за Зимним дворцом показался штандарт императорской яхты, подошедшей для того, чтобы в случае необходимости предоставить убежище императору и его семье. Вода, должно быть, была уже на одном уровне с парапетом набережных, который стал исчезать из вида; заметив, как барахтаются в воде кучер и лошадь какого-то экипажа, мы поняли, что они уже не чувствуют под ногами землю. Вскоре кучер пустился вплавь, добрался до окна, и его втащили на балкон второго этажа.

Привлеченные этим зрелищем, мы какое-то время не смотрели на Неву, но, вновь обратив взгляд в ее сторону, заметили на Адмиралтейской площади две барки. Уровень воды был уже до того высок, что они могли свободно проходить над парапетом набережной. Эти барки были направлены императором, чтобы оказать помощь утопающим. Вслед за этими двумя барками появились еще три. Мы непроизвольно посмотрели туда, где только что находился экипаж: верх его все еще виднелся, но лошадь уже исчезла под водой. Уровень воды на улицах достиг шести футов. В этот миг перестала палить пушка, и это свидетельствовало о том, что вода поднялась до высоты бастионов крепости.

Тотчас же стало видно, как по улицам плывут, гонимые волнами, обломки домов из предместий: это были жалкие деревянные лачуги Нарвской части, которые не выстояли против урагана и были смыты вместе с их несчастными обитателями.

На наших глазах проплывавший по Невскому проспекту лодочник вытащил из воды какого-то человека, но тот был уже мертв. Трудно передать, какое впечатление произвел на нас этот первый увиденный нами утопленник.

Вода продолжала прибывать с устрашающей быстротой; все три городских канала, выйдя из берегов, вынесли на затопленные улицы баржи с камнями, фуражом и лесом. Порой какой-нибудь человек, уцепившись за такой плавучий остров, взбирался на него и подавал оттуда сигналы лодкам, и те тут же пытались подплыть к нему, но сделать это было нелегко, так как на улицах, словно в каналах, бушевали волны, зажатые с обеих сторон домами; и часто одни из этих несчастных были смыты водой еще до того, как помощь прибывала, другие же видели, как тонут те, кого они считали своими спасителями.

Мы ощущали, как наш дом дрожит, и слышали, как он стонет под напором волн, обрушившихся на его первый этаж; каждую минуту нам казалось, что его фундамент расколется, а верхние этажи рухнут; однако, посреди всего этого хаоса, на устах Луизы было лишь одно:

— Алексей! О Боже мой! Боже мой! Алексей!

Император, казалось, пребывал в отчаянии: граф Милора-дович, губернатор Санкт-Петербурга, находясь рядом с ним, получал и передавал его распоряжения, которые, сколь бы опасными они ни были, в то же мгновение исполнялись. Но сообщаемые ему новости были все более страшными. В одной из городских казарм целый полк искал убежища на крыше, но здание рухнуло, и всех этих несчастных поглотила пучина. Когда об этом докладывали императору, какой-то часовой, подхваченный водой прямо в будке, которая теперь служила ему лодкой, показался на гребне волны и, увидев на балконе императора, поднялся и отдал ему честь, взяв на караул. Но в это мгновение нахлынувшая волна опрокинула солдата и его ненадежную посудину. Император вскрикнул и приказал отправить ему на помощь шлюпку. К счастью, солдат умел плавать, так что ему удалось продержаться некоторое время на воде, шлюпка взяла его на борт и доставила ко дворцу.

Вскоре все кругом обратилось в зрелище хаоса, подробности которого невозможно описать. Суда сталкивались и разбивались; обломки их плыли среди обломков домов, в окружении мебели и трупов людей и животных. Гробы, вымытые из могил, извергали останки покойных, будто в день Страшного суда; в довершение всего, могильный крест, снесенный с какого-то кладбища, через окно заплыл в императорский дворец и, как зловещее предзнаменование, был найден в спальне императора!

Вода прибывала в течение двенадцати часов. Вторые этажи домов повсюду были затоплены, а в некоторых частях города вода достигла уже третьего этажа, то есть стояла на шесть футов выше образа Богоматери, который показывали Петру Великому; затем она стала спадать, так как, по Божьей воле, ветер переменился с западного на северный и Нева снова смогла нести свои воды в море, которое до этого стояло перед ней стеной; если бы западный ветер продолжался еще двенадцать часов, то Санкт-Петербург и его обитатели исчезли бы с лица земли, как это произошло в день потопа с древними городами.

Все это время император, великий князь Николай, великий князь Михаил и военный губернатор города граф Ми-лорадович, прозванный за свою храбрость русским Баярдом, но по способности сдерживать свои страсти далеко уступавший французскому герою, не покидали балкона Зимнего дворца, а императрица, стоя у окна, бросала кошельки с золотом лодочникам, жертвовавшим собой ради спасения других.

Вечером к третьему этажу нашего дома пристала лодка. Еще задолго до этого Луиза стала обмениваться радостными жестами с солдатом, который находился в ней: она узнала его по мундиру; в самом деле, он явился, чтобы принести нам известие о графе и справиться о наших делах. В ответ она написала карандашом несколько строк, призванных успокоить графа, а я со своей стороны сделал приписку, в которой обещал ему не оставлять Луизу.

Поскольку вода продолжала спадать, а ветер обещал дуть по-прежнему с севера, мы спустились с крыши на третий этаж. Здесь нам и пришлось провести ночь, потому что войти во второй этаж не было никакой возможности; правда, вода схлынула оттуда, но все там было загрязнено и испорчено, окна и двери разбиты, а полы покрыты обломками мебели.

Третий раз в течение столетия Санкт-Петербург с его кирпичными дворцами и гипсовыми колоннадами подвергался таким образом опасности со стороны водной стихии, составляя странную пару с Неаполем, который на другом конце Европы подвергается опасности со стороны огненной стихии!

Утром следующего дня уровень воды на улицах города упал до двух-трех футов, и только тогда по количеству валявшихся на мостовых обломков и трупов стало возможно судить о размерах бедствия. Вплоть до Казанского собора лежали перенесенные водой суда, а в Кронштадте стопушечный линейный корабль, выброшенный на главную площадь, опрокинул перед этим два дома, на которые он натолкнулся, словно на скалы.

Пока свершалось это Божье возмездие, одно страшное возмездие было осуществлено людьми.

В одиннадцать часов ночи министра, любовницей которого была государыня, вызвал к себе император; уезжая, он оставил ее дома, наказав ей при первых же признаках опасности укрыться в покоях, недоступных наводнению; сделать это было нетрудно, так как дом министра, один из самых красивых на Воскресенской улице, имел пять этажей.

Г осудары н я осталась в доме одна со своими слугами, а министр отправился в Зимний дворец и оставался подле императора два дня, иначе говоря, все время, пока длилось наводнение. Освободившись, он поспешил к себе и обнаружил, что все двери его дома поломаны; вода поднималась здесь на высоту семнадцати футов, и дом был совершенно покинут.

Беспокоясь о своей красавице-любовнице, он бросился к ней в спальню; дверь ее оказалась заперта, и это была единственная уцелевшая во всем доме дверь: все прочие были сорваны с петель и унесены водою. Обеспокоенный этим странным обстоятельством, он стал стучать, звать, кричать, но ему никто не ответил; это молчание усилило его страх, и ценой неимоверных усилий он высадил дверь.

Посреди комнаты лежал труп государыни; но страшным доказательством того, что не только наводнение могло стать причиной ее смерти, служило отсутствие головы у трупа.

Почти обезумев от горя, министр стал звать на помощь с того самого балкона, с которого Машенька наблюдала за наказанием своего прежнего товарища. Несколько человек откликнулись на призывы министра и нашли его на коленях перед изувеченным трупом.

Осмотрели комнату и на кровати обнаружили голову, которую закатили туда волны; около головы лежали большие ножницы, какими подстригают живые изгороди в садах: эти ножницы и послужили, очевидно, орудием убийства.

Все слуги министра, при виде опасности разбежавшиеся кто куда, в тот же вечер или на следующий день вернулись обратно.

Не вернулся один лишь садовник.

X

Ветер, переменившийся с западного на северный, был знаком наступления зимы; так что едва только успели справиться с бедами, которые причинил отступивший враг, а уже надо было противостоять другому, шедшему в наступление. Спешить приходилось тем более, что, когда произошло наводнение, настало уже 10 ноября. Суда, выстоявшие ураган, поторопились выйти в открытое море, с тем чтобы вернуться, наподобие ласточек, не ранее будущей весны; мосты были разведены, и с этого времени можно было уже спокойнее ждать первых заморозков. Они начались 3 декабря, а 4-го выпал первый снег и, хотя было всего лишь пять или шесть градусов мороза, установился санный путь. Это было большим счастьем, ибо во время наводнения погибли все заготовленные на зиму припасы, и санный путь предотвращал грозивший городу голод.

И в самом деле, благодаря саням, которые по быстроте своей могут поспорить с паровой тягой, после установления этого вида передвижения со всех концов империи в столицу стали подвозить дичь, забитую за тысячу, а то и тысячу двести льё от места потребления. Глухари, куропатки, рябчики и дикие утки, слоями уложенные в бочки со снегом, заполнили рынки, где они скорее отдавались даром, нежели продавались. Около них можно было увидеть распростертую на столах или сложенную в кучи самую изысканную рыбу с Черного моря и Волги; что же касается домашнего скота, то его выставляли на продажу стоящим на всех четырех конечностях, будто живым, и рубили на месте.

В первые дни, когда Санкт-Петербург облачился в свою белую зимнюю одежду, он стал для меня прелюбопытным зрелищем, поскольку все мне было в новинку. А главное, мне никак не надоедало кататься в санях, ибо испытываешь исключительное наслаждение, когда они скользят по гладкому как лед снегу и лошади, подбадриваемые холодом и едва ощущающие тяжесть седока, словно не бегут, а летят. Эти первые зимние дни были для меня тем более приятны, что в том году зима с непривычным для нее кокетством проявляла себя лишь постепенно, так что когда морозы дошли до двадцати градусов, я их почти не замечал благодаря моей шубе и прочей меховой одежде; при двенадцати градусах Нева стала покрываться льдом.

Я нещадно гонял своих бедных лошадей, и однажды утром мой кучер объявил мне, что если им не дать двое суток отдыха, то к концу недели они совсем выйдут из строя. А поскольку погода стояла ясная, хотя воздух был холоднее, чем мне до этого приходилось испытывать, я решил отправиться по своим делам пешком; чтобы выстоять в борьбе с морозом, я принял все возможные меры: надел большую каракулевую шубу, по самые уши натянул на голову шапку, обмотал шею кашемировым шарфом и отважился выйти на улицу, будучи закутанным с головы до ног, так что виднелся лишь кончик моего носа.

Сначала все шло превосходно; я даже удивлялся, как мало на меня влияет холод, и посмеивался в душе над всеми россказнями о жестоких морозах в России; к тому же я был обрадован тем, что мне представился случай приспособиться к новой для меня обстановке. При всем том, поскольку двух моих учеников, г-на Бобринского и г-на Нарышкина, к которым я направлялся, не оказалось дома, я начал находить, что случай проявляет по отношению ко мне чересчур большую щедрость, как вдруг стал замечать, что встречные пешеходы с беспокойством посматривают на меня, хотя и ничего мне не говорят. Вскоре какой-то господин, по-видимому более общительный, чем прочие, крикнул мне по пути: «Нос!» Ничего не понимая по-русски, я подумал, что не стоит задерживаться из-за односложного слова, а потому спокойно продолжал свой путь. На углу Гороховой улицы мне повстречался несшийся во всю прыть извозчик, но, как ни быстро катились его сани, он тоже счел необходимым заговорить со мной и крикнул мне: «Нос, нос!» Наконец, на Адмиралтейской площади я столкнулся с каким-то мужиком, который, увидев меня, ничего не сказал, но, подобрав пригоршню снега, бросился ко мне и, прежде чем я сумел выпутаться из всего своего снаряжения, принялся изо всех сил растирать мне лицо, а в особенности нос. Я нашел эту шутку не слишком удачной, тем более по такому холоду, вытащил руку из кармана и нанес мужику такой удар кулаком, что он отлетел шагов на десять. К несчастью или, вернее, к счастью для меня, в эту минуту мимо проходило двое крестьян; едва взглянув на меня, они бросились ко мне и, невзирая на мое сопротивление, схватили меня за руки, а в это время мой вошедший в раж мужик подобрал еще одну пригоршню снега и, словно желая отстаивать свою правоту, снова накинулся на меня. Пользуясь тем, что я уже не мог защищаться, он опять принялся растирать мне нос. Однако, хотя руки у меня были зажаты, язык мой оставался свободен, и потому, полагая, что я стал жертвой недоразумения или попал в ловушку, я изо всех сил стал взывать о помощи. Прибежал какой-то офицер и по-французски спросил меня, в чем дело.

— Как, сударь, — воскликнул я, напрягаясь изо всех сил и освобождаясь от трех мужиков, после чего они как ни в чем не бывало пошли по своим делам: двое по Невскому проспекту, а третий в направлении Английской набережной, — разве вы не видите, что эти негодяи со мной сделали?

— А что они с вами сделали?

— Натерли мне лицо снегом! Не находите ли вы, что это плохая шутка на таком морозе?

— Простите, сударь, но они оказали вам огромную услугу, — сказал офицер, пристально всматриваясь мне в лицо.

— Какую услугу?

— Ведь у вас, наверное, был отморожен нос!

— Помилуйте! — вскричал я, хватаясь рукой за находящуюся в опасности часть лица.

В это время какой-то прохожий обратился к моему собеседнику:

— Господин офицер, предупреждаю вас, что вы отморозили себе нос.

— Благодарю вас, сударь, — ответил офицер, точно его известили о чем-то совершенно естественном, а затем, нагнувшись, взял горсть снега и стал оказывать себе ту самую услугу, какую оказал мне бедный мужик, которому я так грубо отплатил за его любезность.

— Значит, сударь, — сказал я офицеру, — если бы не этот человек…

— … вы остались бы без носа, — продолжил офицер, растирая свой нос.

— В таком случае позвольте…

И я бросился вслед за мужиком, который, думая, что я хочу его избить, тоже бросился бежать; а так как страх по своей природе придает проворство в большей степени, нежели благодарность, я, вероятно, не догнал бы своего спасителя, если бы несколько человек, видя, как он убегает, а я его преследую, не приняли бы его за вора и не преградили бы ему путь. Подбежав, я увидел, что мужик пытается как можно быстрее втолковать собравшейся толпе, что если он и виновен в чем-нибудь, то лишь в чрезмерном человеколюбии. Я дал ему десять рублей, и этим все завершилось. Мужик поцеловал мне руку, а один из присутствующих, говоривший по-французски, призвал меня впредь обращать больше внимания на свой нос. Совет был излишним: в течение всего остального пути я не выпускал свой нос из виду.

Я отправился в фехтовальный зал г-на Сивербрика, куда г-н Горголи письменно приглашал меня прийти на встречу с ним. Там я рассказал генералу о случившемся со мною происшествии как о чем-то совершенно необычайном, и он поинтересовался, не обращался ли ко мне кто-нибудь до того, как бедный мужик принес себя в жертву. Я ответил, что двое прохожих внимательно посмотрели на меня и, поравнявшись со мной, крикнули: «Нос, нос!»

— Да, все так, — сказал он, — они советовали вам обратить внимание на ваш нос. Это обычное предупреждение, и в следующий раз обратите на него внимание.

Господин Горголи был прав, и в Санкт-Петербурге нужно более всего бояться не за нос и уши, так как если вы сами не заметите, что они отморожены, это увидит первый встречный и почти всегда предупредит вас заблаговременно, чтобы вы успели отвести беду. Однако, если, по несчастью, мороз завладеет какой-нибудь иной, скрытой под одеждой частью тела, никто уведомить вас об этом не сможет, и вы узнаете о случившемся лишь по онемению затронутого места, а тогда поправить дело бывает порой уже слишком поздно. Прошлой зимой один француз по имени Пьерсон, приказчик одного из крупнейших парижских банков, по собственной неосторожности стал жертвой подобного несчастного случая.

И в самом деле, г-н Пьерсон, выехавший из Парижа, чтобы сопровождать в Санкт-Петербург значительную сумму, которая составляла часть сделанного русским правительством займа, отбыл из Франции в чудесную погоду и не принял никаких мер предосторожности против холода в дороге. В Риге погода стояла еще довольно сносная, так что он продолжил путь, не сочтя нужным покупать шинель, меховую одежду и сапоги на шерстяной подкладке: правда, все пока происходило в Ливонии; но не отъехал он и трех льё от Ревеля, как пошел такой густой снег, что возница сбился с дороги и опрокинул экипаж в овраг. Поскольку поднять экипаж вдвоем у них не хватило сил, пришлось отправиться за помощью: возница выпряг одну из лошадей и стремглав поскакал в ближайший город, тогда как г-н Пьерсон, видя, что спускается ночь, из страха перед грабителями не пожелал оставлять деньги, которые он сопровождал, ни на единую минуту. Однако ночью снегопад прекратился, ветер переменился на северный и похолодало до двадцати градусов. Зная, какой страшной опасности он подвергается на морозе, г-н Пьерсон принялся ходить возле экипажа, чтобы противостоять ей, насколько это было в его силах. По прошествии трех часов такого ожидания вернулся возница с людьми и лошадьми, экипаж снова поставили на колеса, и, благодаря двойной упряжке, г-н Пьерсон быстро добрался до ближайшей почтовой станции. Станционный смотритель, у которого были взяты лошади, с беспокойством ожидал путешественника, так как ему было известно, в каком положении тот оставался все то время, пока отсутствовал возница, и первое, о чем он спросил г-на Пьерсона, вышедшего из кареты, не отморожены ли у того руки или ноги. Господин Пьерсон ответил, что, по-видимому, он ничего себе не отморозил, так как все время был в движении, и полагает, что благодаря этому с успехом противостоял холоду. С этими словами он открыл свое лицо и показал свои руки: они не пострадали.

Тем не менее, испытывая огромную усталость и опасаясь, что, если он продолжит путь, с ним может случиться какая-нибудь новая неприятность, подобная той, какой, по его мнению, ему удалось избежать, г-н Пьерсон велел согреть постель, выпил стакан крепкого вина и лег спать.

Проснувшись на следующее утро, г-н Пьерсон хотел было встать, но ему показалось, что он прикован к постели; с трудом подняв руку, он дотянулся до шнурка колокольчика и позвонил. К нему пришли; он рассказал о том, что испытывает: это напоминало общий паралич; побежали за врачом; тот явился, поднял одеяло и обнаружил, что ноги у больного синюшные и усыпаны черными пятнами: у него начиналась гангрена. Врач тотчас же заявил больному, что необходима немедленная ампутация.

Как ни ужасно это средство лечения, г-н Пьерсон соглашается на него. Врач тотчас же посылает за необходимыми инструментами, но, когда начинаются приготовления к операции, пациент вдруг начинает жаловаться на расстройство зрения: он едва различает окружающие его предметы. Доктор начинает опасаться, как бы положение больного не оказалось гораздо хуже, чем это показалось вначале, вновь принимается обследовать его и обнаруживает, что у несчастного начинает обнажаться на спине мышечная ткань.

Однако, вместо того чтобы сообщить г-ну Пьерсону о своем страшном открытии, врач успокаивает его, уверяет, что его состояние менее опасно, чем это могло показаться вначале, и в доказательство своего утверждения говорит ему, что он непременно должен испытывать неодолимую потребность во сне. Больной отвечает, что ему и в самом деле чрезвычайно хочется спать. Через десять минут он засыпает, а еще через четверть часа умирает во сне.

Если бы удалось сразу обнаружить, что у г-на Пьерсона отморожены и ноги и спина, и если бы их тут же растерли снегом, как это сделал с моим носом тот добросердечный мужик, несчастный смог бы как ни в чем не бывало отправиться в путь на следующий же день.

Произошедший со мной случай послужил мне хорошим уроком и, опасаясь, что мне не всегда удастся встретить у прохожих подобную своевременную предупредительность, я выходил теперь излома не иначе как с маленьким зеркалом в кармане и каждые десять минут разглядывал свой нос.

Тем временем, менее чем за неделю, Санкт-Петербург приобрел свой зимний облик: Нева окончательно замерзла, и по ней стали ходить и ездить вдоль и поперек. Вместо карет всюду появились сани; Невский проспект превратился в своеобразный Лоншан, в церквах топились печи, а по вечерам перед театрами, в возведенных для этой цели сооружениях, закрытых сверху и открытых по бокам, пылали огромные костры, возле которых, сидя на круглых лавках, слуги ожидали своих господ. Что же касается кучеров, то хозяева, имевшие по отношению к ним хоть какую-нибудь жалость, отсылали их домой, приказав вернуться обратно в назначенный час. Но самыми несчастными из всех были солдаты и будочники: не проходило ночи, чтобы кого-нибудь из них не нашли замерзшим.

Однако морозы все крепчали, и дошло до того, что в окрестностях Санкт-Петербурга появились стаи волков, а однажды утром одного из этих животных обнаружили прогуливающимся, словно собака, в Литейной части. В бедном животном, впрочем, не было решительно ничего угрожающего, и мне показалось, что оно пришло скорее за подаянием, нежели с намерением взять что-либо силой; тем не менее его забили палками.

В тот же вечер я рассказал об этом происшествии графу Алексею, а он сообщил мне в свою очередь о грандиозной охоте на медведей, которая должна была состояться на днях в лесу в десяти — двенадцати льё от Москвы. Поскольку эту охоту устраивал г-н Нарышкин, один из моих учеников, то мне было нетрудно попросить графа, чтобы он передал ему о моем желании участвовать в ней; граф обещал мне это, и на следующий день я, в самом деле, получил приглашение с описанием не увеселений, а охотничьего снаряжения. Это снаряжение состоит из костюма, подбитого и отороченного мехом, подобия кожаной каски на меху, опускающейся, как накидка, на плечи, и латной рукавицы на правую руку, в которой охотнику надлежит держать кинжал. Именно с таким кинжалом нападают на медведя, вступая в рукопашную схватку с ним, и почти всегда убивают его первым же ударом.

Эти подробности охоты, которые по моей просьбе мне старательно повторили два или три раза, в известной степени лишили меня охотничьего пыла. Однако, сделав шаг вперед, я уже не хотел отступать, а потому полностью подготовился к охоте: приобрел костюм, каску и кинжал, намереваясь в тот же вечер опробовать их, чтобы впоследствии не оказаться чересчур неуклюжим в таком снаряжении.

Засидевшись у Луизы до позднего времени, я вернулся домой далеко за полночь и тут же начал опробывать свое снаряжение: положив подушку на кресло, я бросался на нее с кинжалом в руках, стараясь без промаха попасть в намеченную мною точку, соответствующую шестому ребру у медведя, как вдруг страшный шум в камине заставил меня отвлечься от упражнения, которому я предавался. Я тотчас подбежал к камину, отворил дверцы (в Санкт-Петербурге камины, так же как и печи, закрывают на ночь) и, просунув между ними голову, заметил некий предмет, форму которого мне не удалось разглядеть: опустившись почти что до уровня чугунной каминной плиты, он мгновенно поднялся вверх и исчез. Я ни минуты не сомневался, что это был вор, который, питая отвращение к краже со взломом, решил проникнуть ко мне через трубу, но, увидев, что я еще не сплю, поспешил обратиться в бегство. Поскольку я несколько раз крикнул «Кто там?» и никто мне не отвечал, это молчание лишь утвердило меня в моем мнении. В итоге я не ложился спать еще около получаса, но, не слыша более никакого шума, рассудил, что вор убежал и уже не вернется; поэтому, заперев как можно лучше дверцы камина, я лег и уснул.

Я проспал не более четверти часа, как вдруг сквозь сон услышал чьи-то шаги в коридоре. Все еще озабоченный непонятной историей с камином, я вскочил с постели и прислушался. Не подлежало сомнению, что кто-то прохаживается перед дверью моей спальни и паркет под его ногами потрескивает, хотя, по-видимому, неизвестный старается не производить никакого шума. Вскоре эти осторожные шаги остановились у моей двери: кто-то явно проверял, сплю ли я. Тогда я протянул руку к креслу, на котором было сложено все мое снаряжение, надел каску, взял кинжал и замер в ожидании.

Через минуту я услышал, как на дверной ключ опустилась чья-то рука, скрипнул замок и открылась дверь, и при свете фонаря, оставленного в коридоре, увидел, что ко мне приближается странное существо, лицо которого, насколько я мог разглядеть в темноте, было скрыто под маской. В ту же секунду мне пришло на ум, что лучше предупредить нападение, чем его ожидать, и, поскольку непрошеный гость смело направился к камину, как человек, хорошо знакомый с моей комнатой, я вскочил с кровати, бросился на него, схватил за горло, повалил на пол и, приставив кинжал к его груди, спросил, кто он и зачем сюда явился; но тут, к моему великому удивлению, мой противник стал истошно кричать и, казалось, звать на помощь. Тогда, желая со всей определенностью разглядеть, с кем мне приходится иметь дело, я выбежал в коридор, схватил фонарь и тут же вернулся, но, сколь ни коротким было мое отсутствие, вор успел исчезнуть, словно по волшебству. Однако мне послышалось что-то вроде легкого шуршания в камине; кинувшись к нему и заглянув внутрь, я успел заметить вдалеке подошвы башмаков и зад штанов незнакомца, поднимавшегося по трубе с быстротой, которая выдавала в их владельце привычку к такого рода передвижениям; я был в полном недоумении.

В эту минуту один из моих соседей, услышав адский шум, доносившийся из моей комнаты уже минут десять, прибежал ко мне на помощь, думая, что меня убивают, и застал меня на ногах, с фонарем в одной руке, кинжалом в другой и в каске на голове. Первый вопрос, который у него возник, — не сошел ли я с ума.

И тогда, чтобы доказать ему, что с рассудком у меня все в порядке, а заодно дать ему некоторое представление о моей храбрости, я рассказал ему обо всем, что произошло. Сосед разразился хохотом: оказывается, я одержал победу над трубочистом! Я мог бы усомниться в этом, но мои руки, рубашка и даже лицо, испачканные сажей, свидетельствовали о справедливости его слов. Тут он пустился в объяснения, и все мои сомнения отпали.

В самом деле, если во Франции, даже зимой, трубочист всего лишь перелетная птица, поющая только раз в год с высоты дымовых труб, то в Санкт-Петербурге — это человек, без которого просто нельзя обойтись; так что по крайней мере два раза в месяц он совершает обход каждого дома. Однако его охранительная работа проходит по ночам, ибо, если днем открывать дымоходы печей и гасить огонь в каминах, в квартиры проникнет холод. Так что печи закрывают с утра, как только их натапливают, а камины — по вечерам, едва они гаснут. Поэтому трубочисты, работая по договоренности с домовладельцами, забираются на крыши по ночам и, даже не предупреждая об этом жильцов, опускают в дымоход связку колючих прутьев, в середине которой находится большой камень, и этой своеобразной щеткой прочищают сверху дымоход на две трети его высоты; затем, когда работа наверху закончена, они заходят уже в дом, проникают в квартиры жильцов и вычищают нижнюю часть дымохода. Те, кто к этому приучен или кого об этом предупредили, знают, что происходит, и нисколько в таких случаях не беспокоятся. К несчастью, меня забыли ввести в курс дела, и поскольку бедняга-трубочист впервые явился ко мне, чтобы заняться своей работой, то он чуть было не стал жертвой того, с какой быстротой я составил о нем неверное мнение.

На следующий день я убедился, что сосед сказал мне сущую правду: домохозяйка пришла ко мне утром и заявила, что внизу стоит трубочист и требует, чтобы ему вернули его фонарь.

В три часа дня граф Алексей заехал за мной в своих санях, которые представляют собой не что иное, как превосходный крытый двухместный возок, поставленный на полозья, и мы с невероятной скоростью покатились к месту сбора охотников, в загородный дом г-на Нарышкина, удаленный на десять — двенадцать льё от Санкт-Петербурга и расположенный в густом лесу; мы прибыли туда в пять часов пополудни и застали в сборе почти всех охотников. Через несколько минут приехали опоздавшие, и нас пригласили к столу. Нужно видеть званый обед у богатых русских вельмож, чтобы иметь представление о роскоши их застолий. Была середина декабря, и, когда я вошел в столовую, меня больше всего поразило великолепное вишневое дерево, стоявшее посреди большого блюда, которое занимало чуть ли не весь стол, и усыпанное вишнями, словно во Франции в конце мая. Вокруг этого дерева лежали горы апельсинов, ананасов, инжира и винограда — такой десерт трудно было бы найти в Париже даже в сентябре. Я уверен, что один этот десерт стоил больше трех тысяч рублей.

Мы сели за стол; в то время в Санкт-Петербурге привился превосходный обычай: еду полагалось разделывать дворецким, а напитками гости угощали себя сами; вследствие этого, поскольку русские по умению пить стоят на первом месте в мире, рядом с прибором каждого из сотрапезников, рассаженных, впрочем, самым удобным образом, стояло пять бутылок различных вин лучших марок: бордо, эперне, мадера, констанцское и токайское; что же касается мясных кушаний, то их здесь были горы, начиная с архангельской телятины и украинской говядины и кончая дичью, присланной отовсюду.

После первого блюда в залу вошел дворецкий, неся на серебряном блюде двух неизвестных мне живых рыб. При виде их все гости ахнули от удивления: то были две стерляди. Так как стерляди ловятся только в Волге, наименьшее расстояние до которой от Санкт-Петербурга составляет более трехсот пятидесяти льё, и могут жить только в волжской воде, то пришлось (пусть это хорошенько поймут наши Гримо де Ла Реньеры и удавятся!) пробить лед на реке, поймать в ее глубинах двух этих рыб, а затем везти их в течение пяти дней и пяти ночей в крытом и отапливаемом возке при температуре, не позволявшей речной воде замерзнуть. Вот почему каждая из этих рыб стоила восемьсот рублей, то есть более тысячи шестисот франков за пару. Легендарной памяти Потемкин и тот не поступил бы лучше!

Через десять минут эти рыбы снова появились на столе, но теперь уже до того великолепно приготовленные, что похвалы за столом достались как радушному хозяину, велевшему их поймать, так и дворецкому, под руководством которого они были зажарены; затем были поданы ранние овощи: зеленый горошек, спаржа, стручковая фасоль — по внешнему виду они вполне напоминали те огородные плоды, которые им надлежало изображать, но их однообразный и водянистый вкус никак этому внешнему виду не соответствовал.

По окончании обеда сотрапезники перешли в гостиную, где стояли карточные столы; поскольку я не был ни настолько беден, ни настолько богат, чтобы иметь страсть к азартным играм, я смотрел, как играют другие. В полночь, когда я отправился спать, уже было проиграно в общей сложности около трехсот тысяч рублей и двадцать пять тысяч крестьян.

На следующий день меня разбудили с рассветом. Доезжачие донесли, что в лесу окружностью примерно в одно льё поднято пять медведей. Я услышал эту новость, по мнению других столь приятную для меня, с легким содроганием. Как бы ты ни был храбр, всегда испытываешь волнение, сталкиваясь с неведомым тебе врагом, с которым приходится встречаться в первый раз.

Тем не менее я бодро надел свой костюм, сшитый так, что мне совершенно не нужно было бояться холода. К тому же, словно готовясь принять участие в нашем празднестве, сияло солнце; под его лучами температура воздуха в этот утренний час поднялась до пятнадцати градусов мороза, и следовало ожидать, что к полудню будет всего лишь семь-восемь градусов.

Спустившись вниз, я обнаружил, что все остальные охотники уже готовы, причем одеты они столь единообразно, что узнать друг друга можно было лишь с великим трудом. У подъезда нас ждали запряженные сани, мы сели в них и минут через десять подъехали к охотничьему домику.