Страда и праздник

Уже накануне, на заседании большевистской фракции, стало ясно, как прочно спаяны делегаты-коммунисты: голосовали резолюцию и против не выступил ни один. Радовало и общее соотношение голосов на съезде: 773 коммуниста, а левых эсеров — 353. Политика СНК, судя по всему, должна бы получить одобрение.

Должна… «Левые», однако, думали иначе.

После доклада Ленина на трибуну ринулся член левоэсеровского ЦК Камков, и только громкий шум в зале остановил его ругательскую речь. Камкова сменил Черепанов, тоже член ЦК, и перешел к угрозам. Их продолжила Мария Спиридонова, лидер «левых», красивая, истерически взвинченная, она не скрывала, что мира между двумя правящими партиями отныне быть не может.

Подбельский оглядывал зал: сотни лиц, тянувшихся по рядам, по высоким, в тусклой позолоте ложам и ярусам. Не впервые уж находил взглядом темный пиджак, черную косоворотку и по-восточному выразительное лицо, чуть прикрытое стеклышками пенсне: Прошьян. Тоже член левоэсеровского руководства, он почему-то не выступал, даже не обнаруживал ни единым жестом своего отношения к происходящему. Застыл в широком кресле, чуть привалившись вбок. И вдруг вспомнилось: так же неподвижно он сидел в своем бывшем наркомовском кабинете на Большой Дмитровке. Хвалил Ленина, его политику, а потом, стоя возле двери, бросил: «Наша партия, верьте, момент не пропустит… Не знаю, встретимся ли, пересекутся ли наши дороги». Позже они не встречались: Прошьян работал в Высшей военной коллегии.

Но о чем же он думал теперь, каменный, непроницаемый Прошьян?

2

Комендант Большого театра заглянул в ложу, сообщил, наклонившись к самому уху:

— Вам нужно срочно в Кремль.

— А где Свердлов? — спросил Подбельский.

— Он там…

Подбельский подхватил портфель, быстро спустился к выходу.

После прохлады вестибюля площадь дохнула зноем; возле колонн горячий ветер гнал бумажки, шелуху семечек; над «Метрополем» висела низкая темная туча, обещая затяжной, бурный ливень.

Автомобиль стоял недалеко. Подбельский направился к нему, но тотчас передумал, прошел обратно в высокие двери театра. Свердлов должен был уже два часа назад открыть заседание съезда, партер и ярусы, полные делегатов, истомились в ожидании, а он, оказывается, в Кремле. И надо немедленно туда… Значит, что-то срочное, быть может, тревожное…

На первом этаже, в комендатуре, он снял телефонную трубку, вызвал комиссариат. Залежского на месте не оказалось, попросил других членов коллегии — их тоже не было. Телефонистка уже хотела разъединить, но вдруг попросила обождать: отвечают.

Послышался голос Николаева. Тот почему-то обрадовался звонку, намеревался, видно, чем-то поделиться, но Подбельский оборвал:

— Аким Максимович, я срочно еду в Кремль. Прошу вас, никуда не отлучайтесь от телефона! — И снова передумал: — Впрочем, нет. Вы тоже приезжайте. Можете понадобиться.

В здании Совета Народных Комиссаров сразу же, от первых встреченных на лестнице, узнал новость: около трех часов дня, совсем недавно, в германском посольстве брошены две бомбы, посол Мирбах тяжело ранен, возможно, уже скончался. Чье это художество, было пока неизвестно, но дело явно принимало худой оборот.

Бонч-Бруевич, торопливо выскочивший из кабинета, успел на ходу бросить:

— Позаботьтесь о телеграфе и телефоне, Вадим Николаевич! Я еду в Денежный, в посольство. Если что, обращайтесь к Свердлову, он сейчас у Владимира Ильича…

Свердлов почти тотчас же появился сам. Как всегда невозмутимый, медленно прошелся по приемной, повторил то же самое: телеграф, телефон, возможны всякие осложнения. Сам он вместе с Лениным и Чичериным собрался ехать в германское посольство, чтобы выразить соболезнование, а точнее, негодование этим актом политической провокации, чтобы сообщить о мерах, принятых правительством к обнаружению убийц.

Подбельский уже видел телефонограмму, подписанную Предсовнаркома, — она ушла полчаса назад во все райкомы РКП(б), Совдепы, штабы Красной Армии Москвы: «…Это явное дело монархистов или тех провокаторов, которые хотят втянуть Россию в войну в интересах англо-французских капиталистов, подкупивших и чехословаков. Мобилизовать все силы, поднять на ноги все немедленно для поимки преступников. Задерживать все автомобили и держать до тройной проверки».

В пустовавшем кабинете секретаря ВЦИК Подбельский набросал на листке бумаги, что надо сделать: остановить передачу телеграмм по всей республике, за исключением тех, что будут подписаны Председателем Совнаркома и Председателем ВЦИК, ну и, конечно, наркомом по военным делам. Это первое. Кроме того, нужен пароль, известный узкому кругу людей, — для телефонных разговоров; связь с другими городами только по этому паролю. Сбоку перечислил, кто должен знать пароль: Ленин, Свердлов, народные комиссары Чичерин, Луначарский (в Петрограде) и еще, пожалуй, два-три человека…

Снял трубку телефона, приказал никаких телеграмм больше не передавать — впредь до особого распоряжения. Потом позвонил на Загородную телефонную станцию и тоже отдал распоряжения насчет переговоров. Так. Что еще?

Посмотрел на часы — стрелка подползла к пяти. За окном ярко светило солнце, отбрасывало на булыжник плаца длинные предвечерние тени. Гроза обманула, не собралась.

А Николаев все не появлялся. Подбельский оглядел стол, за которым сидел. Справа, придавленный тяжелым пресс-папье, лежал список телефонов Кремля; в особом столбике все важные телефоны в городе. Подбельский наклонился, вглядываясь в фамилии, колонки цифр. В голове бухнуло: Центральная станция! Ведь если ее кто-то захватит, весь этот список обратится в нуль, в чепуху!.. Займет? А кто должен занять?.. Кто! В октябре прошлого года нашлось кому, а потом пришлось палить в Милютинском из бомбомета. И сколько часов и дней ВРК был без телефона — выключили барышни под смешки юнкеров… Ну нет, теперь будет не так. В случае чего разом выключаем станцию, пусть лучше весь город останется без телефонов… Мы выключаем, сами, а потом включаем только те номера, которые нам нужны. Вот так! Пусть это будет уроком Октября. Научились!..

Он взял еще один чистый лист и наверху написал: «Порядок включения телефонов». Потом, скользя пальцем по списку, стал заносить на лист нужные номера — сначала Ленина, Свердлова, Бонч-Бруевича, за ними штаба Московского военного округа, Моссовета, комендатуры Кремля…

Николаев все не появлялся. Подумалось: наверное, не оказалось автомобиля, надо было сразу послать свой. Он выписал из списка еще несколько номеров. За дверью послышались быстрые шаги, в отдалении коридора — возбужденные голоса. Подбельский встал, поднялся на третий этаж, в Совнарком.

Бонч-Бруевич, казалось, занял собой все пространство приемной — голосом, решительностью, тем, что непрерывно разговаривал по телефону, отдавал приказания, быстро черкал распоряжения на записках. И всегда-то убежденный в своей правоте, он теперь был убежден вдвойне, потому что успел побывать там, все увидеть своими глазами.

— Бомба, оказывается, разорвалась одна. А вообще-то Мирбаха застрелили. Блюмкин, левый эсер. Он и Андреев проникли в посольство по подложному документу ВЧК… Дзержинский, когда приехал в Денежный, в посольство, не поверил своим глазам: впопыхах налетчики оставили мандат, и там его подпись! Ну, а дальше все сразу выяснилось: восстал конный полк ВЧК, где командиром Попов… Блюмкин бежал в его штаб, что на Покровке, в Большом Трехсвятительском переулке. Дзержинский отправился туда, к Попову, и только что стало известно, что он арестован. Представляете? Дзержинский арестован!

— Значит, это «левые», — задумчиво, скорее самому себе, сказал Подбельский. — Начали криком, а кончили мятежом.

— Вы еще не знаете, что они потребовали заменить караулы в Большом театре, чтобы стояли их часовые. Убийство Мирбаха — это скорее всего сигнал, начало. — Бонч-Бруевич умолк, снял трубку телефона, но тут же положил на рогульки. — Подвойский уже получил указание двинуть войска. А сейчас Владимир Ильич распорядился собрать наркомов на экстренное заседание.

Подбельский покачал головой:

— Я не смогу, вероятно. Надо срочно заняться телеграфом, телефоном.

Бонч снова потянулся к телефонной трубке.

— Да, да, конечно, Владимир Ильич это одобрит. Несомненно.

— Я звонил на телеграф, там есть караул, пока все спокойно. Но я сам съезжу туда. А вот на Центральной телефонной станции охраны нет. С минуты на минуту я жду Николаева, можно послать его туда, но ему нужен караул.

— Поговорите с Данишевским. Латышский полк приведен в боевую готовность, вызваны грузовики… Впрочем, сейчас я напишу записку.

— Пометьте сразу, что она для Николаева. Я не буду задерживаться. Дождусь его — и на телеграф…

3

Митинг устроили во дворе, горой сбегавшем вниз, к булыжнику Подкопаевского переулка. Матросы, подбирая на колени деревянные коробки маузеров, укладывая рядом винтовки, стали первыми усаживаться на пыльную траву, а солдаты жались кучками, потом все же растеклись по сторонам, и когда Спиридонова, в широкополой шляпе, с игривой улыбкой на губах, прошла сквозь толпу, получилось как в римском амфитеатре. Прошьян хотел двинуться следом, но сделал всего шаг и остановился, смотрел, как к Марии приближался Карелии, сутулый, в несвежей рубашке апаш, выложенной на воротник пиджака; рядом с ним шагал Боренька Камков, длинноногий, в мягкой косоворотке, туго стянутой ремнем.

Прошьян перевел взгляд к стене дома, туда, где в окружении матросов стоял Дзержинский с Беленьким и еще двумя своими сотрудниками, и удивился двусмысленности своего стояния между теми и другими: похоже, с особым мнением! И, словно боясь, что кто-то именно так и подумает, стал боком спускаться к ораторам.

Карелин уже что-то кричал; Спиридонова смеялась, щеки ее густо, неестественно розовели, и только у Камкова лицо было хмурым, он прикусил губу и несколько раз с силой дернул за козырек фуражки.

— Товарищи! — вдруг громко выкрикнула Спиридонова. — Я хочу, чтобы вы поняли, какой груз взвалила история на ваши натертые ремнями ружей плечи. Вся Россия, преданная и проданная большевиками, смотрит на вас! В тяжкую минуту, когда правительство танцует под дудку немецких империалистов, когда революции, открывшей русскому крестьянству путь к светлому будущему, угрожает опасность, наш Цека, Цека партии социалистов-революционеров, пришел к единственно правильному выводу — смелым и открытым актом террора положить конец унизительному миру в Бресте, который заключили большевики!..

Крик не то радости, не то сочувствия прокатился по травяному склону. Многие повскакали с мест, и в ответ на эти крики Спиридонова одним движением сняла свою широкополую шляпу и помахала ею.

Карелин сложил руки рупором и попросил тишины. На склоне кое-как утихомирились.

— Согласно постановлению Цена, — объявил Карелин, все также держа руки у рта, — товарищ Спиридонова сейчас отправится на заседание Всероссийского съезда Советов. Она доложит там, что волею партии левых эсеров русский народ освобожден от Мирбаха!

На травяном склоне снова зашумели, но тонкий голос Камкова перекрыл шум:

— А вы, — Камков выбросил руку, указывая на стоящего возле дома Дзержинского, — вы будете служить нам гарантией безопасности Спиридоновой!

Все, словно по команде, обернулись к стене дома, куда указывал Камков. А оттуда вдруг донеслось неожиданно спокойное:

— В таком случае вам надо заранее нас расстрелять. Потому что, если Спиридонову арестуют, мы первые потребуем, чтобы ее ни в коем случае не освобождали.

Снова возник шум. Карелин что-то сказал Камкову, и тот кинулся вверх по склону, но наверху уже возникло движение, матросские форменки загородили фигуры пленников, двинулись за угол дома.

Спиридонова обеими руками поправила поля шляпы, повернулась к Прошьяну:

— Я не боюсь, Проша! Они меня не запугают!

Он кивнул в ответ, отвернулся. Ощущение бесполезности происходящего здесь, в штабе конного полка ВЧК, внезапно пришло минуту назад, когда он смотрел на матросов, уводящих арестованного Дзержинского, и не отпускало. Впрочем, может, оно пришло еще раньше, когда Дзержинский нежданно-негаданно явился сюда сам? Еще все ликовали, прибегали смотреть на возбужденного, прихрамывающего Блюмкина, повторяли его лихорадочные слова: «Мирбах убит!» А Беленький, такой ненужный в эту минуту, строгий, как гимназический инспектор, позвал Блюмкина за собой, и все уже сразу как-то поблекло, сбилось с задуманной колеи — он-то, Прошьян, сразу ощутил это, понял… Карелин, наверное, тоже. Ведь оправдывался, не наступал, не требовал, когда приехал Дзержинский: «Мирбах убит по постановлению ЦК партии левых эсеров!» Вышло ведь только дерзко, непослушно, не больше. И Дзержинский явился странный, не в военной форме, как всегда, даже сапог на нем не было — брюки навыпуск и какая-то гимназическая серая рубашка, подпоясанная тонким ремешком… Смотрел, как бы пропуская мимо ушей все эти громкие слова: «цека», «партия», «мир», «правительство», и только что ногой не топнул на них с Камковым: «Вы арестованы! Попов, если откажетесь их выдать, я вас пристрелю как предателя!» И пошел к своей машине в полной уверенности, что нашалившие Камков и Прошьян идут за ним… Вот потому-то они и не пошли! Не получалось политики, ерунда какая-то выходила. Юркнули в боковую дверь, и слава богу. Дзержинского окружили матросы, никто не заметил их вполне мальчишечьего бегства. Саблин, тот держался еще ничего, требовал у Дзержинского оружия, и ему помогали, громче всех слышался голос этого грубияна Протопопова, помощника Попова… Вот и теперь — митинг, опять громкие слова. И уж, наверное, в Берлин пришла телеграмма с известием о случившемся в германском посольстве, а здесь, в Москве, пока не видно, чтобы кто-нибудь всерьез принимал всю эту суету в бывшей Морозовской усадьбе. Между тем на нее-то, суету, главный расчет…

Молодой Саблин в щеголеватой военной форме, в новеньких наплечных ремнях вдруг возник рядом.

— Проша, вы что?

Прошьян вскинул голову, сделал вид, что заинтересован появлением Саблина.

— Где Жарков? Готовы они ехать?

— Уже, уже уехали. Вы говорили им о захвате телефонной станции? Экий вы, Проша, медлительный! Ну ладно, я сказал, напомнил. Сначала захватывают здание ВЧК, потом частью сил занимают станцию в Милютинском: там два шага всего от Лубянки… Но учтите, я не стану делать ваши дела, у меня свои. Даром, что ли, вы бывший нарком почт и телеграфов?

— Ладно, — Прошьян поморщился. — Можете не утруждаться.

Ему всегда не нравился Саблин. Не очень говорливый насчет идейных принципов и партийных программ, он ухитрялся исполнять в Красной Армии немалые обязанности комиссара Московского района Западной завесы и одновременно готовил выступление поповцев, взял на себя что-то вроде обязанностей их военного руководителя. «Наполеончик, паршивый Наполеончик», — мысленно обругал Прошьян Саблина и тут же подумал, что в нем заговорила ревность, не иначе. Ведь он сам, как член Военной коллегии, должен быть командиром; он и еще Александрович, этот прожженный авантюрист, под левоэсеровским давлением поставленный в помощники Дзержинскому. Они оба лучше других могли судить о положении в Московском гарнизоне, в отряде ВЧК, их данными пользовался ЦК, принимая решение о восстании. Но Саблину неймется, ишь раскомандовался… А впрочем, какая разница? Даже хорошо, что есть деловитый, в ремнях Саблин и полупьяный матрос Жарков, отправившийся завоевывать здание на Лубянке. Им ведь нечего терять, не о чем жалеть — что они, мальчишки, сделали для революции? Вот и ломают, крушат направо и налево. Вернее, готовы крушить и ломать…

Взгляд Прошьяна снова привлек травяной склон, по которому, кокетливо подхватив длинную юбку, поднималась Спиридонова. С криками, улюлюканьем ей помогали взбираться вверх несколько матросов — в пулеметных лептах, с бомбами у поясов. Вверху, возле угла дома, ломая кусты, выкатился автомобиль — наверное, для Марии, ехать в Большой театр, на съезд.

Где-то неподалеку, в толпе солдат, слышался зычный голос Попова:

— В Покровских казармах, ребята, лафа… Летят вверх тормашками комиссары! Теперь слушать меня! У кого с обмундированием плохо, в каптерку, справа от входа. Там и сапоги, и кое-что другое… душу повеселить. Понятно?

Радостный рев заглушил слова командира полка. Прошьян поморщился: хоть один там понимает, что происходит?

Подошел Карелин.

— Сейчас собираемся в большой комнате. Я хочу предложить, чтобы ты и Черепанов шли в Покровские казармы. Надо поднимать войска…

— А Попов? — сказал Прошьян. — Слышите, что орет? За него уже и казармы, и какие-то казаки, и весь сразу Восточный фронт.

— Энтузиазм, — усмехнулся Карелин. — На митингах всегда полезно.

С минуту они молчали. Прошьян оглядел Карелина с ног до головы и вдруг удивился мысли, что в этом же пиджаке видел Карелина на заседаниях СНК, — тогда еще, до марта, наркома имуществ Российской Советской Республики. Прошьян поморщился. Боже, какой фарс! Но тут же остерег себя, словно сдерживая, преодолевая тошноту: нет, на удар отвечают ударом, все видели, как настойчиво звали большевиков не идти на позорную сделку в Брест-Литовске. Черт с ним со всем, как это теперь выглядит! Снявши голову, по волосам не плачут.

Твердо сказал:

— После захвата Лубянки отряд Жаркова займет телефонную станцию. А телеграфом я займусь сам!

4

Подбельский не стал дожидаться, когда грузовики с латышскими стрелками отправятся в Милютинский: Николаев появился в Совнаркоме в седьмом часу, запыхавшийся и смущенный. Как и предполагал Подбельский, он долго и напрасно ожидал автомобиль в комиссариате и в конце концов отправился с Большой Дмитровки пешком. И все бы ничего, путь недальний, но уже раскрутилась по команде Бонча проверка прохожих на подходах к Кремлю, у Манежа патрули кое-как пропускали, а в Кутафью башню — никак; хорошо, объявился помощник коменданта, знавший Николаева в лицо, приказал пропустить. Подбельский к тому времени уже предупредил Данишевского, караул из латышей выделили и грузовики, правда, их еще надо было найти, погрузиться. Он оставил все эти заботы на Николаева, сам только проводил в путь добровольца-мотоциклиста, вызвавшегося сгонять на разведку в Милютинский и, если что, предупредить по дороге караул.

В Охотном ряду Подбельский вдруг изменил маршрут, попросил шофера прежде заехать на Дмитровку, в комиссариат. Долгое ожидание Николаева навело на мысль, что так, в одиночку, хоть и со всей полнотой власти, он ничего не сделает. Нужны помощники, и нет одного — пусть его заменяет другой.

К счастью, заседал ЦИК Потельсоюза. Подбельский стремительно вошел в зал, склонился над ухом Любовича — он был председателем, — попросил срочно предоставить ему слово.

Коротко рассказал о том, что случилось в Денежном переулке, в германском посольстве; осторожно, как бы вскользь заметил о пришедшем в неповиновение отряде Попова и о том, что события могут иметь отклик в других районах города. От слова «мятеж» он воздержался — уже когда начал говорить, вдруг пришла мысль, что перед ним не только коммунисты: в ЦИК союза, избранный первым пролетарским съездом, вошли и эсеры, и анархо-синдикалисты, и максималисты — кто знает, не было ли кому известно сейчас больше, чем ему?

Но опасения, пожалуй, были напрасны. Он видел на лицах неподдельное возмущение, с мест полетели реплики, предложения всем составом ЦИК поступить в распоряжение Совнаркома, и он поднял руку, остерегая:

— Пока, товарищи, в такой мобилизации нет нужды. Гарнизон Москвы приведен в готовность, и он справится, если что. Но я хочу заметить, что как народный комиссар горжусь вашим единодушием. Оно говорит о том, что наша борьба за единение в профессиональном союзе дала прекрасные плоды… Мы могли бы для верности выделить лишь нескольких человек и послать их на телеграф — для устройства контроля и содействия караулу. Трех, я думаю, было бы достаточно.

Любович встал и тут же предложил двоих: Ермоленко и Ефретова. Подбельский их знал: Ермоленко представлял в ЦИК Томский почтово-телеграфный округ, а Ефретов — Петроградский почтамт, оба были коммунистами.

С места крикнули:

— Лихобабина! Он боевой!

Любович чуть слышно пояснил: «Максималист». Подбельский понимающе кивнул. Лихобабин тоже был известен — действительно боевой, за ним шла слава человека, много сделавшего у себя в Харькове для того, чтобы повернуть почтовиков в поддержку Советской власти: входил в «комитет пятнадцати», резко высказывался против саботажнической забастовки, декларированной Нижегородским съездом, а в нынешнем ЦИК его избрали одним из секретарей президиума.

«Ничего?» — уже взглядом переспросил Любович, имея в виду партийную принадлежность Лихобабина, и Подбельский кивнул в ответ: ничего. В конце концов даже хорошо, Советская власть — общая, и защищать ее политику надо всем.

Он шел к машине и чувствовал, как удовлетворение, даже гордость, о которой он говорил там, в зале, физически ощутимо охватывает его. Оставило напряжение, которое он словно бы вез на себе из Кремля, и чувство тревоги, какой-то неясной неизбежности. Все выходило не так, как в Октябре. Тогда перед ним была стена, сущая стена людей, владеющих тайнами передачи телеграмм и отправки писем, они могли делать, что хотели, против власти, закона, сила была на их стороне, на стороне каких-то комитетов, союзов, резолюций, собраний, их почтовой «демократии», и нужно было все переменить — и комитеты, и прежние резолюции, чтобы безмерно огромная машина связи в России была послушна власти, чтобы саботаж не был прямым ответом на каждый приказ и декрет. И значит, путь борьбы за новый Потельсоюз был верный, значит, был прав он, Подбельский, добившийся, чтобы дело Советской власти было и делом союза, желанием людей, а не послушной реакцией на команду сверху, как хотел того прежний нарком Прошьян… Вот, кстати, он сейчас там, в головке мятежников, — член ведь их ЦК. И пусть он попробует приказать почтово-телеграфным служащим! Посмотрим, что они скажут!..

— Теперь на телеграф? — спросил шофер.

— Да, но прежде заедем в Цека Потельсоюза. Туда, ближе к Покровке, у Чистых прудов…

— Известное дело, — усмехнулся шофер. — Бывший ресторан «Прогресс»…

С Дмитровки свернули на бульвары, быстро миновали Трубную площадь, булыжную крутизну возле Рождественского монастыря. Навстречу попалось два трамвая, но прохожих на тротуарах было меньше обычного — это бросилось в глаза уже за Сретенкой, за широким въездом в Милютинский переулок.

На перекрестке возле Мясницкой шофер свернул, проехал дальше, делая круг по переулкам, чтобы потом выбраться на бульвары, как положено, по движению. Он, видно, поздно заметил двух всадников, как темные тени выступивших из-за угла, очень резко нажал на педаль, для верности рванул еще и тормозной рычаг.

Лошади напугались, затанцевали, выбивая подковами звонкую металлическую дробь; всадники, пригибаясь к гривам, удерживали их, стараясь все-таки загородить проезд.

— Чей автомобиль?.. Кто едет?

Подбельский привстал на сиденье:

— Народный комиссар почт и телеграфов!

Тот, что спрашивал, что-то сказал другому, но лошадь под ним дернулась, он взял ее шенкелями, туго натянул поводья и что-то снова спросил. И в эту минуту произошло неожиданное: автомобиль вдруг рванулся, вкатился боком на тротуар и, огибая всадников, почти касаясь стены дома, проскочил вперед, завывая мотором.

Подбельского отбросило назад, он повалился на сиденье и тотчас обернулся, провожая верховых взглядом, но они быстро пропали из виду, потому что автомобиль круто свернул в переулок, с разгона вылетел на бульвар.

— Вы что? — сердясь и не понимая, крикнул шоферу Подбельский. — У меня пропуск, патруль бы нас пропустил!

Шофер отозвался лишь через несколько минут, когда притормозил возле бывшего «Прогресса»:

— Простите, Вадим Николаевич. Не понравились мне эти конные. Латыши в Кремле, пока я вас поджидал, сказывали, что у них конницы нет. Может, эти и бунтуют? Здесь ведь до Покровских казарм рукой подать, и штаб в Трехсвятительском — рядом…

— Какая чепуха! Мы не вооружены, представляем Совнарком. Кто имеет право нас задерживать? — Подбельский громко хлопнул дверцей, вошел в подъезд.