Страда и праздник

С минуту молчали, как бы прилаживаясь друг к другу, и Подбельский прибавил к тем, прежним мыслям еще одну — что вот и не знает, с чего начать, хотя многое хотел бы узнать от начальника конторы. Вернее, не то чтобы не знает, а просто хочет, чтобы ритуал наркомовского посещения был строг и по-деловому краток, но чтобы не был он похож на старорежимные ревизии с их подобострастием снизу и высокомерным презрением сверху, с обоюдным равнодушием к делу. Вместо всего этого, отторгнутого, решительно отброшенного революцией, хотелось простого товарищеского общения и вместе с тем какой-то торжественности, что ли, откровенного уважения — нет, не к нему лично, к Подбельскому, а к тому званию, которое он носил: народный комиссар…

— Скажите, — произнес он наконец, прерывая свое затянувшееся молчание, — вы давно заведуете конторой?

— С марта прошлого года.

— А до этого были чиновником, да? Ну, тогда позвольте мне задать вам вопрос, минуя многое, что, быть может, следовало выяснить прежде. Как вы оцениваете работу Комиссариата почт? Вы чувствуете наши намерения поставить дело, победить разруху?

Начальник конторы чуть заметно усмехнулся:

— Как же не чувствовать! Ведь мы не дальние. Такая поговорка есть: «Ярославль-городок — Москвы уголок…» — Он ласково, по-северному обкатывал звук «о». — Циркуляры пошли посвоевременней. А насчет саботажа, так мы с ним, пожалуй, справились — в разрезе ваших требований, товарищ парком. Распростились кое с кем недавно, ячейка Потельсоюза заводилой была…

— А коммунисты в конторе есть?

— Двое. Один вот ячейкой руководит. А сам я сочувствующий…

— И новые работники приходят? Где берете?

— Так где, в городе, Ярославль по грамотности с каким хочешь городом в России поспорит. Гимназист, известно, к нам не пойдет, а нам и не надо. Лучше, который к народу поближе. Барышни вот две неплохо работают. Раньше-то как бы мы их взяли? Должны были в браке с почтовыми служащими состоять, не иначе, кастовость поддерживалась. А теперь хорошо… Ставки, конечно, маловаты по теперешним ценам, так говорят, повышение будет, правда?

— Будет, обязательно будет.

— Приятно слышать. Голодно ведь в городе. Я за Коростелью живу, тут у нас речка есть, за конторой, в Волгу впадает, а дальше слобода возле знаменитой Ярославской мануфактуры. Так скажу вам, товарищ народный комиссар, беда, как с питанием рабочим приходится.

Подбельский слушал и чувствовал, что освобождается от прежних своих трудных, настороженных мыслей. И все потому, что напротив, за столом, покрытым истертым сукном, сидел человек, в сущности близкий, полный тех же забот, что и он, народный комиссар, и, наверное, вот только для того, чтобы увидеть его, этого человека, стоило приехать сюда, в «Ярославль-городок», как он мило и просто сказал, — приехать, чтобы потом, в Москве, знать, что этот человек все всегда услышит и все поймет.

Они поговорили еще с час — и о продотрядах, о том, что почтовикам тоже придется выделять в них людей, чтобы обеспечить себя хлебом, и о вновь открываемых в губернии почтовых отделениях, о графиках движения почтовых вагонов и желательных размерах ставок оплаты труда, о состоянии почтовых трактов, и о лошадях для почтовой гоньбы. В дверь заглядывали ревизоры, намереваясь что-то спросить, но Подбельский просил не мешать.

Со второго этажа он спустился довольный, прошел за почтовую перегородку, посмотрел, как идет ревизия. Повсюду были разложены учетные книги; две барышни и тот близорукий чиновник, что выглядывал давеча из окошка, метались от своих мест к столам ревизоров. Начальник конторы поглядывал на суматоху спокойно, как бы даже с удовольствием, и это понравилось Подбельскому: совесть его наверняка была чиста.

Из висевшего на стене расписания выяснилось, что днем уходит почтовый пароход в Нижний, и Подбельский подумал, что решения, принятого хоть и в раздражении, не стоит менять; прежде было намечено, что он пробудет в Ярославле сутки, ну, так теперь можно и скостить несколько часов; двое ревизоров останутся закончить дело, а остальные с ним вместе поедут дальше.

Но прежде он все-таки заехал в губком. Приняли душевно, а заботами поделились неутешительными: сотрудники ЧК докладывали, что в Ярославле и Рыбинске объявилось подозрительно много бывших офицеров. Уж не затевается ли что? Впрочем, это так, будто бы вскользь, среди иных разговоров. Губкомовцы держались уверенно и о своем крепком духе просили доложить в Москве.

5

Почтовый пароходик плыл споро, ранним утром должен был пристать в Костроме. Подбельский в одиночестве стоял на палубе. Над пенистым следом пароходных колес вились, взмывая и падая, чайки; раздвигались, отступали назад изрезанные оврагами, в суглинистых осыпях берега, среди густой зелени деревьев и травы по взгоркам темнели избы деревень. Ветер доносил запах дыма — извечный запах покоя, нерастревоженной жизни.

Вспомнилось: такая же сочная зелень травы и глубокие овраги, только река другая — Вычегда, холодная, северная, покрытая в запанях под берегом бугристым слоем притопленных сплавных бревен. И тоже дымом тянет — от костра; дым плывет неторопливо над голубой до боли в глазах водой, и хочется стоять тут, как бы навсегда вбирая грудью влажный воздух, и шум сосен, и внезапный всплеск рыбины за низким, в осоке, мыском. Но Аня и Оля Банникова тянут идти по тропке в лес, им охота гулять, и рослый анархист, по шутливому прозвищу Тренога, зычным голосом поддерживает их, зовет сниматься на близкой вырубке. С ним и фотоаппарат, он промышляет им здесь, в Яренске, подрабатывает к скудному царскому пособию ссыльного, благо отец, добропорядочный харьковский фотограф, снабжает его всем необходимым для изготовления карточек. А они идут следом, по тропке, разговаривая, споря, — он, Иван Фиолетов и Яков Зевин. Впрочем, спорят двое. Иван только посмеивается. Он и постарше возрастом, и в партии с девятисотого года, и характер у него в дело устремлен сильнее, чем в слова. А Якова хлебом не корми, дай поговорить, и в авторитеты зовет Плеханова, и сам же никак не может выбраться из всяческих плехановских «но»… Впрочем, к меньшевизму Якова Зевина потягивало только тогда, в Яренске. После ссылки, в двенадцатом году, возвратившись с Пражской конференции, он прочно стал на большевистские позиции…

Отчего человек так мучительно бьется над своим мировоззрением? Яков говорил: «Ты, Вадим, родился, наверное, большевиком, а мне надо все, что в книгах написано, заново передумать и решить, кто прав». Родился! В семье народовольцев родился, вот где. Но уже к какому-то там классу гимназии понял, что невозможно, хочешь не хочешь, победить самодержавие теми методами, которых держались отец, мать и их товарищи. Так вот и потянулся к Марксу, к «Капиталу», сразу отвергнув целое море бесплодных идей. Но главное — повезло, что еще в гимназии удалось связаться с тамбовскими рабочими кружками. А мировоззрение, оно только укреплялось — в беспрерывном чтении, в твердом правиле, которое принял для себя: быть безоглядно верным пролетариату, ни в чем, даже в самой малости, не идти на уступки буржуазии. Там, в Яренске, с соглашательскими идейками и шли в основном бои. Зевин спорил, ломал себя, выбирался на верную дорогу…

Дома где-то должны быть письма Якова, надо посмотреть. И карточка, помнится, осталась: Ольга и Иван сидят на обрубке чуть обгорелого бревна — красивые, улыбчивые, молодые. Муж и жена, они и в ссылку угодили вместе из Баиловской тюрьмы в Баку. А он нашел Аню там, в Яренске. Как похоже… Но почему они тогда тоже не сфотографировались на вырубке? Анархист конечно же предлагал. Аня, наверное, развеселилась, разбегалась по поляне. С ней случалось. То строгая, не улыбнется, а то веселится без удержу… Иван Фиолетов и его Ольга теперь в Баку, и Яков Зевин там, он ведь тоже бакинец. Доходили слухи, что все трое — крупные работники партии. Да и как же иначе? Яренская ссылка выковывала настоящих людей… И впрямь жалко, что не сохранилось карточки, чтобы они с Аней вместе где-нибудь в лесу, на пеньке, как, бывало, ходили-бродили, взявшись за руки. Только в группе, в два ряда: кружок совместно штудировавших марксизм. А для немногих (можно выделить кое-кого в тех нешироких рядах) редколлегия подпольного журнала ссыльных с ним, носившим псевдоним Торин, во главе… И вот что помнится: его-то всегда усаживали в середину — заводила, авторитет, а вот Аня непременно устраивалась в сторонке, в заднем ряду, так что ни за что не скажешь, глядя на фотокарточку, что началось-то их счастье там же, где и кружок, и журнал, и исправник, и голубая вода Вычегды…

Снова потянуло дымом от берега. Острая тоска по дому, прежде заглушенная делами, усталостью, вдруг больно кольнула, он почувствовал, что многое отдал бы сейчас, чтобы Аня была рядом, чтобы можно было с нежностью коснуться ее руки. Вот ведь как получалось: там, в Москве, вместе, а почти и не видятся; тут же, на пароходике, делать, собственно, нечего, а Ани нет…

В Нижнем Новгороде на пристани, среди ломовых телег, сваленных в груды тюков и ящиков, среди кучками сидящих оборванных мужиков, баб и ребятишек, которых голод гнал в неведомые хлебные места, Подбельский расстался с сопровождавшими его ревизорами, приказал им идти в город, в Верхнюю, как тут называлось, почтовую контору. Сам отправился в другую, поблизости от берега Волги, как бы взятую в кольцо трактирами, ночлежками и оптовыми складами.

Двухэтажное здание, дальним своим концом подпиравшее крутой откос берега, было просторным, Подбельский прошелся по зальчику, обведенному с трех сторон отгородкой, оглядел заляпанные чернилами конторки, давно не метенный пол. У стекол растворенных настежь окон вились, жужжа, мухи, вдали, за тесно приткнутыми друг к другу баржами, ходко шел по волжской сини буксирный пароход с красным флажком, и на верхнем мостике его, рядом с рулевой рубкой, был ясно различим пулемет.

Сзади прошаркали шаги, и Подбельский обернулся. Низкорослый мужчина в лаптях, одетый, несмотря на жару, в армяк, с лубяной, красиво сплетенной котомкой подошел к окошку, помялся в нерешительности, потом спросил:

— В Луганск бы телеграммку отбить… Можно?

С Волги вдруг донесся протяжный гудок, может быть, с того буксира, превращенного в военный корабль.

— Телеграммку, — повторил мужик. — В Луганск…

— Если срочная, — скрипуче послышалось за окошком, — то можно.

Мужик, наклонившись, стал развязывать котомку. Подбельский рывком, в два шага приблизился к нему, потеснил, заглянул в окошко, в просвеченное солнцем пространство со столом, денежным ящиком, желтым деревом коробки телефона, висящего на стене; был там и человек, лицо его не различалось, к окошку была обращена лишь шишковатая, наголо обритая макушка.

— И мне телеграмму, — сказал Подбельский. — В Киев. Можно?

И опять заскрипело:

— Только срочную.

— А в Екатеринослав?

— Я же сказал русским языком: срочную можно!

— Так, понятно… А кто начальник конторы?

— Инженер Охрименко, второй этаж…

Подбельский взлетел по лестнице. Распахнул дверь, уже заранее отрицая возможность для неведомого пока Охрименко руководить почтовой конторой.

— Что у вас тут творится? Принимают телеграммы в Луганск, в Киев. И это, когда Украина стонет под немцами! Вы что, сознательно занимаетесь провокациями?

Пухленький человек в белой рубашке даже на секунду не оторвался от бумаг.

— Закройте дверь… Мешаете работать!

— Я народный комиссар почт и телеграфов Подбельский…

Черные зрачки все-таки стрельнули в его сторону, всего на мгновение.

— Очень приятно! Но вы все равно мешаете.

Ступени деревянной лестницы прыгали, кривились под ногами. Подбельский слетел в нижний зальчик, рванул дверцу в перегородке, что есть силы завертел ручку телефона.

— Барышня, срочно соедините с администрацией почтового округа. Неважно кого… Любого!

Кто ответил, он не разобрал. Кричал в эбонитовый рожок на желтом ящике, что всей силой своих наркомовских прав немедленно требует представителей администрации сюда, в контору. По очень важному делу. Не позже, чем через полчаса!

Дал отбой. Выбежал из-за перегородки. Уставился на засиженные мухами объявления о закрытии телеграфных линий в связи с установленным перемирием с Германией: на Ревель, Минск, Псков. Искал Украину, тот самый Луганск, который спрашивал мужик, все еще шаривший в своей лубяной котомке, и не находил; не находил и Киева, который спрашивал сам, и Екатеринослава. «Мы, это мы в комиссариате прошляпили, и они имели право так держать себя, манкировать…»

Вышел на воздух. Заходил взад и вперед по пыльной обочине мостовой. «Комиссариат, конечно, виноват. Там тоже надо устроить нагоняй кому следует. Но эти-то бюрократы, формалисты! Газет, что ли, не читают? Могли бы и догадаться!.. Могли, да не захотели — вот в чем дело. Могу, да не делаю — вот лозунг саботажников».

Две извозчичьи пролетки подкатили неспешно. Из первой, неуютно озираясь, не зная, видно, как следует себя держать, выбрались двое чиновников, вальяжных, в летних почтовых тужурках, разом щелкнули портсигарами. Сзади подходили ревизоры — хмурые, чем-то расстроенные, показывали на него, Подбельского.

Портсигары пришлось убрать. В молчании все затопали наверх, в кабинет начальника конторы, по-прежнему не пожелавшего даже повернуть головы от бумаг. Ну, да теперь это уже не имело значения!

— Первым делом, — твердо, уже успокоившись, сказал Подбельский, — объявляю об увольнении гражданина Охрименко со службы. Без права занимать какие-либо должности в почтовом ведомстве. Второе: прошу вас, представителей администрации округа, объяснить, чем руководствуется чиновник там, внизу, принимая телеграммы в города Украины, хотя известно, что связи с Украиной нет. Прошу, отвечайте!..

Молчание длилось довольно долго. Охрименко встал, лицо его было заметно растерянно. Сказал заикаясь:

— Мы… Все циркуляры исполняются… Насчет Украины их не было… ей богу!

Подбельский поднял руку:

— Ваше мнение нам не интересно. Я, кажется, ясно сказал, что вы уволены со службы. Мне важно знать мнение работников округа.

Один из тех двоих, в летних тужурках, повернулся, сказал, чуть подрагивая пухлой бледной щекой:

— Почтовый округ никогда не был самостоятельной единицей, распоряжения из центра… Да, действительно, насколько я помню, циркуляра насчет Киева и других городов Малороссии не поступало.

— Так. Не поступало. Верю. — Подбельский язвительно сощурился. — А скажите мне, пожалуйста, хотя бы один процент творчества, служебного творчества, разве не по плечу почтовому округу? Или на его вывеске теперь стоит жирно: «Формализм»?

Бледная щека снова дрогнула.

— Простите, это проповедь или выговор?

— Полагайте, как вам удобнее. Главное, усвойте, что нам не нужны бюрократы, которые к тому же еще и обманывают народ!

Подбельский повернулся, стал спускаться вниз. Ревизор догнал его, взяв за руку, отвел в угол.

— Нам в Верхней конторе устроили обструкцию, Вадим Николаевич. Верите? Мы в округ и кинулись, а тут вы звоните. Обстановочка ой-е-ей! Главные оппозиционеры тут, в Нижнем, — организация телеграфных техников. Эсеры и меньшевики ими руководят. На общем собрании решили не исполнять приказаний комиссара; потому-де, что он назначен новым Потельсоюзом… Белогвардейское гнездо прямо, а не советская почта!

Подбельский слушал и думал о своем. Ему до странности пустыми показались охватившие в Ярославле сомнения насчет ритуала встречи, каким должен быть приезд наркома. Он вдруг понял, что во встречах и проводах вообще нет нужды, потому что, куда бы он отныне ни заявился, он приедет не инспектировать, не осенять своим присутствием подчиненных, а руководить. Да, так же просто и обыденно работать, как в Москве. И он сказал ревизору:

— Значит, так. Вечером мы соберем общее собрание и постараемся здешних господ телеграфистов посерьезнее призвать к порядку. А вас я назначаю временно начальником конторы, на место зажиревшего Охрименко. Бог с ней, с проверкой. Надо дело делать.

Ревизор не сразу понял сказанное, растерянно моргал. Потом улыбнулся:

— А что, верно, Вадим Николаевич! Я готов. Чего нам ждать?

Глава седьмая

1

В Москве, возвратившись из поездки, он пробыл всего день. Тревогой и болью за родной город хлестнуло сообщение: в Тамбове мятеж.

Он сразу вспомнил, что говорили ему в Ярославле про скапливающихся в городе офицеров, по-новому, еще острее ощутил задиристую наглость нижегородских эсеров-телеграфистов. В Тамбове все это перешло в крайность: арестованы партийные и советские работники, три комиссара расстреляны, объявлено о свержении Советской власти — ее заменил «военный комитет», куда вошли офицеры, приехавшие в город с Западного фронта на демобилизацию, местные эсеры и кулаки. Правда, быстро пришло еще сообщение: стоявший неподалеку от Тамбова Минский отряд при поддержке местного интернационального отряда мятеж подавил, порядок восстановлен.

И ему, Подбельскому, ехать расследовать обстоятельства мятежа. В ЦК ведь известно, что он тамбовец. А может, еще и потому, что уж очень гадко проявили себя его подчиненные — почтовики. Председатель окружного комитета, эсер, и несколько его сообщников угодливо передали почту и телеграф в руки мятежников, даже помогали арестовывать большевиков.

Он не успел толком повидаться с матерью, с братьями. Провел совещание партактива, собрал комиссию, которая скрупулезно разобралась в предательстве почтовых служащих. Было ясно: мятежа могло не случиться, если бы в городе имелось побольше толковых руководителей. А то объявили первую мобилизацию в Красную Армию, а к ней не подготовились. Крестьяне явились в город возбужденные, не понимающие, как это — мир объявлен и снова под ружье? Им бы растолковать, их бы сагитировать, но кому?.. А они собирались толпами, митинговали, пускали по ветру разорванные в клочки мобилизационные листы, накаляя себя, сплачиваясь для неосознанных безумств. Эсерам и втихую поджидающим момента золотопогонникам оставалось только подать клич — и пошли громить оружейные склады, сводить арестованных в самый большой в городе кинематограф «Колизей»…

Подбельский возвращался в Москву, увозя с собой решение партактива, в котором выражалась просьба помочь губернским организациям опытными партийными работниками — иначе новой вспышки не миновать. Про свое же, про Тамбовскую почтово-телеграфную контору, решил так: на первой же коллегии предложит уволить всех ее служащих, примерно уволить, с циркулярным оповещением по всей стране. Ничего, недельку дело постоит, зато новые, кто придет на смену, будут свои, надежные.

И еще весь в тамбовских тревогах, уставший, вымотанный бессонными ночами, с неутихшим, похоже, стуком вагонных колес в ушах, подставил себя комиссариатским заботам, с первых же докладов ощущая, что тут, к счастью, вести ждут хорошие.

Николаев приготовил проект декрета о централизации радиотехнического дела, его уже распространили в коллегии, чтобы потом собраться, обсудить. Но главной новостью, как бы уже во исполнение декрета, была открытая Николаевым в Твери, на международной приемной радиотелеграфной станции, хоть и кустарная, по, оказывается, на ходу, еще с войны действующая и по сей час лаборатория или мастерская, трудно сказать, производящая усилительные лампы для приемников. Военное ведомство лабораторией не интересовалось, средств на исследования и приобретение материалов не было, и потому начальник радиостанции Лещинский (его рапорт Николаев считал своим победным козырем) просил Наркомпочтель рассмотреть вопрос о принятии лаборатории под свою опеку со всем ее оборудованием и штатом в пятьдесят девять человек, среди которых находились такой выдающийся инженер и изобретатель, как Михаил Александрович Бонч-Бруевич, и еще несколько опытных, незаменимых специалистов в области радиотелеграфа.

— Я ему говорю, Лещинскому, — с жаром объяснял Николаев, — а если бы у вас было подходящее помещение, станки, если бы вас снабжали, как надо, продовольствием, вы бы сумели покрыть всю потребность в радиолампах? А он: «Еще бы, пожалуй, перекрыли. Только вот насчет станков, продовольствия, простите, очень уж отдает фантазией». Я снова. Говорю, что доложу товарищу Подбельскому, он доложит Владимиру Ильичу… Ленин, говорю, так горячо поддержал идею гражданского радиотелеграфа…

Подбельский улыбнулся.

— Словом, в рапорте начальника станции есть немалая доля и вашего участия?

— Есть, конечно. Ну и что же, Вадим Николаевич? Люди идут к нам, хотят работать, и мы уже сейчас решением коллегии, не дожидаясь утверждения декрета в Совнаркоме, можем реорганизовать лабораторию в Твери. Залежский и Семенов эту идею вполне поддерживают. Да вы вспомните, как налаживали связь с Сибирью! Фактически мы, Наркомпочтель, уже взяли радиотелеграф в свои руки! Но его нам же и развивать, технически усовершенствовать…

— Согласен, я согласен, Аким Максимович, — Подбельский пристукнул ладонью по столу, как бы припечатывая сказанное. — Не тратьте слов, готовьте решение коллегии. Но Владимиру Ильичу пока говорить ничего не будем. В первых числах поставим декрет на утверждение СНК, а потом… потом я, знаете, хотел бы сам съездить в Тверь, посмотреть. Владимир Ильич, он ведь, знаете… его не проведешь общими словами. Спросит, а мне что, краснеть? Нет уж, давайте потерпим. Лабораторию возьмем, а с дальнейшей ее судьбой чуть повременим.

Николаев нетерпеливо взмахнул рукой:

— Так можно теперь съездить. За день обернемся, Вадим Николаевич!

— За день… Съезд Советов на носу, надо готовить отчет по ведомству. Тоже задачка — ничего не забыть.

Он стал говорить о съезде, о материалах, которые ему потребуются по радиотелеграфу, и Николаев записывал, кивая, а под конец все же спросил:

— Но после съезда, сразу, мы поедем в Тверь, да?

— Прямо с последнего заседания, — засмеялся Подбельский. — Мне как-то Бонч-Бруевич сказал, что я жму на него так, будто в правительстве нет комиссариата важней, чем почтовый, а вы — на меня, вроде у нас нет забот важнее, чем радиотелеграф!

Николаев посмотрел лукаво, тоже усмехнулся.

— А ведь и правда нет, Вадим Николаевич. И вы знаете, а вернее, чувствуете, что нет. Все отомрет в средствах связи, уступит место радиотехнике. И не только в средствах связи, она принесет живой театр в каждый дом, в избах зазвучат симфонические оркестры. Даже страшно подумать, что мы стоим у начала всего этого, что от нас зависит скорость головокружительного прогресса!

Потом, работая над докладом съезду Советов, Подбельский вспомнил эти слова Акима Николаева. Нет, в докладе нашлось место и традиционным средствам почты — сколько надежд вселяли те же три тысячи вновь открываемых отделений! Удлинялись почтовые линии и тракты, отделения брали на себя новые функции: распространение печатных изданий, прием объявлений, не говоря уже о том, что при каждом из них должна иметься сберегательная касса. Но рядом со всем этим прочно встала строка из «головокружительного» — о подготовке организации воздушной почты, а радиотелеграф, его настоящее и будущее, занял целый раздел — и о том, что газеты ряда городов уже получают радиобюллетени из Москвы, и о сотнях специалистов, разбросанных бурными событиями по стране, которых ведомство берет на учет, и о научной лаборатории, появившейся недавно у Наркомпочтеля, и даже о том, что ведомство имеет совершеннейший тип приемного радиоаппарата конструкции Бонч-Бруевича, который превосходит (данные Николаева) все существующие приемники всех стран.

Может быть, чуть-чуть в пику военному ведомству в докладе говорилось: «В будущем мы создадим радиостанции, которыми снабдим броненосцы и аэропланы, подводные лодки и города». Это была его, Подбельского, собственная мысль, его вера.

Стоило бы сказать и об эмблеме советской почты — новой марке, но он поостерегся: рановато, еще не все ясно. По поводу проектов марок, предложенных Луначарским, он ответил, что настаивает на том, чтобы вместо слов «Республика Россия» на них значилось: «Социалистическая Россия». Нарком просвещения, однако, не принял предложения, переговорил с Лениным, и вот Горбунов, секретарь СНК, передал, что Владимир Ильич согласился с новым предложением Луначарского, чтобы на марках стояло: «Советская Россия». Что ж, хорошо, так приемлемо. Но о рисунке новой марки все-таки надо еще подумать. Важно, очень это важно…

А с военными зачем пикироваться? Лучше с ними советоваться заранее. Переданный в СНК проект декрета о централизации радиотехнического дела после обсуждения был возвращен для доработки, с требованием в трехдневный срок представить заключения наркоматов по военным и морским делам.

Но это значит, что новое обсуждение не сразу, а после Пятого Всероссийского съезда Советов. Съезд открывался 4 июля.

На первое заседание съезда Подбельский шел в приподнятом состоянии — как же, собирается высший орган власти в стране, и он, его постоянный представитель, нарком, будет держать отчет в том, что сделано и что впереди. Анна Андреевна волновалась, стояла рядом, когда он перед зеркалом тщательнее обычного завязывал трикотажный, в поперечных полосках галстук, поправила ему шляпу — с тугим верхом, упруго загнутым краем полей. Он ободряюще кивнул ей, привычно прижал под мышкой портфель — там лежал его доклад съезду.