Страда и праздник

Сторожиха объявила, что занятия окончены, все ушли, но он все-таки поднялся невысоким лестничным маршем в бывший ресторанный зал. Двинулся вперед, обходя столы, заглядывая в закутки между шкафами. И правда, никого. Жаль. Здесь бы, поблизости от телеграфа, от почтамта, можно было оставить верных дежурных. Да, жаль. И время потеряно.

Снял шляпу, вытер платком лоб. Вернулся назад, посмотрел в окно, выходящее на бульвар. Солнце клонилось к закату, и под деревьями бульвара тени густели почти как в сумерках, а левее чуть сквозила серебром вода пруда. Машина стояла под окнами, отсюда, со второго этажа, впрочем невысокого, была видна ее внутренность — кожаные сиденья, валик откинутого назад брезента, шофер, привычно застывший за рулем. Пожалуй, надо ехать. На телеграф. Скорей.

Он уже было двинулся с места, только еще раз, последний, окинул взглядом автомобиль и трамвайные рельсы за ним, и ограду бульвара, и деревья. И тут взгляд зацепился за что-то новое, чего не было прежде, — там, где сквозь листву отсвечивала вода, шли люди. Много, человек тридцать. Они шагали тяжело, расплывчатой, колыхающейся массой, и вот уже стало различимо, что это матросы. Над плоскими фуражками без козырьков торчали штыки, и темные рубахи у многих перекрещивали пулеметные ленты… Так уж давно никто по Москве не ходил. Кто они?..

Опять вспомнился конный патруль. Странно, почему конники не преследовали автомобиль? А теперь эти…

Подбельский сделал быстрый шаг в сторону, не отрывая взгляда от улицы. Матросы уже подходили к автомобилю, потом окружили его. Один, рослый, с маузером на боку, вскочил на подножку и что-то спросил у шофера, и все как по команде повернулись к окнам, похоже, смотрели на него, Подбельского.

Так было всего с минуту, и тотчас темные рубахи отхлынули от автомобиля, потянулись в подъезд, и Подбельский понял, что это — за ним. Значит, и патруль был их, мятежников, и эти тоже из Трехсвятительского — Бонн сказал, что в отряде Попова много матросов…

Он отпрянул от окна, почти бегом проскочил заставленное столами пространство, рванул шпингалет на раме окна в боковой стене здания — окно выходило в переулок. Выглянул: кажется, никого. Вскочил на подоконник, присел и прыгнул со второго этажа вниз…

5

Погрузить отряд латышских стрелков на два грузовика и тронуться в путь, на охрану Центральной телефонной станции, Николаеву удалось лишь в восьмом часу. Но ехали быстро — патрули своих не останавливали. Лишь в начале Мясницкой в крышу первого грузовика, где сидел Николаев, забарабанили, требуя остановиться. Из кузова спрыгнули трое, быстрым шагом направились к тротуару.

Николаев отворил дверцу, встал на подножку, сердясь и не понимая, что случилось.

На тротуаре в странном каком-то виде стоял солдат с винтовкой наперевес, а еще две винтовки висели у него на обоих плечах. Рядом с солдатом жались двое штатских. Как только стрелки приблизились, штатские вскинули руки вверх, а тот, с винтовками, что-то сказал и засмеялся. Потом засмеялись и стрелки, один махнул рукой, похоже советуя конвоиру продолжать свой путь.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Николаев рослого латыша, затянутого в ремни, с наганом на боку.

— Это же наш мотоциклист! Он поехал на разведку, проверить, как на станции. Мы удивились, что он идет пешком и у него столько винтовок, — губы латыша чуть заметно тронула улыбка.

— И где же его мотоцикл?

— Левые эсеры захватили. Их караул уже там, на станции. Они приказали трем своим дружинникам отвести мотоциклиста в Трехсвятительский, а он вот тут, неподалеку, выхватил у одного винтовку, направил на другого, и тот сдался. А третий — представляете? — бросил оружие и убежал без оглядки. Вот он теперь ведет своих пленников в Кремль.

Николаев покачал головой.

— Мятежники! Водевиль, настоящий водевиль! — Помолчав, он прибавил: — Сделаем так: как только остановимся у станции, сразу вынимайте из кузова пулеметы. Разговоров с караульными никаких не вести, говорить буду только я. Передайте всем!

Через несколько минут оказались на месте. Николаев чуть помедлил, ожидая, когда первый пулемет окажется на земле, потом вылез из кабины, подошел к металлической решетке, ограждавшей вход на станцию; оттуда с любопытством поглядывал на приехавших невысокий солдатик.

— Открывай! Мы из штаба Попова. Приехали вас сменить.

— Что-то рано, — возразил солдатик, но засов отодвинул, и металлический звук гулко отдался под каменным сводом. — С полчаса мы всего. Как ВЧК на Лубянке отвоевали, так и сюда…

— Приказано установить усиленный караул, — сказал Николаев и показал рукой, чтобы следом за ним катили пулеметы. — Где старший?

— Тут, рядом, — по-прежнему мирно отозвался караульный. — Все они тут, не разбрелись еще по дому.

За железными воротами под аркой входа стоял мотоцикл, и Николаев понял, что это тот, захваченный, хозяин которого преспокойно шагает сейчас в Кремль с трофейными винтовками на плечах. От этой мысли стало спокойнее, и он даже прикрикнул на человека в военной форме, вышедшего в коридор на голоса.

— Ну где вы там? Спите? Приехали вас сменить. Приказ Попова!

Встречавший вытянулся, козырнул.

— Слушаюсь! Нам на ваши автомобили погружаться?

— Еще чего! Строем пойдете. Грузовики предназначены для выполнения другого задания.

Молчаливые латыши тем временем уже вкатили два пулемета в караулку. В комнате было сильно накурено; караульные — человек десять — не реагировали на происходящее: кто стоял распоясанный, кто жевал, двое или трое разлеглись на деревянных диванах. Кроме винтовок, оружия у караула не было, и все в комнате с почтением и опаской поглядывали на ребристые стволы «максимов», угрюмо глядевшие от широко распахнутой двери.

Матрос, единственный в солдатском карауле, не вставая с дивана, мечтательно воскликнул:

— Вот это жизня! По мне… Час послужил — и смена! А что, братцы, остался еще спиртик в Трехсвятительском? Сейчас бы горло промочить, самое время!

Матроса затеребили, чтобы поторапливался, он стал искать бомбы, все приговаривал: «Да я их тут отстегнул, две… лимонки». Потом вспомнил, что отдал их кому-то из оставшихся на Лубянке, опоясался черным ремнем с кобурой, вразвалку пошел к выходу, и было видно, что спирту он уже хлебнул предостаточно.

Николаев тем временем вполголоса отдавал приказания, расставлял людей. Грузовики загнали во двор, и ворота снова закрыли. Один из пулеметов поставили в окне так, чтобы держать под прицелом вход на станцию. Три группы стрелков отправились в обход здания.

Первым из персонала телефонистов, кого увидел Николаев, был старший инженер Коробов. Они встречались прежде в комиссариате, Коробов знал, что Николаев занимается радиосвязью, и теперь был крайне удивлен его появлением на станции. Впрочем, удивлялся он недолго: два стрелка с винтовками, стоявшие позади Николаева, без слов, одним своим видом объясняли, в чем дело.

— В городе мятеж, — сказал Николаев. — Я уполномочен наркомом Подбельским выключить станцию.

— Как? Всю? — брови Коробова поползли вверх.

— Да, всю. Все телефоны до единого.

Коробов растерянно молчал.

— Я… не могу. Это противоречит правилам!

— А то, что станцию занял караул мятежников, — это не противоречит? И вы, между прочим, преспокойно сидите, занимаетесь обычным своим делом!

— А что я мог? — запальчиво возразил Коробов. — Они ничего не требовали, станция нормально обслуживает город…

— И штаб мятежников тоже! — Николаев уже терял терпение. — Вы начнете, наконец?

Коробов вышел из-за стола.

— Хорошо, я повинуюсь. Но вся ответственность ляжет на вас!

Пройдя коридор и несколько лестничных маршей, старший инженер несколько успокоился. Спросил:

— Вы имеете в виду обесточить станцию? Отключить питание?

— Ни в коем случае! Отдайте распоряжение отключать телефоны по залам, но полностью. Потом мы включим те, которые нужны. — Николаев достал из кармана листок, который передал ему в Кремле Подбельский, и показал Коробову. — Вот список, составленный народным комиссаром.

Стрелков с оружием, по два человека, Николаев направил для контроля по этажам, себе назначил зал «А». Коробов собрал техников, сам первый выключил несколько панелей. Черная фибра с сотнями гнезд выглядела непривычно сиротливой без проводников-соединителей. Телефонистки удивленно смотрели со своих высоких табуретов, снимали наушники, не зная, радоваться ли неожиданному отдыху или ждать чего-то худшего.

Осталось выключить еще несколько панелей, и вдруг в дверях зала, где стоял часовой, раздались голоса. Кто-то громко настаивал, чтобы его пропустили.

Николаев быстро подошел к двери. Это шумел, оказывается, комиссар станции Пупко. Круглое лицо его с темными густыми бровями покраснело от раздражения, голоса он не сдерживал, размахивал в такт словам сжатыми кулаками:

— Почему меня не спросили? Я сижу, работаю, а тут приезжают… с пулеметами! Или я не комиссар станции? Или меня уже уволили?

— Успокойтесь, Самуил Яковлевич. Время не терпит. А я исполняю приказ Подбельского. В городе мятеж!

— Мятеж — это когда захватывают Центральный телефон! Вот, как вы!

— Мы его, между прочим, только что освободили. У вас на станции стоял караул левых эсеров… Или они вас больше устраивают?

Пупко снова замахал кулаками:

— Пусть меня сначала отстранят как комиссара, только потом я разрешу бесчинствовать на станции! Я здесь хозяин…

Николаев помолчал, выразительно вздохнул, показывая, что терпение его кончилось.

— О вашей дальнейшей судьбе говорить сейчас нет времени. Простите. — И приказал стрелку: — В зал не пускать!

Коробов поджидал его с наушником и рожком микрофона в руках. Вместе они подошли к щиту с гнездами кремлевских телефонов. Телефонистка слезла с табурета, посторонилась. Николаев достал из кармана список.

— Первым включаем телефон Предсовнаркома…

Коробов взялся за проводник со щупом, но тут же положил его на место. Приладил на грудь Николаева микрофон, надвинул на голову пружинящую скобу с наушником. Делал он это тщательно, будто готовясь к торжественному событию, лицо его порозовело.

Волнение передалось и Николаеву. Он кивнул, чтобы Коробов включал, напряженно следил, как штекер плотно вошел в латунное, тускло блестящее гнездо, и почти физически почувствовал, как по проводам пошел ток, как вот теперь в переговорной будке, рядом с кабинетом Ленина, уже звонит звонок…

— Алло!

Он ждал ответа, был весь в напряжении, но голос Владимира Ильича все равно показался неожиданным. И мнилось, прошла вечность, пока он смог сказать первое слово:

— Докладывает Николаев. С Центральной. Здесь был караул левых, мы его удалили. Станция теперь полностью выключена. Работает только ваш телефон, Владимир Ильич…

— Немедленно включайте по списку наши телефоны. Включайте Московский штаб.

— Хорошо. На всякий случай, Владимир Ильич, мой телефон… — Николаев осекся, вскинул глаза на Коробова, тот сразу понял, шепотом подсказал. — Мой телефон: тридцать пять — восемьдесят один…

6

Подбельский пробежал несколько шагов и лишь тогда почувствовал, как все-таки больно ногам после прыжка со второго этажа. Левую лодыжку сдавило, на пятку можно было ступать с трудом. Но он бежал и бежал, прижимая к боку портфель, а другой рукой придерживая шляпу.

Впереди переулок был безлюден, погони тоже пока не было, он видел, что не было, и все же поминутно оглядывался назад, пока не попалась подворотня и он не юркнул в нее, надеясь, что двор проходной, — тогда матросы совсем потеряют его из виду, а путь к недальнему отсюда зданию телеграфа окажется даже короче.

Теперь он понял, что конный патруль, как и предполагал шофер, был левоэсеровский, а не погнались всадники за автомобилем потому, что не очень надеялись сами справиться с арестом; они просто сообщили матросам, и те пришли… Черт! Надо же было попасть в такую ловушку!

Радости от того, что избежал ареста так удачно, прыжком со второго этажа, нашел выход из здания, он не испытывал; чувствовал только злость. Мятеж, восстание, которое прежде представлялось лишь как печальная возможность, обернулось для него грубой, насильственной реальностью.

Еле переведя дух от бега, с еще большей силой ощущая боль в ноге, он сразу, без лишних слов протянул часовому пропуск, и тот почтительно посторонился в дверях, пристукнул прикладом. Показал пропуск и начальнику караула, рослому молодцу со светлым чубом, не умещавшимся под фуражкой, — этот сидел за столом и преспокойно читал газету; пропуск он внимательно изучил тоже сидя и лишь потом встал, справился, что угодно.

— Немедленно выделите мне десять солдат. Надо отбить у мятежников мой автомобиль и шофера… Это недалеко здесь. Они сделали попытку меня арестовать.

Начальник караула сложил бумажку пропуска по сгибам, вернул, зачем-то выдвинул и снова задвинул абсолютно пустой ящик стола.

— Не могу.

— Как так? Ведь угонят! Наличие автомобиля усилит противника!

— Может быть. Но меня поставили здесь охранять телеграф, а не гоняться за автомобилями.

Боль в ноге не проходила, теперь болела и рука, которой он, видимо, оперся, когда коснулся каменных плит тротуара. Взялся другой рукой за край стола, сказал, как мог, твердо:

— Я вам приказываю!

И на эти слова чубатый не прореагировал.

— Приказывать начальнику караула может только лицо, которое его поставило сюда. Пришлите новый караул и командуйте им, как хотите!

— Ну что ж, я постараюсь это сделать.

Подбельский, прихрамывая, выскочил из караулки. Следом послышались шаги, он сразу не понял, что его догоняют, но в коридоре кто-то окликнул, и он, досадуя на задержку, остановился. Невзрачного вида солдат в выгоревшей, застиранной рубахе и такой же, совсем потерявшей защитный цвет, фуражке подбежал с радостным видом, прижимая руки к бокам, отрекомендовался:

— Я вот… Цыганов. Не помните? Ну, в октябрьские дни к вам в Моссовет приходил. Дождь еще, помню… Вместе, товарищ комиссар, в санитарной карете сюда ехали… чиновников усмирять от саботажа…

Подбельскому было трудно перестроиться, отойти от своих недавних забот, и он отозвался торопливо:

— Да, да, как же. Помню.

— Нет, вы как следует представьте, — настаивал солдат. — Цыганов моя фамилия. Дождь, помню, как из ведра, шинель аж до нитки промокла. А Никита Морозов, начальник караула, говорит, чтоб без комиссара не возвертался! Я двое суток тогда совсем не спал, сижу у вас там в комнате, вы совещаетесь, а я и заснул на стуле…

Подбельский улыбнулся.

— А верно! Вспомнил, хорошо теперь вспомнил… И вот тот, — он кивнул в сторону караулки, — и есть Никита Морозов?

— Где там! С чехословаками Морозов воюет. А этот — Матвеев, тоже строгий человек. Мы раньше, до революции, в пятьдесят шестом запасном служили, а потом переформировки, то да се, теперь в первом караульном полку… Я слышал, вы просили Матвеева подмогу дать. Ну, автомобиль ваш… Так он не может, Матвеев. Вы лучше у нас в Покровских казармах спросите, там — разом! Хоть роту, хоть целый батальон.

Подбельский покачал головой.

— Мне только и не хватает отправиться в Покровские казармы. На полдороге к ним все и случилось, возле Чистых прудов. — Он помолчал секунду, решительно прибавил: — Ну хорошо, товарищ. Спасибо за поддержку. Стойте тут крепко!

Он миновал часового. Сошел с крыльца. Наступавшие сумерки умерили жару, но воздух был душный, пахло пылью и, похоже, липовым цветом, — наверное, этот запах несло ветерком с недалеких бульваров. Решил идти в противоположную сторону, чтобы Кривоколенным переулком выбраться на Мясницкую, и там уже рядом — Милютинский.

На начальника караула, так решительно не признавшего над собой никакой власти, он уже не сердился. В сущности, это даже хорошо, что тут, на телеграфе, все так спокойно и надежно, он ведь сам хотел спокойствия и надежности. Но автомобиль! Автомобиль и судьба шофера не давали покоя, и как бы умноженная болью в ноге, росла досада, что ничего еще не сделано, чтобы сбить спесь с тех разухабистых матросов. Разговоры с Матвеевым, а потом с милым этим старым товарищем Цыгановым отвлекли от важного: лучше было подняться наверх, поговорить с начальником телеграфа Тимаковым, проверить, появились ли Ермоленко, Лихобабин ему на поддержку… Разве что в разговоре с Цыгановым пришла дельная мысль отправиться в Милютинский переулок, на Центральную телефонную станцию, — Николаев уже должен быть там, а латыши не ослушаются, небольшой отряд из них можно будет послать к «Прогрессу», чтобы отбить этот чертов автомобиль!..

Ушибленная нога разошлась, не так сильно ныла, но он чувствовал, что устал, шагал все медленнее. Иногда встречались прохожие, но все-таки кругом было пустыннее, чем обычно, это бросалось в глаза. Интересно, как быстро обыватель чует, что в городе неладно.

Он шел и прикидывал, что сейчас происходит в Кремле. Экстренное заседание Совнаркома, наверное, уже закончилось. Подвойский и Муралов стягивают войска… Но что мятежники? Выстрелов до сих пор не было слышно. Может, все начнется завтра? И вот еще что важно: удалось ли Николаеву выключить Центральную? Лишить мятежников телефона — это много, очень много, это значит разобщить их. А с разобщенными будет легче покончить.

Он пересек Мясницкую, миновал церковку Евпла на углу, обрадовался, когда услышал, как говорит часовой за решеткой железной двери — с твердым латышским акцентом.

Николаева он нашел наверху, в кабинете главного инженера станции. Попереживал за него, выслушивая, как пришлось освобождаться от караула левых, по, главное, как он и приказывал, станция была уже вся выключена, а телефоны по его списку «оживлены». Ленин по вызову отвечает сам, первое, что он потребовал, — дать ему возможность иметь связь со штабом Московского округа, и теперь, наверное, к Трехсвятительскому уже подходят войска.

Командир латышских стрелков живо отозвался на просьбу отправить отряд к «Прогрессу»; через несколько минут в открытое окно послышался гул мотора — это выкатился из ворот станции один из грузовиков.

Время потянулось медленнее. Николаев выходил в залы проверить, все ли там в порядке, возвращался, молча усаживался за стол, потом снова выходил. Наконец грузовик возвратился. Подбельский нетерпеливо поднялся навстречу рослому латышу, но тот, деловито козырнув, сообщил неутешительное: ни автомобиля, ни шофера на указанном месте не оказалось.